девочка

За рулем Бентли никогда не сидел никто, кроме Кроули. Иногда каким-то взломщикам удавалось открыть дверцу и забраться на сидение, но только если у Кроули было особо игривое настроение и он хотел их попугать. Ни один воришка не дошел даже до того, чтобы повернуть ключ зажигания, и даже если бы дошел, Бентли бы не позволила незнакомцу сдвинуть её с места. Но она знает Ангела — почти так же хорошо, как Кроули. Тем более что Кроули сам благословил (или проклял, если быть педантичным) их на путешествие. Поэтому она трогается с места, и первое время рулит сама, обходя попадающиеся на пути машины, пока Ангел с любопытством осматривается в салоне с новой, водительской перспективы. Потом он спохватывается, бережно сжимает руль в ладонях (о, у него очень мягкие ладони, Бентли определенно нравится) и сворачивает с разделительной полосы в поток автомобилей, неспешно движущихся в одном с ними направлении. — Вот так. Мы едем по одной полосе и не создаем аварийные ситуации, да, милая? Это вопрос не из тех, которые предполагают возможность ответить отрицательно, но Бентли из вредности делает вид, что чуть-чуть сворачивает в сторону, что заставляет Ангела поцокать языком. — Я же знаю, какой послушной девочкой ты можешь быть. Не упрямься, — Бентли мысленно фыркает, но подчиняется. В глубине души, как и Кроули, она правда хочет быть хорошей девочкой, и не так важно, что для этого нужно, прорваться сквозь огненное кольцо вокруг Лондона или пропускать каждого автомобилиста, который хочет перестроиться прямо перед её носом. Ангел знает её, а она знает Ангела. Знает, что он не любит быструю езду и громкую музыку. Знает его любимые рестораны и театры, и каким одеколоном он душился в сороковые, и каким он пользуется сейчас. Знает фантомное ощущение его крыльев, заполняющих салон так плотно, что приходится приспустить стекла в окнах и выпустить воздух наружу, и что электрическое потрескивание его нимба заставляет дребезжать радио. Она видела его смеющимся и плачущим, испуганным и усталым, она слышала, как он спорит с Кроули, соглашается с Кроули, заставляет Кроули смеяться или яростно кричать, что он его бросает и это его последнее окончательное решение (в тот раз она даже почти поверила, что это взаправду; а потом было жаркое пламя, пожирающее книжный магазин, и мокрый Кроули, пачкающий сидения копотью, и пугающее осознание, что пассажирское место и вправду будет пустовать всегда— и потом всего этого не было. Апокалипсис-который-не-случился стал крайне смущающим переживанием даже для людей, а для Бентли, которой никто не удосужился объяснить детали, это так и осталось смесью кошмарного сна и затянувшейся злой шутки). Она знает про Ангела еще много всего из того, чего никогда не видела. Урывками: Кроули говорит много, но иногда начинает внутри своей головы, продолжает вслух и на середине переключается с воспоминаний о чудесном вечере в Венеции пятнадцатого века на уток или комиксы или угрозы цветам (цветы поселились в Бентли недавно, и она еще не смирилась с их компанией. Ей нравилось немного пугать их ночами, делая вид, что она может в любой момент стряхнуть их на дорогу, как собака стряхивает блох. Они отнимали слишком много внимания Кроули; но они были более приятными гостями, чем мухи или опарыши. Бентли было с чем сравнивать). Главное, что она знает (и не только она, но также рай, ад и каждый житель Сохо, у которого есть глаза и здоровый интерес к чужой личной жизни) — Кроули любит Ангела. («чертов ангел», рычал Кроули в сорок первом, прорываясь через усыпанный заграждениями и осколками бомб Лондон, «чертов проклятый четырежды драный адскими псами ангел, только посмей дискорпорировать, пока я еду, девочка, жми до двухста…» они еще не познакомились, но она знала это уже тогда) На выезде из города Ангел вдруг спохватывается. — Милая, да у тебя же кончается топливо. Нужно остановиться на заправке, потом будет негде! Бентли заправляли всего раз за ее почти столетнее существование, это не мешало ей ездить — она гордилась этим, как гордятся студенты-медики умением выживать на кофе и сигаретах, и свысока посматривала на другие автомобили, считая, что им не хватает силы воли. Но Ангел останавливается и уходит расплачиваться в кассу, а потом возвращается, заговорщицки подмигивая, с чем-то завернутым в салфетку в руках. — Представляешь, какое совпадение! Сегодня владельцу заправки подумалось, что будет хорошей идеей заказать вместо просроченных хотдогов десяток мягких шоколадных эклеров. Это шанс подкрепиться для нас обоих перед долгой дорогой! (Кроули очень, очень серьезно относится к правилу «никаких крошек в машине». Бентли рада, что ей не придется вступать с Ангелом в конфликт по этому поводу) Так что они подкрепляются: Бентли — медленно потягивая бензин через пистолет, вставленный в бак (это должно было произойти намного быстрее, но Бентли видела, как Кроули пьет вино, и просто копирует его, растягивая удовольствие), Ангел, присев на капот — аккуратно кушая пирожные. Это похоже на пикник, один из тех, которые устраивают иногда Кроули с Ангелом, только на этот раз Бентли не стоит на парковке в тенечке, а участвует в процессе. Другие машины подъезжают и отъезжают, и люди в них таращатся в окна, а некоторые приветливо машут или гудят в гудки, и Ангел всем улыбается шоколадными губами и машет в ответ. Это тоже приятно. Бентли знает, что она красотка, и она притягивала взгляды всегда, даже когда таких машин в Лондоне было много — потому что ни одна не блестела так и не оставалась идеально чистой в любую грязь и слякоть. Теперь подобные ей остались в музеях и частных коллекциях, и только она продолжает колесить по Лондону и округе, и будет продолжать, пока остаются дороги, по которым могут проехать четыре колеса. (на самом деле, когда таких дорог не останется, Кроули позаботится о том, чтобы прикрепить к Бентли сопло, декоративно пыхающее радиоактивным пламенем, и просто поднимет в небо чудом, но до этого остается еще чуть больше тысячи лет) — Как ты всем нравишься, — бормочет Ангел, поглаживая пальцами её капот (и это приятно, как если бы Бентли была кошкой и мягкие пальцы Ангела почесывали ее идеально точно под мордочкой). — Вы с Кроули всегда привлекаете внимание, ммм? Жаль, я не вписываюсь в ваш готичный ансамбль. Бентли мешкает, раздумывая над его словами. Она действительно очень, очень хочет быть хорошей девочкой, особенно когда дело доходит до одного конкретного Ангела (вся в Кроули, как ни крути), и если это может ему понравится, то — ей почти не требуется прикладывать усилий, чтобы по поверхности капота медленно растеклось пятно тартана. Конечно, она все еще в первую очередь девочка Кроули, поэтому тартан получается черно-серо-красным, но это что-то — и этого достаточно, чтобы Ангел восторженно ахнул и всплеснул руками. — Милая! Право слово, не стоит, я просто сказал… — пятно останавливается в росте, но не пропадает совсем, потому что она чувствует, что Ангел в раздумьях, и, да, он продолжает осторожно: — Как насчет чего-то более яркого? Она добавляет больше красных полос. Ангел качает головой. — Нет, не совсем то, что я имел в виду. Может быть… — он щелкает пальцами, и её пробирает мурашками (насколько может пробрать мурашками автомобиль) от ощущения окутавшей на мгновение ангельской силы (все-таки она девочка Кроули и значит более оккультная по своей природе, чем эфирная). — Ах. Вот так. Что скажешь? Она желтая. В ней никогда даже не было ничего настолько желтого, а сейчас она желтая целиком, от дисков до крыши, и это… Не так уж плохо, вообще-то. Но очень странно. Она бурчит мотором, немного растерянно и вопросительно. — А почему нет? — разводит руками Ангел. — Желтый такой красивый цвет! Цвет солнца, цвет меда, цвет сердцевин ромашек… Бентли совсем не уверена, что её можно сравнить с чем-то вроде солнца или ромашек, но если Ангел так хочет. Лишь бы Кроули не увидел. — И напрасно, — возражает Ангел. — Ему бы стоило на тебя посмотреть и задуматься. Мы ведь больше не… — он останавливается, подбирая слова. — Я имею в виду, нас больше не сдерживает корпоративный дресс-код. И, конечно, ему очень идет черный, но разве парочка ярких аксессуаров сделала бы хуже? Например, желтых. Под цвет глаз, — он снова поглаживает Бентли, теперь уже по блестяще-желтому капоту, и улыбается, сам как солнце и мед и всё хорошее; — Красивых, красивых глаз… Бентли щелкает дворниками. Ангел поджимает губы. — Снимает, — снова возражает он. — В магазине, например, снимает почти всегда (если бы Бентли могла оскорбленно открыть рот, она бы это сделала. Кроули был без очков в Бентли один раз — когда потерял их в горящем книжном, и у него ушло меньше минуты, чтобы достать сменные из бардачка). Кроме того, я же буду знать, что это под цвет его глаз, и разве этого не достаточно? Она подмигивает фарами, и этого хватает, чтобы Ангел её понял и закатил глаза. — Нет. Ни за что. Это совсем другое дело, — он немного понижает голос. — Черный стройнит, и это последнее, чего я хочу от своего гардероба. Бентли смеется, урча двигателем. В дороге она решает, что желтый ей нравится. Не на каждый день, но, может быть, по праздникам (если на праздники её будет забирать Ангел); во всяком случае, если в черном цвете она собирала восторженные присвистывания пенсионеров и молодых людей, мнящих себя ценителями машин, то на желтый оборачиваются девушки, дети и другие автомобили, которым не так повезло с владельцами, машины скучных практичных серых и черных цветов. Они в восторге, Ангел в восторге, это все очень заразительно, и шины Бентли пружинят на асфальте как новенькие. Ангел приветливо сигналит другим автомобилям (он хорошо представляет себе, какой звук должен издавать «клаксон», и Бентли не хватило духу сознаться, что вообще-то обычно она издает нечто другое, намного более неприятное и вселяющее ужас в сердца), смотрит по сторонам и иногда похлопывает по рулю ладонями, бормоча под нос обрывки незнакомых мелодий: — Па-па-пам… пум-пум-пум… на-на-на, трам-пам-пам… («пам-пам-пам», кажется, очень часто повторяющийся элемент в классической музыке). Когда бак почти пустеет (для того, чтобы доехать до Эдинбурга, нужно намного больше, чем залил в неё Ангел, но это не смущает привычную к пустому баку Бентли, так что это не становится поводом остановиться или даже сбросить скорость — не то чтобы её было куда сбрасывать, их может обогнать не слишком торопливый шмель), Ангел выдыхает через нос, издает очередное «па-па-па» и вдруг спрашивает: — Милая, а Кроули может нас сейчас услышать? Это неожиданный, но в целом ожидаемый вопрос. Бентли шуршит радиоволной, и Ангел, спохватившись, отпускает руль, чтобы помахать руками: — Нет-нет-нет, не надо нас связывать! Как раз наоборот! Я бы хотел, чтобы он нас какое-то время не слышал. Даже если очень захочет. Сможешь это устроить, милая? …вот это странно. Бентли издает подвеской некий звук, который должен означать «могу попробовать». Ангела это устраивает — он ведь не демон и не понимает, что между этим и прямым «да» целая пропасть; а Бентли все еще девочка Кроули и не будет обещать хранить от него секреты, не зная, насколько они могут ему навредить. Ангел ерзает в водительском кресле, вздыхает, снова постукивает по рулю и так несколько раз, как будто ему нужно собраться с духом, прежде чем заговорить, и Бентли уверена, что это не сулит ничего хорошего, а потом он спрашивает внезапно, словно с разбегу нырнул в холодную воду (Бентли однажды падала с моста в Темзу — долгая история): — Ты не думала, почему я попросил Кроули отпустить тебя со мной? Не поехал на поезде, или на такси… Глупый вопрос. Бентли отвечает на него поскрипыванием из-под капота, и Ангел смеется и гладит ее по приборной панели. — Хорошо, ты права, ты намного надежнее, чем любое такси, хотя я бы поспорил, кто из нас должен за кем присматривать (он может спорить сколько угодно, Бентли знает факты). Но дело не только в этом. На этот раз он молчит не напряженно, а задумчиво, как Кроули, когда часами ведет разговоры внутри своей головы. — Мы с Кроули знаем друг друга очень давно, — медленно выговаривает он. — И ты… ты тоже знаешь его давно. Для машины. Всю свою жизнь, да, милая? — она согласно урчит (Кроули буквально выехал на ней с территории завода. За ними была погоня. Это было весьма волнительно и дало отличный старт их отношениям). — И ты… очень его любишь. Я чувствую это каждый раз, как Кроули меня подвозит. А он очень любит тебя, — Бентли смущенно екает. — А я… Он снова замолкает, потом вздыхает и, наконец, смеется. — Видишь, как сложно. И это я говорю с тобой. Ох. Я хотел сказать, что… у него нет никого ближе тебя — не считая меня, — и ты заслуживаешь знать… заслуживаешь быть готовой… — он останавливается и потом снова коротко смеется: — Я не буду говорить, что спрашиваю твое разрешение, но это было бы… это было бы очень традиционно. Да. Увы, Та, у кого я правда мог бы спросить, нам не ответит. Но нам и не нужно разрешение. Больше не нужно. Нам нужно… мне нужно… собраться с духом. Только и всего. Бентли осторожно, сконфуженно поскрипывает всеми системами своего сложного (на самом деле, простого на фоне современных, напичканных электроникой автомобилей) механизма. — Я знаю, знаю. Я несу ерунду. Мне казалось, что я все так хорошо спланировал. Сейчас… Мы с Кроули давно знаем друг друга. И ты любишь его. И он любит тебя. И я… очень… сильно о нем забочусь, — он выдыхает с ощутимой фрустрацией. — Нет. Я очень… его ценю. Я очень… он… очень важен для меня. Бентли искренне его жаль. Настолько жаль, что она сбрасывает скорость до пятнадцати миль в час и ей почти не стыдно. Лишь бы Ангел не волновался еще сильнее. — Я просто хочу ему признаться, — выдыхает Ангел, и стискивает руль сильнее, чем это делал Кроули, когда собрался брать штурмом трассу М25 в тот плохой очень нехороший день. Бентли осторожно, сама себе не веря, издает поддерживающий щелк откуда-то из недр. Ангел сглатывает. — Я хочу сказать ему, как он мне дорог, как я его ценю, как я забочусь о нем, и как я хочу провести с ним вместе остаток вечности, — шепчет он скороговоркой, крепко жмурясь (как хорошо, что Бентли прекрасно ведет сама). — Что все эти шесть тысяч лет я сдерживался каждый божий день, чтобы не думать о нем, не смотреть на него, не касаться его, не улыбаться ему, не, не, не, эти сплошные «не», но больше не будет никаких «не» и «но». Больше не будет. Я скажу ему это. Я скажу ему, что теперь нам можно все. Нам можно быть честными. И я, если честно, очень — ааа! — он отчаянно вскрикивает, — я, дьявол побери, ОЧЕНЬ СИЛЬНО ЕГО ЛЮБЛЮ! Потом он открывает глаза и кричит снова, громче и на несколько тонов выше: — ТОРМОЗИ ТОРМОЗИ МИЛАЯ ТОРМОЗИ ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ! — и это требует от Бентли невероятных усилий, потому что она хочет, нет, она должна гнать на скорости в сто, двести, ломая звуковой барьер, обгоняя скорость света, она должна парить, она должна молнией пронестись через всю вселенную до Альфа Центавры и прокричать эту новость там, а потом вернуться обратно и нарезать сотню кругов по орбите земли, потому что. Ангел любит Кроули. Это знают небеса, ад и каждый житель Сохо. И это, конечно, знает Бентли, потому что не нужно быть Ангелом, чтобы чувствовать любовь, которая сияет из его глаз мягкими солнечными лучами каждый раз, как он смотрит в сторону Кроули. Но ни одна живая душа (а Бентли к этому моменту уже относилась к их числу за давностью лет и объемом прожитого опыта) не думала, что услышит от него эти слова раньше, чем случится второе пришествие. Она сворачивает на обочину и выключает мотор. Ангел тяжело дышит, прижимает ладонь туда, где у людей находится сердце; у него мокрые щеки, понимает Бентли, и сразу после этого деликатно включает кондиционер и направляет поток теплого воздуха ему в лицо. Ангел шмыгает носом. Смеется. — Моя ты девочка, моя хорошая… — она смущенно темнеет стеклами (девочка Ангела? Их с Кроули девочка? Она теперь семейный автомобиль?), но скрыть свой восторг не может, он прорывается в ярком сиянии внутреннего освещения (его не было минуту назад), в подрагивании дворников, в том, что ароматизатор на лобовом стекле (и его не было тоже) начал пахнуть розами. Потому что Ангел любит Кроули. И он готов об этом сказать. — Скоро, — отвечает Ангел на не заданный вопрос. — Как только мы вернемся, я все устрою — я уже представил, как это будет, это будет… это будет стоить шести тысяч лет в ожидании. Будет красиво, будет романтично, и он — Кроули — я позабочусь, чтобы он был в центре внимания. Нам будут хлопать и бросать цветы, и потом, если он ответит… — он вздрагивает и выдает негромкое богохульство, когда Бентли протяжно гудит сигналом. — Хорошо! Хорошо. Когда он ответит, я сделаю именно то, чего он всегда хотел. Я предложу ему сбежать вместе, — он коротко смеется, даже скорее хихикает, когда Бентли заинтересованно пощелкивает. — Нет-нет, не так далеко. В деревню где-нибудь недалеко от побережья. Мы купим маленький коттедж с садиком… Он рассказывает еще немного, даже о том, что у Бентли будет свой гараж, который будет беречь её от солнца, непогоды и птичьего помета (её берегут чудеса Кроули, но она ценит внимание само по себе). Ангел рассказывает про проселочные дороги, по которым она будет их возить на фермерские рынки и на ежедневные пикники; а если им наскучит, они всегда могут упаковать десяток самых важных книг в чемоданы и отправиться в кругосветное путешествие — они с Кроули так давно не видели египетские пирамиды, а Бентли не видела их совсем! Обязательно нужно это исправить! (Бентли не знает, что такое пирамиды и Египет, но если там можно устроить пикник, она, разумеется, в деле) Чем дальше, тем сильнее дрожит его голос. Бентли третий раз за свою долгую жизнь жалеет, что ей нечем обнять того, кто сидит на водительском сидении (первый случился понятно когда, второй— вскоре после Апокалипсиса-который-не-случился, четыре года назад, когда Кроули перенес в машину последние коробки с цветами, сел за руль и нарочито бодро заявил, что «разница между лошадью и машиной в том, что для того, чтобы спать в машине, не нужно вспарывать ей брюхо»), но Ангел медленно дышит, берет себя в руки и не начинает плакать снова — только спрашивает так тихо, что если бы Бентли не была зачарованной, она могла бы и пропустить. — Думаешь, всё правда получится? Я имею в виду… шесть тысяч лет до… и еще четыре после… если ему надоело ждать… Ему не хватает сил или хватает ума не закончить фразу, и хорошо, потому что так Бентли пришлось бы гудеть так оглушительно, что ему пришлось бы попрощаться со своими ангельскими барабанными перепонками. Вместо ответа Бентли мягко, но непреклонно выруливает назад на дорогу — и Ангел улыбается, понимая её совершенно правильно. — Так и есть. Чем скорее мы доберемся до Эдинбурга, тем скорее мы вернемся обратно. Не нужно заставлять его ждать даже лишних пару минут, — Бентли добавляет еще один, триумфальный гудок. — Что ж… Как насчет… музыки, чтобы поймать вдохновение для расследования? Что-нибудь классическое, моя дорогая… что-нибудь, что мог бы слушать Шерлок Холмс. Подходящее под настроение, ммм? Бентли негромко шелестит радиоприемником, скользя по частотам, прежде чем останавливается на нужной, и по салону разливается бодрый гитарный перелив. It's a beautiful night, we're looking for something dumb to do Hey baby, I think I wanna marry you (и да, она уже представляет себя с табличкой «just married» и ворохом консервных банок, привязанных к заднему бамперу, возможно, даже перекрашенную в белый по особому случаю) — Проказница! Я просил классику! — строго (но не скрывая улыбку и румянец на скулах) возражает Ангел и сам вертит рычажок настройки, пока не ловит на какой-то частоте надрывную скрипку, и Бентли позволяет ему насладиться первые секунд тридцать, прежде чем вмешивается, и вскоре скрипичное соло перетекает в поразительно удачную акустическую обработку Queen. I was born to love you With every single beat of my heart Yes, I was born to take care of you — Милая… — предостерегает Ангел. Бентли невинно молчит. Он просил классику? Он получил классику. Даже если она теперь их девочка — в первую очередь все равно она девочка Кроули. Пусть и временно желтая от дисков до крыши.