Heulog

Тому, с какой горячностью Чигири целует Кунигами, могут позавидовать герои романов — им такая страсть и не снилась. Его пальцы впиваются в волосы Кунигами и беспорядочно оттягивают, словно в попытке вырвать их с корнем, бёдра сжимают его талию почти до синяков. Кунигами только успокаивающе ведёт ладонями по его лопаткам, болезненно уравновешенный, но его губы двигаются навстречу, и его позвоночник выгибается негой. Эта их тягучая романтика настолько сладкая, что почти зубы сводит. Больше. Чигири хочет больше. Ему всегда хотелось, не так ли? С момента, когда их взгляды пересеклись в самом начале, и даже сейчас, даже сейчас, когда он уже запомнил, как выглядит трепет век Кунигами, как хмурятся его брови, как краснеют кончики ушей. Это карта, все автострады которой сходятся в одной точке, и эта точка здесь, прямо здесь и сейчас. — Не спеши, — выдыхает Кунигами ему в губы, и пусть его дыхание горячее сотни свечей, Чигири словно прыгает в прорубь. Он сглатывает волнение и слабо кивает. Но стоит ему вновь зажмуриться, и мир вокруг ускоряется. Его сознание достигает второй космической скорости, и все приземлённые мысли остаются далеко позади. Это его нисколько не расстраивает. — Не могу, — бормочет он, на миг отрываясь. Целует Кунигами в уголок губ, в щеку, в кончик носа, в родинку на переносице. Глупые чувства, блестящие, как мыльные пузыри, заполоняют его грудную клетку. Это сияние солнца, это — радужное ликование. Настолько ему несвойственное, что любой человек, услышь он об этом, расхохотался бы. Но Чигири плевать, Господи, как ему плевать. — Не могу, не могу, не могу. Кунигами знающе щурится, он ведь всегда был догадливым, но ничего не говорит, он ведь всегда был и тактичным. Вместо, он кладёт ладонь на шею Чигири, и кончики его пальцев надавливают на затылок с такой небрежностью, что на миг Чигири задыхается. Тепло чужой руки распространяется по всему его телу, сжимает сердце и опускается к низу живота. Он не переживёт это. Он точно это не переживёт. Кунигами проницательно улыбается, и хотя красноречивое «принцесса» остаётся не озвученным, Чигири улавливает это краем слуха. Он не обижается ни на миг. Люди часто подшучивают над его внешностью, над тем, что черты его лица слишком мягкие, над тем, что его волосы слишком длинные. Над тем, что он «слишком». И Кунигами, и он тоже, но когда «принцессы» и «неженки» выскакивают из его рта, они не жалят, не пронзают иглами, — нет, его слова оказываются мягкими и ласковыми. Чигири ещё никогда не слышал подобного в свой адрес, и разве это настолько удивительно, что его это покорило? Разве это чудо? Он хотел бы откинуться, вытереть губы рукой и пробормотать «ненавижу тебя», он хотел бы превратить свой взгляд в испепеляющий луч, хотел бы всё на свете, но Кунигами наклоняется и целует его в шею, почти под челюстью, и он такой нежный, такой осторожный, чтобы Чигири, ох, он ведь и впрямь «неженка», чтобы Чигири точно остался доволен. Что это, если не божья благодать? Чем он заслужил такое счастье? Чигири сжимает кулаки сильнее и тянет Кунигами на себя. Мысли в его голове путаются, как тысяча клубков Ариадны, и все пытаются найти выход в лучшее место. Все оказываются в аду. — Я не разобьюсь, знаешь, — шипит он в отчаянии. Кунигами хмыкает ему в шею. — Ты бы ещё перчатки надел. Всё со мной будет в порядке, говорю. Кунигами застывает. На миг он задумывается, и кончики его пальцев слабо постукивают по шее Чигири. Он сглатывает. Что значит это молчание? Зря он сказал это? Чёрт. Но, вопреки его худшим предположениям, Кунигами не смеётся над ним, и не уходит в отвращении. Нет. Он смотрит на Чигири снизу-вверх, с обожанием, которое могло бы посоревноваться с количеством океанской воды. С таким обожанием, что в нём можно захлебнуться. — Ты сам попросил. Миг, и его ладонь сжимается. Другая сильнее давит на бедро Чигири, и его охватывает дрожь. Но затем случается лучшее — вместо мягкости губ Кунигами, его шеи касаются зубы. И это. Просто. Восторг. Когда зубы зажимают его горло, когда ладонь стекает по его плечу и с властностью, такой спокойной и уверенной, ложится на его бедро, Чигири бесстыдно стонет. Этот контраст, пылкий и одновременно остужающий, почти сводит его с ума. Почти, но не совсем — малая часть его разума всё ещё борется за видимость контроля, борется, но это проигрыш, абсолютное поражение. И, как сотню раз до этого, Чигири ничуть не жалеет.