Коты и Драконы

Это абсурд, враньё: Череп, скелет, коса. "Смерть придет, у неё Будут твои глаза"

***

– Дынный ликер, ананасовый сок, чайная ложка свернувшихся сливок — Напевает громким и нескладным голосом Чума в голубом платке, из-под которого озорно выглядывает массивная золотая серьга — прямо цыганская версия "Женщины с жемчужной сережкой". В руках у него две огромные бадьи: замусоленная бутылка, измазанная в белой краске, литрашка сока. А перед коленями, обернутыми пледом, штук двадцать пустых стаканчиков, которые местные гордо называют «стопками». – И чё это за порнография? — Добавляет гнусавым голосом Вензель, готовый раскладывать погнутой ложкой сверху густую белую жидкость. Нос у него зажат прищепкой для белья, ведь вонь от сливок, скисших три дня тому назад, стоит знатная. Его темные волосы завязаны в неаккуратную гульку, прикрытую черным платком — в тон подводке вокруг «стеклянных» глаз. – Коктейль "Сперма аллигатора" — Задорно отвечает Чума, одновременно откупоривая обе крышки большими пальцами, изогнутыми и узловатыми, и начинает потоком разливать содержимое по стаканам. Половина, разумеется, проливается мимо, и мне остается только радоваться, что кто-то надоумил их поставить всё это дело на поднос, позаимствованный из столовой. – Блять, Чума, я щас блевану — В плечо блондина, торчащее из ворота неестественно огромного для него свитера, прилетает что-то, напоминающее свернутые носки. Шекспир в широкополой шляпе с пером, с мордой зеленой, как будто его сейчас действительно вырвет, кидает на него возмущенные взгляды, отрываясь от увлекательнейшего занятия — разливания по бутылкам водки и апельсинового сока, которые должны были сыграть заменой коктейлю "Отвертка". Немой, в желтой косыночке, позаимствованной у Чумы, никакого внимания на перепалку не обращает, и продолжает закручивать бутылки. Не зря всё-таки блондин этот стеклянный мусор по комнатам и коридорам собирал, как барахольщик последний, пригодился-таки. – Ты бы ещё антифриз в огурце намешал — Усмехается Змей, стоящий на стремянке в отдалении комнаты. В руках у него край гирлянды, которую Чума с Шекспиром делали всю ночь, и было бы просто неуважительно теперь ее не повесить. На седой голове красная повязка, то и дело съезжающая на правый, слегка травмированный глаз. – Если тебе удастся добыть огурец, сделаю специально для тебя, дорогуша — Чума игриво цокает языком, закончив с разлитием, и одним глотком выпивая остатки ликера и сока. Даже кашлем не заходится, только дёргается разок, отчего вся груда амулетов, колец, ожерелий и бус, развешенная по его шее, рукам и распиханная по карманам, разом звенит, — и я уже не удивляюсь тому, что второй его кличкой в детстве было "Бубенец". – Я надеюсь, в этом году никто не будет экспериментировать с "Бюстом Папы Римского" — Многострадально выдыхает Мотылек, высунувшийся из своего кокона-гамака, расположенного под самым потолком, чтобы помочь Змеюке прицепить гирлянду из каких-то тускло загоравшихся шариков. – Как раз для тебя сейчас мешаю — Гаденько усмехаюсь, продолжая взбалтывать литровую бутыль с напитком, — гадость сущая. Коктейль — дрянь полнейшая, ещё бы, смесь домашнего вина, водки и ещё кучи всего, например, перца и кардамона. В прошлую Ночь Сказок Мотылек выпил четыре стопки, и потом блевал всю ночь. Разумеется, я не могу не подшутить над ним в этой ситуации. – Багира, ты гадина! — Мотылек размахивается, свисая из Кокона, и швыряет в меня отлетевший от гирлянды шар. Кокон, — до чего же удивительная вещь, вряд ли у кого-то ещё в Доме под потолком висит гамак. И вообще, комната у нас во всех смыслах уникальная. Матрасы сдвинуты в центре, заменяя и кровать, и стол, и стулья. По бокам многочисленные комоды, шкафчики, светильники и в целом всё, принадлежащее Чуме, барахло. У окна две двухэтажные кровати, внизу которых впрочем никто никогда не спит, и где свалены позаимствованные из других стай подушки. В одном углу от коридора — мастерская Немого, со сваленными в кучу инструментами, в другом — часть ботанического сада Змея, проросшего сквозь стену к нам, и его же террариум для Ба. Где-то на окне мольберт Могильщика и доисторическая печатная машинка Шекспира. На потолке, помимо кокона, две широких деревянных балки, со свисающими разноцветными лентами, на которых висят все, кому не лень. – Ну давайте, ещё пиздиться тут начните — Как раз с одной из таких балок свешивается, прикрепив один из концов гирлянды, зацепившись коленями за ту, самое яркое и, без сомнения, самое прекрасное существо из всей нашей наистраннейшей комнаты. Босые ноги, джинсы, в которых дырок больше, чем ткани. Широкий пояс с шипами, из-под которого торчат выпирающие тазовые косточки, оголившиеся из-за висения вниз головой. Сползшая вниз майка с разрезами, тяжелая, замусоленная кожаная куртка с металлическими шипами на плечах, черный платок с красным кошачьим глазом, закрывающий жуткий шрам на шее. И, разумеется, та деталь, из-за которой его узнавали абсолютно все в Доме — яркие, словно зарево пожара, рыжие волосы. – Он первый начал! — Оправдывается Мотылек, сталкиваясь с хмурым взглядом Рыжего, впрочем, слушать его совсем не хочется. Всё сознание сосредотачивается на одном только нём, ужасающем и прекрасном. Тонкие брови веточки, сведенные домиком, коротко остриженные и сбритые на висках волосы, —непокоренное пламя, — изогнутые в презрительной усмешке тонкие губы, и непробиваемый, звериный взгляд — волчий, как его называет Чума. От подобного зрелища тяжело оторвать взгляд, стоит самим увидеть, чтобы это понять. – Не парься ты, рецепт в этом году поменяли — Произносит Рыж в сторону рукокрылого, но смотрит-то на меня. Этот взгляд ни с чем не спутаешь — шафрановые глаза словно в кошачьем прищуре давят, заставляют всматриваться всё глубже и глубже, погружаться в бездонные песчаные омуты. И чувствуешь этот взгляд, откуда бы он ни шел, даже со спины, даже в темноте, откуда его хозяин предпочитал выходить в самый неожиданный момент, словно громадная кошка. Рыжий вообще во всех смыслах похож на этих существ больше моего, но кличку ношу всё равно я. – Только если наш великолепный вожак об этом не забыл — Чума с усмешкой толкает меня под локоть, тем самым выводя из легкого транса, и намекая, что я уже слишком долго и не скрываемо пялюсь. Отвечаю ему легким пинком под задницу —единственная культяпка слишком занята для того, чтобы ей ещё колошматить каких-то идиотов вроде него. Вторую я благородно пожертвовал на роль держателей для бутылок, вернее, Немой просто прибрал ее к рукам. Вообще, мои грабли пользовались огромным спросом и в самых разных ситуациях, как-то раз ей даже крысу приманивали. Одному мне толку от них по большему счету никакого. – Вечно ты мной недоволен, Багира — Блондин строит грустное выражение лица, залезая обеими руками под матрасы — в один из многочисленных собственных тайников. Наверняка выудит сейчас очередной «секретик», какой-нибудь отвалившийся крысиный хвост, который обязательно пригодится в одном из его безумных коктейлей, которые пьют, если не знают больше историй. – Считаю это достойным поводом для тоскливой песни — Продолжая говорить страдальческим голосом, он выуживает потрепанную, когда-то бывшую розовой, укулеле, а теперь же обклеенную всеми возможными наклейками, стикерами, и даже исписанную автографами выпускников прошлых лет. Завидев это действие, Мотылёк прячется назад в свой кокон, Змей демонстративно зажимает уши пальцами, а Вензель с Шекспиром морщатся практически одновременно. Рыжий едва не наворачивается с балки, но успевает вовремя ухватиться за ленту и спуститься по ней на пол. Скукоживаюсь даже я — один Немой остается безучастным, которому, в целом, этот ужас услышать не дано. – Поют все — Хитро улыбаясь, предупредил Чума, ставя пальцы на гриф и выдавая первый аккорд, в достаточно мажорном ладу, и постукивая себе в такт по корпусу. –Сказок ночь, волшебная ночь, Таинств, легенд и мечтаний, Сказок ночь, волшебная ночь, Время для самых серьёзных желаний– От сердца к голове начинает идти противное до чертиков тепло: всеми фибрами души ощущаю, как обстановка вокруг меняется. Лица разглаживаются, морщины пропадают, желание петь поднимается по горлу, начинаясь где-то в желудке и заканчиваясь в корковом слое мозга. Некоторые особо удачные сочинения Чумы, как, к примеру, эта песня, нашей стае очень даже нравились, как собственно и всему Дому. Их начинали петь незадолго до ожидаемых событий и торжеств, они переходили шепотом с уст на уста и получали наибольший размах, когда блондин брал в руки свое укулеле. –Движется круг, время летит, Луна к горизонту не клонится, Каждый свою легенду хранит, Но от глаз Дома она не скроется...– На своей любимой части к задорному голосу Чумы присоединяются Вензель и Мотылек, показавший морду из гамака. –Друг, слушай сюда, Пей ты до дна, В бутылках всё еще пенно. Пока есть луна, Пока есть свеча, Мы будем сказки слагать непременно!– Даже Змей, презрительно относящийся ко всей этой «творческой самодеятельности», начинает напевать, и его грубоватый прокуренный голос выступает самым ярким контрастом к нежной мелодии укулеле. И, несмотря на общую нелюбовь к песням Чумы, вся комната волей-неволей начинает вливаться в песню. Поет даже Немой, вернее свистит в такт, Шекспир отбивает ритм, даже Рыжий, решивший разгрести завалы на полу, подпевает незатейливой мелодии. И даже я вдруг замечаю, что начинаю петь — с таким-то текстом и удержаться, нет, это точно и однозначно не-воз-мож-но. –Сказок ночь, волшебная ночь, Таинств, легенд и мечтаний, Сказок ночь, волшебная ночь, Время для самых серьезных желаний!– Заканчиваем хором, единой нотой, и, кажется, весь Дом слышит нас, и стены трещат, и валятся потолки. Только что вернувшийся с обеда Могильщик, застывший в дверях, начинает разворачиваться и выезжать из комнаты. Все дружно смеемся, заливаясь хохотом, и никаких проблем в этом мире не существует, пока мы такие — юные, счастливые и свободные.

***

между старых обшарпанных серых домов мы смогли обрести безмятежность я тебе никогда не скажу про любовь но храни мою чертову нежность

***

Темно. Вокруг слишком темно. Не люблю темноту, хотя у нас она — частая подруга. Темно, несмотря на то, что посреди матрасов горит большой светильник, и на каждом шагу свечи стоят, и закладка в мусоленном блокнотике Шекспира светится. Сумрачно. Напряженно. Таинственно. В ночь сказок даже простая затемнённая пятая комната становится царством драконов, монстров, оборотней, вампиров и прочих героев легенд и рассказов. В комнате полным-полно народу, забились, как крысы или тараканы во все щели, и сидят, обернувшись пледами, запасшись выпивкой и самокрутками. Уже не различаю, кто, какого пола, где и с кем. Неподалёку точно Чума с Немым, уж больно сильный запах моторного масла. Слышно тихое шебуршание Змея, наверняка, вместе с Лилией пристроились в одном из углов. Точно знаю, с правой стороны сидит, склонив голову над стаканом, Рыжий. Опираюсь на его плечо, стараясь избежать редких шипов на кожаной куртке. Слушаю. В магазине было полным-полно глаз. Большие и маленькие, с кошачьими и человеческими зрачками, голубые, красные, шафрановые и даже лиловые. Все буйство красок пестрело в нем, переливалось, искрилось, бросалось в сохранённое око и оставалось в сознании. Они стояли на полочках в совершенном беспорядке, и все, как один, смотрели прямо на меня. И до чего же удивительно разносится звук в эту ночь. Где бы ты ни сидел, слышно его будет на удивление четко, хорошо, даже если говорящий шепчет ради атмосферы. И сама по себе ночь необыкновенная. Дом замирает, застывает каждый его обитатель, каждый паук в углу или драная кошка в подвале. Никто не выйдет в коридор, не прогуляется до душевых, не залезет под крышу. Тихо и мертво кругом. Все словно чувствуют, что им до утра придется оставаться в выбранной комнате и стараются даже не шевелиться лишний раз. Лишь переходят по кругу бутылки, стаканы. Шуршат чьи-то наверняка грязные пальцы в тарелках с едой. Дотлевают сигареты и самокрутки. Догорают свечи, которые кто-то периодически снова зажигает, — Мотылек, наверное. В эту ночь наша стая старается на славу. Ещё днем соорудили целый склад самого разнообразного спиртного, от кисляще-острого «Перчика» до веселяще-пьяной «Норы белого кролика», и совершенно сносящего бошку «Бюста Папы Римского». По части выпивки у нас Чума — мастер, столько спиртного вывалил, что многие отродясь в глаза не видывали. А уж сколько разной полезной мелочовки, вроде сиропов, или настойки корня полыни, Змей из закромов искателя достал, — не сосчитать. Ну а для непьющих, — кофе или «Настойка Дьявола» на остром перце и томатном соке, без грамма алкоголя. – Хэй, пора передавать — Голос у Чумы пьяный и прокуренный. Сколько он выкурил, две с половиной, или все четыре..? Цифры, абстрактная штука… Как и время, часы, стук которых так сильно ему противен… Веществами нас исправно снабжал Мухомор, которому своя стая видимо в конец надоела. Избавиться от них он не мог, но вот прийти на ночь к нам, в Пятую, вполне. Да-а, в такие ночи кого только судьбой не заносит, впрочем, не брезгуем. Как хорошему вожаку, мне стоило бы следить за порядком... Только я никогда не стремился к эпитету «хороший». За дверь не ломятся, — ну, и ладно. Гремят стаканы. Звенят бутылки. Движется круг. Пытаюсь найти губами нашу самокрутку, одну на двоих. Всё тщетно. Да и вокруг темно, будто глаза выкололи. Наклоняюсь к Рыжику, в темноте, пока никто не видит, бодаюсь, как кошка, в плечо. – Багира, дорогуша, принимай — Незнакомо сиплый голос слева. Ненавижу, когда кто-то зовёт меня ласково. Такое позволено только одному человеку, да и тот скорее спрыгнет с крыши, чем назовет меня «дорогушей». Принимаю единственным из прикрепленных протезов протянутое — кажется, стакан с «Бюстом» вперемешку с соком. Отличное сочетание, самое то, чтобы проснуться с диким похмельем и головной болью. Отпиваю добрую половину, — горло начинает жечь, а на глазах выступают слезы. Едва не захожусь кашлем. – Эй, че там у тебя? — Рыжий наконец убирает от лица горящий фитиль, выпуская кольца дыма в потолок, как раз в Кассиопею. Интересно, и давно у нас на потолке кто-то люминесцентной краской это вытворил. – Бюст Папы. Если только закурил, лучше не стоит — Вопреки своему же совету вдыхаю из косяка, зажатого у него меж пальцев. Случайно касаюсь губами подушечек тех. Черт его разберёт, что Мухомор в них запихивает, но кроет моментально. Кассиопея перед глазами пляшет, кляксы, заменяющие в ней звезды, выстраиваются передо мной в удивительный хоровод и корчат рожицы. В забвении показываю им язык. Сбоку закашливается Рыж, и приходится подать ему стакан с соком и льдом, без примесей. – Дрянная штука — Тот отпихивает выпивку куда подальше, и поправляет меня на собственном плече. Мы сидим, кажется, боком к основному светильнику, прислонившись к сдвинутым матрасам. Поворачиваю голову, чтобы не зайтись смехом от рож Кассиопеи, и вижу лишь скрипку, пляшущую в пламени. Огненную, яркую, с длинной ивовой ветвью вместо смычка, тоже горящей. Хочу уже крикнуть об этом, но становится лень до невозможности. Отпиваю сока. Где-то сбоку должно быть пиво. Пол под ногами плавится и провисает, словно бы он из воска, а я раскаленный металл. Вы говорите, я — демон? Так и есть, со мною вам не видать удачи, навеки моё тело — зло и месть. Для демона не может быть иначе... Чем я заслужил судьбу несчастного изгоя?! Постоянно доставать себя вопросом: Кто я?!! Мысли, что я демон, часто выжить помогали. Люди же повсюду так меня и называли... История про демона совершенно не трогает, хотя образ молящегося, и, отчего-то, под луной, рисуется хорошо. Кассиопея перед глазами перестает плясать. Смотрю вперед, и, кажется, словно вместо предполагаемых рук у меня крылья, и вот-вот взлечу ей навстречу, размахивая ими, как большая птица. – Багира... хэй, Багира... блять, очухивайся... — Не сразу понимаю, что обращаются ко мне. Настолько кроет, что и кличку-то свою забыл. Поворачиваюсь на источник шума, с удивлением понимая, что меня уже давно трясут за плечи. Рыжий. С неестественно расширенными зрачками и сжатыми в напряженную полоску губами. С парой капель на подбородке. Подаюсь вперед и слизываю те. – Господи, это был последний твой косяк — По нему видно, что он хотел бы оттолкнуть меня. Но не отталкивает. Смотрит только напряженно и водит ладонью по задней стороне головы. Откуда-то протягивают стакан с емким «это точно подмогнет». Пью, не задумываясь, и почти сразу выплевываю — редкостная горькая гадость, и это я его ещё проглотить успел. – Бля, че это?! — Возмущено пялюсь на стакан. А Рыжий, будто бы не обращая внимания на мои плевки и истязания, допивает остатки. И корчится. – Кин-дза-дза — Следует немногословное объяснение. – Ну или водка, лимон и перец. Давайте очухивайтесь, вы следующие — И действительно приходится проснуться — горло нестерпимо щиплет. Пытаюсь на глаз в этой кромешной темноте найти хоть что-то, напоминающее запивку, проще было бы сделать это наощупь, только щупать нечем. Благо, рядом есть Рыжий, который сует что-то под нос, и я пью, не думая. Потому что он не отравит, не подшутит, не поиздевается, — никогда. Потому что он — Рыжий, и этим все сказано. Защитник справедливости, главный хулиган Дома, такой трогательный и ранимый в душе Рыжий, который не может побороть в себе комплекс неполноценности, и не надо говорить мне, что в Доме все — так или иначе неполноценные. А даже если и так, он — самый целый из нас. – Эй, дурында, мы следующие — Поворачиваюсь на голос. Рыж сидит, поджав колени, протягивая к моему лицу стакан, и щурится, стараясь не смотреть на свет. Не знаю, что этому способствует, выпитое, выкуренное или просто сама атмосфера ночи, вот только он кажется каким-то необыкновенным и красивым. Вернее нет, красивым он казался всегда, сейчас просто как-то по-новому, с другой стороны. Спокойный, щурящийся от тепла и исходящего со всех сторон расслабления, погруженный в эту нирвану — я готов отдать всего себя на растерзание, если он будет таким хотя бы половину своей печальной жизни. Совсем не такой, как в повседневном своем амплуа. Нет, Рыжий в драках — зрелище, которое нужно увидеть хоть раз в жизни, — восьмое чудо света. Обычный нож, самый простой клинок в его руках — оружие ярости. Нет ничего восхитительнее этого танца с пламенем, в который он вступает каждый раз во время бойни. Настоящий бог войны, бог мечей, исключительно мой пламенный бог, единственное оставшееся в прогнившем мире счастье... Круг переходит как-то неестественно медленно, а я уже чувствую тот странный холодок по спине, который воцаряется каждый раз, когда тебе не терпится начать рассказ. Наконец, недогоревшая желтая свеча попадает ко мне в руки. Вернее, берет-то ее Рыжий — сам не хочу запачкать культяпку воском, но какая к черту между нами разница. Мы — единый организм, целое и неразделимое, соединенное кровью и плотью, или как там пишется в романтических бульварных рассказах. Впрочем, откашлявшись, начинаю: –Позабытые стынут колодцы, выцвел вереск на мили окрест. И смотрит он, как катится солнце по холодному своду небес, теряя остатки тепла. Цвета ночи гранатные склоны, цвета крови сухая земля, и янтарные очи дракона отражает ледяная поверхность щита.– В горле сохнет. Образ дракона рисуется в голове сам собой. Горделивый высокий силуэт, распахнутые широкие крылья. Матовая, кирпично-красная кожа-чешуя, широкие ноздри со струйками дыма, и полуприкрытые глаза... чего стоили одни его глаза... – Ведет рыцарь свою битву уже сколько лет. Как жестоко, положив на это свою судьбу, он воюет — в доспехах, шлеме, с мечом. Сколько людей переходило ему дорогу, и как беспощадно лишал он их жизни — ради одного, — найти его, найти цель своей войны — своего дракона...– Перед глазами невольно мелькают воспоминания… Сам не понимаю, но я всегда знал, — что мне нужно отыскать здесь, в Доме, «что-то», или кого-то… он тянул, он звал меня из рисунков на стенах, каждую ночь, каждый поход туда, в Изнанку — я бегал по лесу, марая лапы, словно вынюхивал кого-то… И сам не знал, кого и зачем. А потом — настала Самая Длинная Ночь. А потом — услышал вопли из ванной. А потом — увидел его. Задыхающегося, запыхавшегося, с двумя клинками в руках — с истинно завораживающим выражением янтарных глаз. И кровь казалась темно-багряным, липким туманом на его плечах. И бездыханные тела на полу казались мешками с солью. И лунный свет за его спиной будто бы складывался в силуэт крыльев. А потом — я нашел...нашел своего Дракона… – Упав на колени, погрязши в свои беды и печали, обо всем рыцарь рассказал дракону — раз не смог сразить мечом, решил исповедаться словом. Тогда тот гордо прорычал: «Я сам тебя завоюю». И, закинув на плечи, битву рыцаря прервал… — Рассказывал, не отводя взгляда, оторваться не мог — разве кто-то вообще смеет избежать этот горящий шафран, песчаную бурю во всем своем немом великолепии… Если кто и может, — но не я, не пропавший «рыцарь», который шел, чтобы убить — а по итогу готов весь мир к нему в ноги положить, отдать на растерзание... Я, — пропащий, пишущий последние строки кровью с языка, готовый вылизывать ему шрамы на позвоночнике... Я, — просто влюбленный идиот, да, — это я... Кто-то протягивает стопку, ободряюще бьет по спине — легенда хорошая, проникновенная. Все вокруг начинают тихо переговариваться — обсуждать. Пью залпом — может хоть так пропадет ощущение мертвого груза, повисшего на сердце. От очередного глотка и кроет, и щиплет, и из всех щелей льет, и даже не могу понять, слезы, сопли или кровь — без разницы. Даже утереть нечем, протез кто-то отвертел под шумок. И черт с ними, из комнаты не вытащат, а мне сейчас явно не до сохранности собственных вещей и собственного достоинства. Картинка мира перед глазами трясется. Едва нахожу силы поднять глаза — опять в светильнике горящая скрипка, сил нет больше на нее смотреть — рушусь лицом в колени. Кто-то накидывает на плечи плед... Зачем?.. Ну, и к черту. Отползти в угол, зарыться носом в колени и думать дальше, вспоминать настоящее окончание легенды, а не то, что моё трусливое нутро решило выдать миру. Сейчас бы только…только…не уснуть… – Ты чё, вырубился..? — Сипящий голос, теплые руки, дергающие меня за плечи… Такая смешная ситуация, а ему даже хватает мозгов на шутки. Ухмыляется, и подбадривающе хлопает меня по плечу: – Бери бухло и пошли наверх, а то че-т ты скис тут весь. Покантуемся вдвоем пару часиков — – Как я залезу то..? — Ещё б я тут не скис, когда меня сначала изводят на эмоциональное дно такими шикарными глазами, а потом поят дерьмом каким-то. Протез искать в темноте не хочется совершенно, как и прерывать Шекспира — больно у него рассказы хорошие, я б даже сам послушал, будь я в здравом духе. – Культяпки-то спиздили — – Да я тя втащу, че тут — Шмыгает носом, хватая с подъехавшего подноса стопку и выпивая. Берет пару бутылок, распихивая по карманам, без спросу хватает меня за осколки рук, помогая подняться. По стеночке идем к кроватям. Рыжий, как относительно целый, спит на верхней полке, завесив свое спальное место одеялом. Только мне иногда туда доступ есть. Комната полна народу, и идти нужно крайне аккуратно, чтобы не наступить на чью-либо конечность. Кому-то всё-таки случайно попадаю по пальцам — слышится недовольный вскрик. Наконец, подходим к кровати. Исчезновение двух персон из громадного круга не так уж и заметно. Только Змей хитро усмехается в своей манере нам вслед, и Чума хватает за подолы штанин, пытаясь впихнуть очередные два стакана. Остальным и вовсе дела нет. Ночь сказок тем и хороша, что растворяешься, исчезаешь в ней. Пропадаешь среди всего многообразия тихих голосов, скрипов колясок, кашля и ругани, теряешься в ногах, руках, головах или даже крыльях. Становишься частью какого-то одного огромного организма, и всем уже абсолютно наплевать, чем занимается каждая его малейшая клеточка. Механизм поднятия прост, как швейцарские часы, без помощи чужих рук его не выполнишь, особенно, когда своих нет. Рыжий забирается по корявой лесенке, ловко перебирая по ней руками и ногами, — откидывает занавеску, и одним прыжком падает на пружинящий матрас. Завидую иногда его ловкости и прыткости, как не посмотри на потолок — озорная рыжая обезьянка скачет по балкам, или ловко перепрыгивает с одной на другую. И не подумаешь, что он всё детство в Могильнике провел. Поднимаюсь на первую ступеньку, вытягиваю культяпки в сторону. Рыжий ловко подхватывает меня под плечи и тащит вверх, пока поднимаюсь по ступенькам. К концу лестницы как всегда начинаю выскальзывать —силёнок у него не хватает меня до конца втянуть — падаем оба на матрас, он спиной, а я сверху, обязательно стукаясь головой о верхние перила. – Ну, и чё ты на мне развалился? — Он пытается высунуть руку, задергивая шторку. Интересно, это бутылки звенят у него карманах, или просто у меня в голове звенит? Поправляюсь на нем, ерзая, как червяк — но сдвигаться и не думаю: – По твоему лицу не похоже, чтобы ты возражал — – Да те просто херово видно в темноте — Рыжий хмыкает, тыкая мне пальцами в бок, чтобы слез. Боднувшись разок головой в плечо, переваливаюсь на спину. Ноги приходится поджать — кровать достаточно мелкая, пятки уже не влезают. На дощатом потолке чего только не виднеется. Там и надписи, и карандашные рисуночки, и даже плесень, которую тот иногда линейкой соскребает. Поверх нее парочка нарисованных звезд, кажется, догадываюсь, кто намалевал на потолке Кассиопею. Усесться даже не пытаюсь. Потолок тут низкий, потому именно «сесть» не получится — только если опереться скрюченной спиной на стену. Рыжий бесцеремонно вытряхивает карманы прям на матрас и примятую подушку — чего там только нет. Две бутылки чего-то не сильно крепкого, но точно алкогольного, фантики от конфет, нож-бабочка, мой пропавший второй носок... Следить за этим списком надоедает — к тому же, Рыжий более приятная картина. На него, приподнявшегося и сосредоточенно разделяющего свое добро на кучки, смотреть можно вечно. Сползаю на край подушки, глядя на него снизу вверх, трусь лицом о бок, нахально залезая носом под футболку. «Нормальные люди так не делают» — иногда подобные мысли мелькают в голове, хотя понятие «нормальности» здесь совсем уж странное. – Гляди, что нашел — Наконец, разгребая все свои завалы, и, распихав их по разным углам кровати (что только на ней не лежит!), с хитрющим выражением лица, Мо поворачивается ко мне. В одной руке у него сигарета, обмотанная чем-то зеленым, с целым фильтром, а в другой зажигалка фасона «под металл». – Это..? — Толком свой вопрос задать не успеваю — Рыжий засовывает сигарету кончиком меж губ и поджигает. Дым бьёт по горлу, жжет ноздри. Сразу же выдыхаю — словно туман на кровать опускается. Черт его знает, что это, но торкает получше экспериментов Мухомора или «Норы белого кролика». – Змей с Наружности приносил, говорит, дорогущие — Шань поясняет, убирая сигару, и затягиваясь той. Выпускает дым мне в губы кольцами. Смеется отчего-то. И сам улыбаюсь, заслышав это, похрипывающее, похожее то ли на скрип дверных петель, то ли на крики чаек. Мо закидывает на меня ногу и пододвигается ближе, вновь передавая сигару. И ничего вокруг не остается, кроме дыма и его шафрановых глаз. – Что в них напихано? — Сам не замечаю, как сигарета оказывается скуренной, а фитиль потушенным. Прижимаемся спиной к торцевой стене, и, кажется, будто комната вокруг становится все меньше и меньше, а кровать, наоборот, — увеличивается. Голосов за занавеской не слышно, свет внутри не горит, словно мы остались одни не только в комнате, но и во всем Доме. – Не ебу — Рыжий пожимает плечами, и я правда не знаю, когда мы оказались настолько близко, что я прижимаюсь лбом к его и вижу забавный маленький шрамик на кончике носа. Провожу по нему кончиком языка, и в ребрах зажигается приятное чувство осознания, что любого другого Рыжий бы убил за подобное. Но сейчас он только пилит меня неестественно расширенными зрачками, пальцами зарываясь в густые волосы... Знал бы он, насколько это приятно, когда подушечками пальцев проходятся по коже головы, массируют корни волос, сжимают затылок... Я бы хотел уметь также. – Эй, Тянь — Реагирую не сразу — в Доме кличка заменяет тебе имя, и отзываться на него моментально становится проблематичным. Рыжий мое имя узнал случайно, да и использовал редко. Но если всё-таки до такого доходило, значит хотел что-то важное донести. – А...чего? — Поднимаю на него глаза и не понимаю, как вообще у меня получается выживать рядом с ним, таким прекрасным, растрепанным, с тронутыми алым скулами и пробирающим, прямым, как струна, жестоким, как клинок, взглядом. Не могу найтись среди странных мыслей, — одна чудней другой. Хочу целовать его до потери пульса — в этом вроде ничего удивительного. Хочу зацеловать каждый миллиметр кожи, хочу вылизывать любой малейший след, хочу тонуть в его шафрановых глазах и соленом аромате кожи — хочу-хочу-хочу-хочу — и это странно. Хочу, чтоб срывался на стоны и едва ли не крики, когда прикусываю нежную кожу на бедрах, — совсем уже неправильно, крышесносно. Хочу, чтобы ему этого также хотелось — и это уже грань безумия. – Дракон. Ты нашел его здесь..? — Ведет носом по кончику моего, взгляд съезжает на сухие губы. Рыжий облизывает их на морозе и на ветру, особенно, когда мы ездим на море, и соленый воздух бьет своей свежестью в ноздри. Он обкусывает их, когда нервничает, а еще прижимает кончик языка к верхнему небу, когда сосредоточен. И только к моим губам прижимается так, словно они для него — панацея. Последняя надежда. – Да... но, к сожалению, я не знаю его имени… — Где-то за гранью сознания чувствую, как мы слепляемся в один большой комок из двух человеческих тел —душой-то ведь давно едины. Вжимаюсь телом в него, трусь, пытаюсь то ли поднять, то ли опустить ноги. Рыжий вдруг переворачивается, вальнув меня на спину, оказывается сидящим сверху. Елозит, устраиваясь поудобнее, и падает на локти прямо над лицом, выдыхая в губы: – Мо Гуань Шань... Твоего дракона зовут так… — Это не первый наш поцелуй. Но если бы мы были в какой-нибудь романтической драме, которые так любят Шекспир или Чума, — именно его бы назвали «первым». Потому что до этого я словно целовал его через маленькую щелку, сквозь замочную скважину. Врывался в губы, переплетал языки, лез им в дырку в десне от выбитого зуба — пытался стать ближе, отдаляясь с каждым движением. Теперь же всё ощущается так... правильно..? Словно звёзды за ворот нападали, словно дурацкая Кассиопея на потолке наконец перестала кружиться, и встала на место, словно виски в составе коктейлей наконец вправил нам головы... Похоже на сон, из которого не хочется просыпаться. И вроде всё тот же Рыжий. Всё те же сухие губы с привкусом меда, содовой и гари от сигарет. Все те же узловатые пальцы на моих висках, нависающее худое тело, — ребра у него торчат, как прутья, формируя клетку для сердца-птицы. Так же вжимается коленом меж ног, так же скрипит дно кровати. Хотя к черту, не Рыжий — Мо Гуань Шань. И губы уже кажутся приятно-прохладными, и дымом не пахнет, и шум голосов окончательно стихает. Только море и Мо, Мо и море за горизонтом, —ничего больше. Отодвинешь шторку кровати — и увидишь его, соленое и далекое. Пропали Дом, пропали состайники из пятой, пропали дурацкие воспитатели и законы... Только он. Он и, появившиеся из ниоткуда, крылья, заменившие руки. Сам не понимаю, когда успеваем избавиться от футболок, когда я поднимаюсь спиной к холодным дощатым стенам, когда начинаю целовать его, прикусывая кожу на ключицах, и тереться о впалый живот. Мо, мой крошка Мо, сидит сверху и закусывает собственное запястье, чтобы не сорваться на крики. Кажется, кто-то дергает за шторку, отгораживающую нас от реальности, но разве возможно сейчас это заметить? На запястьях, обычно скрытых напульсниками и браслетами, выступает пара капель крови. Успеваю сцеловать их быстрее, чем Рыжий, пачкая губы в алом. Справа от нас шумит утренним прибоем море. А слева все так же рассказывают сказки, но уже вряд ли о рыцарях и драконах… Ведь мы уже нашли друг друга, — а значит, и легенда подошла к концу...