Презрением вскормлен, напоен отчаянием

Я думал, что самое трудное будет наблюдать, как Жасмин флиртует с мужиками, напивается и ведет себя развязно, вызывающе, но нет, как оказалось, самое трудное, почти невыносимое, это смотреть, как два трезвых мужика уводят умело играющего пьяного мальчика. Смотреть, как они ведут его трахаться, и идти следом, как долбанный куколд. Как привязанная на веревку собака плетусь за ними, боясь выпустить из виду. Хата, на которую они его приводят, до обидного недалеко. Если бы парень Купера хоть раз попытался запомнить, откуда он возвращается, поебавшись, Жасмин не пришлось бы… Не пришлось бы что? Делать то, что он обычно делает каждый день? Давать в жопу, сосать члены, позволять вытирать об себя ноги? Сажусь на скамейку у соседнего подъезда, не выпуская из фокуса дверь, в которую затащили мальчика в женском платье. Жду, представляя, как они прямо сейчас трахают его, крутят, как куклу. Возможно, даже вдвоем, а он… а он кайфует под ними, стонет блядью. И что он нашел в этом? Что приятного в проникновении члена в задницу? Ведь то, что это безопасно — полная хуйня. Потому что не может быть безопасно и приятно то, что противоестественно. Только член и вагина подходят друг другу идеально, и только так можно получать взаимное удовольствие. У мужиков есть простата? Да, досадное упущение. Доводилось побывать на массаже у врача, но никакого внеземного наслаждения от пальца в заднице я не получил. Только стыд и дискомфорт. А если член? Он же больше. Порой значительно больше! Натяжение, трение — разве все это не уничтожает кайф? Сколько смазки не используй, лучше не станет. Природой так не задумывалось, блять! Не задумывалось! Но почему тогда Жасмин этим занимается? Его принуждают?.. Подрываюсь на ноги и сам не замечаю, как оказываюсь у двери, прижимаюсь к ней, ржавой, металлической и ледяной, раскаленным лбом, прикрывая глаза. А под веками его образ. Роспатланого, голого, со стоячим пунцовым членом, с блестящей головки которого капает смазка на шелковые простыни. Представляю его круглую задницу и зияющую растраханную дырку между половинок и вою в кулак, понимая, что окончательно ебанулся. Ебанулся на всю голову. Бью кулаком в дверь, разбивая костяшки в кровь, и кусаю губы до боли. Потому что он там трахается с ними двумя, а я позволяю это! Позволяю, потому что… Потому что не имею никакого права запрещать. И сердце мое почему-то колотится так сильно, что кажется, сейчас остановится, а в районе солнечного сплетения сворачивается клубок и болит, и давит, и рвет на части. — Мразь, — шиплю сам себе и резко отскакиваю от двери, когда она открывается и из подъезда выныривает девчонка школьница. Смотрит на меня незаинтересованно и уходит, оставляя дверь открытой. А я, не раздумывая, ныряю в прохладу и полумрак, которые не остужают, а наоборот подстегивают мою ярость. Прислушиваюсь к тишине, к лаю маленькой собачки этажом выше, к шуму воды в трубах, пытаясь расслышать стон наслаждения. Идти наверх не рискую, боясь пропустить что-то, потому сажусь на заплеванные ступени между лестничными пролетами и беру в руки телефон, гипнотизируя экран. Прошло полчаса. Потом еще десять минут. И наконец через почти сорок семь минут раздается звонок. — Первый этаж. Квартира тридцать пять, — шепчет Жасмин, и я понимаю, что сижу прямо напротив обитой дерматином двери с золотыми цифрами «35». — Дверь не закрыта. Сбрасываю вызов и тут же набираю пацанов. А сам не иду туда. Не хочу смотреть на разворошенную постель и ощущать запах ебли. Не хочу, потому что могу не удержаться и перестрелять там всех. Курю на улице, пока менты выводят уродов и выносят технику. Курю и жду, когда же появится сам Жасмин. И он выходит. А я жадно отслеживаю каждый его шаг, почему-то ожидаю, что будет прихрамывать, морщиться от дискомфорта или вообще переваливаться как беременная баба. Но он совершенно спокоен в отличие от меня. Хуй знает, что делал там так долго, но одет уже не в платье, а в футболку явно с чужого плеча и огромные для него джинсы. Из его личных вещей только белые кеды и холодная для такой погоды кожанка. Влажные волосы перетянуты резинкой, косметики на лице ноль, и выглядит в целом обычным пацаном, но… — Натрахался, солнышко? Яда в моем голосе больше допустимого. Яда в моем голосе столько, что можно отравить город, но Жасмин… Жасмин кривится, будто я ему пощечину отвесил. Кривится и ежится на ледяном ветру, кутаясь в свою тонкую кожаную косуху, смотрит разочарованно, виновато и понимающе, а у меня ноги подкашиваются от смеси эмоций, что плещутся в глубине его отливающих металлом глаз. — Отвезешь меня? Спрашивает, явно привыкший переступать через себя после унизительных комментариев и вопросов. Не посылает нахуй, будто гордости в нем не осталось, а когда я спрашиваю «куда?», отвечает просто, как будто это само собой разумеющееся: — В бордель. Тут недалеко. А мне хочется это гадкое слово «бордель» с его губ сгрызть, только я не прикасаюсь к нему, вижу, какой его рот припухший, растраханный, с раздраженными уголками и синяком на щеке, будто кто-то жестко фиксировал его челюсть… — Пешком дойдешь, — рычу в ответ и делаю шаг назад. А в его глазах… в его блядских глазах… …смирение.

***

Я в полнейшем ахуе. Я не мог даже представить себе, что в свои тридцать пять лет вместо того, чтобы отсыпаться после смены, буду колесить по ночному городу, всматриваясь в лица прохожих, только потому, что Купер как-то случайно обронил, что Жасмин, которого я вот уже как месяц не могу из башки вытравить, в выходные иногда выходит на трассу. На объездной возле заправки замечаю стайку ночных бабочек и подруливаю к ним, медленно проезжаю мимо, всматриваясь в лица. Девочки призывно улыбаются, курят, переговариваясь, будто решают, кто подойдет первая. А мне похуй, кто. Потому, когда останавливаюсь и открываю окно, первый мой вопрос не «сколько», а «знаешь Жасмин?» — Жасмин? Цветок такой? — удивленно вскидывает бровь. И я понимаю, что не знает. Уезжаю ни с чем, еду дальше, борясь с желанием позвонить Куперу. Он точно должен знать точку, где мальчишка работает обычно, но… два часа ночи. Влад наверняка спит или кувыркается со своим Максиком, или что они там еще делать могут в такое время? Торможу у борделя, сияющего всеми огнями, и, заглушив двигатель, медленно выползаю из машины. Я чертовски устал. Даже заебался в самом нехорошем смысле этого слова, и мне бы сейчас упасть в кровать и уснуть, но я упрямо прусь в заведение, где на входе меня встречает стареющая шлюха в развратном кожаном костюме. Шлюха, давно перешагнувшая возраст «милф». — Я ищу Жасмин. Она хмыкает, выдыхает сигаретный дым мне в лицо и отвечает прокуренным голосом: — Он выходной сегодня. Проезжающие мимо машины освещают ее дряхлое тело, мерзнущее на ветру, и я вдруг замечаю то, что замечать не хотел бы. Ее глаза. Ее стальные глаза. — Знаю, — проговариваю на выдохе, глядя в лицо матери Жасмин, про которую говорил Купер однажды. — Где он? — На кой черт он тебе? — дергает плечом, криво улыбаясь. — Много хороших девочек и мальчиков у нас. Заходи… — Жасмин. Повторяю упрямо, начиная злиться. И она тоже явно недовольна. — В центре где-то шляется, — фыркает Оксана и, выкинув окурок в кусты, уходит, сверкая своей обтянутой колготками в сетку дряхлой задницей. Гадость. Просто, блять, гадость. В центре паркуюсь у площади и, ни на что особо не надеясь, прохожусь на главной пешеходной улице вперед и назад, всматриваясь в лица. Чувствую себя больным. Зависимым. Слабым. Жалким. Мне хочется отпиздить себя же, а лучше застрелить, чтобы не мучался. Потому что сносит крышу, потому что я начинаю ненавидеть эту отраву с нежным именем Жасмин. Падаю на скамейку и пялюсь пустым взглядом в витрину магазина. Что меня зацепило в нем? Что вообще нас цепляет в людях? Влюблялся ли я когда-то раньше?.. Вл… что? Влюблялся? Растягиваю губы в сумасшедшей улыбке. Охуеть, мы уже о любви к шлюхе думаем. Вот это, конечно, тебя перекосоебило, друг. Перекосоебило так, что все твои принципы летят в пизду. Верчу головой, жадно всматриваясь в лица, и наверняка выгляжу как псих. Особенно много внимания уделяю девушкам и из-за этого едва не пропускаю идущего по центру улицы мальчишку. Видеть его таким непривычно. Слишком непривычно. От шока я не могу собрать мысли в кучу и смириться с тем, что вот этот вроде бы как самый обычный парень — Жасмин. Тот самый Жасмин, который… Встаю на ноги и иду за ним. Держусь на расстоянии, но не упускаю из виду фигурку в теплой дутой куртке и простеньких джинсах. Он легко сливается с толпой таких же черно-голубых людей, только я почему-то все равно с легкостью нахожу его взглядом. Жасмин тормозит у магазина одежды и с интересом рассматривает витрину, на которой выставлено прекрасное платье насыщеного изумрудного цвета. Рассматривает, а потом проходит мимо. И я снова следую за ним. Когда ныряет в подземный переход. Когда на выходе из него прикуривает сигарету и идет через темный парк. Когда слышу хорошо знакомый щелчок… — Пистолет? — мой голос в сумрачной тишине безлюдного парка кажется слишком громким. Вижу, как вздрагивает мальчик, как напрягается его спина, когда оборачивается. Облегчение во взгляде добивает. Достает из безразмерного кармана травмат и ставит на предохранитель. — Умеешь стрелять? — спрашиваю, подходя ближе. — Влад научил, — дергает плечом, глядя мне в глаза настороженым взглядом. Пытается казаться расслабленным, на деле же взвинчен до предела. — Оружие тоже он подогнал? Протягиваю ладонь, и Жасмин вкладывает в нее пистолет. «Форт». Неплохой выбор. Проверяю магазин, убеждаясь, что он полный, и отдаю ему. По тому, как обращается с оружием, понимаю, что Влад действительно учил его. Не просто показал один раз, а тренировал, натаскивал и… Ревность берет за воротник и встряхивает меня, как нашкодившего котенка. Выдыхаю сквозь сжатые зубы и киваю недоумевающему мальчишке. — Проведу тебя домой. Не против? — С какой это радости тебе меня провожать? — прищуривается недоверчиво и прячет руки в карманы. Игнорирую вопрос и задаю свой: — Где ты живешь? — А где еще живут шлюхи? — фыркает, отворачивает лицо, и тихо выдыхает: — В борделе. Я живу в борделе. И, прежде чем с моего языка срывается очередная порция яда, добавляет: — Но сейчас ищу квартиру. Я больше не хочу этим заниматься. — А раньше хотел? Морщится и стыдливо опускает взгляд, а мне самому становится неловко. Зачем я спросил? — Идем, — произношу и направляюсь в сторону центра, где оставил тачку. — Переночуешь у меня. Жасмин даже не думает спорить. Плетется следом, как веревкой привязанный, и я буквально чувствую его сканирующий, изучающий взгляд. Уже у самой машине не спешит нырять в салон. Замирает, смотрит мне в глаза и тихо спрашивает: — Зачем тебе это? — Что «это»? — Я. Зачем тебе нужен я в твоем доме? Вопрос заставляет задуматься, но всего на одно мгновение. На один краткий миг. Качаю головой и молча сажусь в машину. С замиранием сердца жду: сядет или нет? Доверится? Стоит там на улице невыносимо долго, а потом медленно наклоняется к окну, заглядывая не только в темноту салона, но и мне в саму душу. Такой… пронзительный. Пронзающий. Опускаю стекло, и ситуация начинает напоминать какой-то фарс. Я будто шлюху снимаю. — Садись, — почти приказываю. А он поджимает губы, прищуривает свои невозможные глазищи и повторяет вопрос «зачем?». Хочет услышать очевидное, хочет, чтобы я сразу обозначил фронт работы, чтобы не было никаких сюрпризов и неожиданностей, чтобы… Блять, он бы еще цену для полноты картины озвучил! Сука! Сука, сука, сука! Хочется ударить по рулю, хочется зашвырнуть его в машину и увезти на край света, оставить только себе, только для себя как уникальный, штучный экземпляр, но правда в том, что я тогда поступлю так, как поступают все. Присвою себе, лишу воли, опущу до уровня… м-м, даже не домашнего питомца. До уровня вещи. — Разговор есть, — импровизирую на ходу, понимаю, что обманываю, но ничего не могу с собой поделать. Я позволяю своей сучьей натуре выбраться наружу, чтобы переломить что-то между нами. — О чем? — О Купере. Садись в машину. Я ничего тебе не сделаю. Растягивает губы в зловещей ухмылке. Даже голос его становится ниже, а во взгляде мелькает угроза. — Ты думаешь, что меня пугает, что ты можешь что-то со мной сделать? Не позволяет ответить, открывает дверь и падает на сиденье. Уставший, сонный и, как оказалось, замерзший. Потому что тут же закрывает окно и подставляет ладони под струю горячего воздуха. — Что за разговор? — спрашивает почти сразу, взглянув на меня украдкой. Молчу какое-то время, обдумывая, что бы спросить, и вдруг вспоминаю, что есть действительно вещи, которые меня сильно волнуют. — У Влада ребенок? Спрашиваю прямо, потому что не единожды слышал в трубке телефона, разговаривая с ним, плач младенца. — У него бы и спросил, — фыркает Жасмин, отворачивая лицо. — Да, ребенок. Откуда не знаю. Врет. Врет мне, сука. — То есть у них с Максом живет ребенок, — уточняю то ли вопросом, то ли утверждением. — Не знаю, — продолжает упрямо молчать парень, прикрывая глаза. — Спроси у него, раз вы друзья. — Спрошу, — киваю, подруливая к своему дому. — И откуда Купер имеет над тобой такую власть, что ты хранишь его секреты и подставляешь задницу первому встречному, лишь бы помочь вывести на чистую воду ублюдков, которые насиловали его любовника? — Макс — его семья, — поправляет меня Жасмин, и я чувствую облегчение, потому что не слышу в голосе парня фальши, зависти и ревности. Он давно смирился с тем, что Влад никогда не посмотрит на него как на потенциального партнера, принял как факт, как истину. Глушу мотор и выхожу из салона. Он снова следует за мной, без вопросов проходит в квартиру и скидывает кроссовки, куртку, под которой обнаруживается простенькая застиранная водолазка. — Не хочешь поесть? Выпить? Прохожу на кухню, открываю холодильник, бездумно пялясь в середину. Слышу шаги за спиной и чувствую, как меня оплетают теплые и неожиданно сильные руки. — Хочу знать зачем я здесь, — выдыхает мне между лопаток, кладет голову на плечо и прижимается плотнее. А меня внутри будто разрывается фугасная бомба. Сердце ускоряет свой ритм, пульс шарашит в висках, и надо бы что-то предпринять, пока все это не зашло слишком далеко. — Иди спать, — хрипло выдыхаю, остраняю от себя мальчишку и захлопываю холодильник. Странно, источник холода исчезает, но мне становится холоднее. Наверное, без его рук, без его тепла. — А… — И я пойду спать, — отвечаю коротко, прохожу мимо, даже не взглянув на него. Уже через полчаса, лежа в своей кровати, вслушиваюсь в звуки за стенкой. Диван у меня в гостиной охрененный, не скрипит, а мне бы хотелось, чтобы скрипел. Чтобы издавал хоть какие-то звуки, чтобы я слышал, ощущал его присутствие, знал, что мне не померещилось, что я не сошел с ума… Что делать дальше? Он хочет ответов, хочет объяснений моего странного поведения, хочет конкретики, а все, что я могу дать ему — это ничего. Пустоту. Воздух, за который не ухватишься. Мне нужно переговорить с Владом, но как, если я сам понятия не имею, что происходит? Нет, Купер, конечно же, поймет, возможно, даже поможет по полочкам все разложить, но… страшно. Аномально страшно прояснить для себя то, что пора бы уже признать. Меня привлек парень. Не переодетый в девочку парень, а вот такой, какой он предстал передо мной сегодня. Что в нем особенного? Пройдет ли это мое помешательство через пару дней? Может, мне просто надо с кем-то потрахаться, сбить накал? Когда у меня последний раз была женщина?.. Устало тру пальцами глаза, потому что спать хочется пиздец как, но мысли в башке заснуть не дают. И ему же всего девятнадцать! Я всегда имел отношения только со сверстницами, никогда на вот таких вот вчерашних подростков не смотрел. Но с другой стороны, был ли вообще Жасмин когда-нибудь подростком? Если Купер рассказывал, что мальчишка уже в тринадцать танцевал в бабском платье перед мужиками, наслаждаясь их вниманием? Если он уже в таком нежном возрасте осознал масштабы своей красоты? И как так получилось, что он гей? Сын шлюхи гей — вот так совпадение! Может, у него просто не было возможности быть с девушкой? Может, его «работа» наложила на нем кошмарный отпечаток? Вспоминаю его мать и чувствую, как по коже пробегают мурашки, как волоски встают дыбом на руках и пояснице. Мерзость. Да, у меня бы тоже отвращение к женщинам появилось после подобного. По-хорошему, ему бы качественное лечение у психотерапевта и полный детокс от блядства. Его бы увезти подальше от борделя, позволив найти себя. Настоящего себя, того, с кем он, как оказалось, не знаком. Переворачиваюсь на спину и утыкаюсь невидящим взглядом в потолок, и ощущение такое, будто он давит, опускаясь все ниже и ниже. Но правда в том, что давит совсем не потолок, а осознание: ничего не выйдет. Влияние на несформировавшуюся психику Жасмин слишком велико. Его не преодолеть ничем, его не стереть. Блядство срослось с ним и его уже не оторвать, разве что с мясом, с куском настоящей личности, ведь можно вытащить шлюху из борделя, но бордель из шлюхи никогда. Точно так же, как не перевоспитать меня, убийцу и тирана, жестокую сволочь, имеющую в руках оружие и власть. Я засыпаю ближе к утру. Вымотанный, истерзанный мыслями. Мне снится какая-то муть, сон поверхностный, тяжелый, и я больше устаю, чем отдыхаю. Просыпаюсь в пять утра непонятно от чего, но тут же, измотанный, проваливаюсь в сон снова. На этот раз видения другие. Они наполнены страстью, жаром, наслаждением. Они слишком реалистичные, и в них все иначе. Все легче, все правильнее. Я ощущаю почти физически тепло нависающего надо мной человека, сквозь сон чувствую… Блять, я чувствую! Пальцы сжимаются в кулаки, глаза резко открываются и я смотрю на умостившегося между моих ног Жасмин. Жасмин с моим истекающим смазкой членом за щекой! — Стой! — хриплым ото сна голосом пытаюсь возмутиться я, но он только зыркает на меня своими потрясающими глазами и, широко открыв рот, снова насаживается глоткой, утыкаясь носом мне в лобок. Он даже не давится, будто никакого дискомфорта не ощущает, будто не мой немаленький член сейчас ощутимо растягивает его горло. Вместо него задыхаюсь я, бессильно роняя голову на подушку и прикрывая глаза на мгновение. Не удержавшись, запускаю руку в его растрепанные, влажные после душа волосы, когда он начинает активно сосать, жестко и быстро, с влажными хлюпающими звуками, работая языком и губами. Мне хочется оттолкнуть его, но я оттягиваю этот момент, приближаясь к оргазму, и, когда кажется, что еще немного, и взорвусь, он вдруг резко отстраняется и, переместившись выше, насаживается на скользкий от слюны член задницей. Одним слитным движением, без какого-либо сопротивления. Распахиваю глаза, смотрю на него, такого порочного, кайфующего и дьявольски сексуального. Смотрю на его тренированное тело, на рассыпавшиеся по плечам длинные темные волосы, на стоящий член, капающий мне на живот смазкой, и… когда он начинает бешеную скачку, насаживаясь и явно кайфуя от ощущений, понимаю, что в нем пиздецки свободно. Просто жесть. Давления нет практически никакого, в нем как в мягкой растянутой пизде… Я смотрю на него, прикрывшего глаза от удовольствия, и будто вижу за его спиной толпящиеся призраки всех тех мужиков, которые трахали его. Призраки тянут к нему руки, ласкают его тело, удерживают за плечи, насаживают на меня. Возможно, кто-то из них был в нем вчера. Возможно, среди них есть и мои знакомые… Хватаю его за бедра, чтобы остановить, снять с члена, потому что это пиздец какой-то. Я спал с проститутками, я знаю, что узости там быть не может, но то, что происходит с задницей Жасмин… Сжимаю его бедра, веду руками вверх к талии, впиваясь пальцами в бока, а он, будто подстегнутый моей «инициативой», начинает насаживаться резче. И я вижу, что до оргазма там всего ничего. А вот мой член начинает активно терять твердость. Мне откровенно хуево смотреть на него, такого страстного, с соблазнительными искусанными губами, с которых срываются стоны удовольствия, с дрожащими ресницами, с растрепанными прядями каштановых волос, и… — Стой! — рычу, наконец-то преодолев себя. Он от моего резкого окрика дергается, пугается, будто я вытаскиваю его за шкирку из глубокого сна. И происходит что-то невероятное. Моему члену становится слишком тепло, слишком мягко, слишком непривычно, и я резко опускаю глаза вниз, туда, где мы соеденены, и… Не думал, что меня можно чем-то испугать, но выпавшая часть прямой кишки меня пугает до дрожи. Как и Жасмин, который резко соскакивает с моего члена, падая сперва на спину, а потом и вовсе с кровати. Наверняка больно ударяется затылком о пол, сводит стыдливо колени и пальцами заправляет пролапс обратно, придерживает ладонью и тяжело дышит, шокированный произошедшим… Я видел такое в жесткой порнухе, но чтобы в реальности… Пиздец. Просто пиздец. Меня откровенно начинает тошнить. Я рывком натягиваю штаны и ухожу на кухню. Куда угодно, лишь бы подальше от этого кошмара. Ему девятнадцать, а у него уже мышцы сфинктера не держат прямую кишку! Я, блять, не слишком хорошо разбираюсь во всей этой теме, но думал, такое бывает только у старых пидорасов, которые настолько разъебали свои жопы, что им приходится затыкать их тампонами, чтобы не протекало. Да, у старых пидорасов такое наверняка встречается одновременно с геморроем, рубцами, трещинами и целым букетом запущенных ЗППП, к которым невероятно восприимчива нежная слизистая оболочка прямой кишки, но… — Сука! — ору, не сдержавшись, и швыряю подвернувшуюся под руки чашку в стену. Осколки разлетаются во все стороны, один из них едва не попадает мне в глаз, но пролетает мимо, царапая щеку. Боль злит еще сильнее, и я в бешенстве срываю занавеску. Гардина падает тоже, сшибая полку. С нее валятся подаренные когда-то давно матерью пивные кружки и разбиваются о плитку. — Блядский пиздец! — рычу, сжимая голову руками. Мне хуево. Очень хуево. Но, наверное, не так хуево, как ему. Пинаю валяющуюся полку и возвращаюсь в спальню, где нахожу застывшего в той же позе Жасмин. Он даже не потрудился одеться. Сидит, смотрит на меня огромными виноватыми глазами, испуганный, ожидающий наказания. Достаю из шкафа первые попавшиеся штаны и протягиваю ему, чтобы оделся, а он сжимает их дрожащими руками, но с места не сдвигается. Сидит на полу на пятках, прикрывает свой член ладонью, горбится, будто его всего к земле клонит. — Оденься. Пытаюсь говорить спокойно, но в голосе все еще слишком много звериного рычания. Это его пугает. Он вздрагивает и сводит брови к переносице. Морщится, будто вот-вот разрыдается. А мне хочется взять пистолет и всадить весь магазин в стену. Чтобы грохот был, чтобы отдача лупашила в плечо… Опускаюсь на диван, упираясь локтями в колени, смотрю, как он медленно одевается, неловко двигаясь, будто пытаясь скрыть все свои интимные подробности. А потом застывает, сидя на полу в той же позе. Волосы по плечам снова рассыпаны, прикрывается ими как голая девка. Не девка, сука. Не девка. Я успел рассмотреть. — Когда ты последний раз трахался с кем-то? Спрашиваю прямо, стараясь убрать из голоса осуждение. Не получается нихера. Меловая бледность на щеках Жасмин сменяется краской. — Два дня назад, — отвечает хрипло, стыдливо и начинает оправдываться: — Я не ожидал этого. Не хотел. Я понимаю, что тебе противно. Я не… Боже, прости. Я просто хотел отблагодарить тебя, просто сделать приятно и… — Ты последний раз трахался два дня назад, а растянут так, будто… — Прости! — выдыхает еще раз, перебивает, начинает говорить сбивчиво и торопливо: — Это не то, что я могу контролировать. Эластичности нет никакой. Я клянусь, я больше не прикоснусь к тебе! Я могу уйти прямо сейчас, я не хотел, это… Вытягиваю вперед руку, хватаю его за плечо, одним резким движением заставляя подняться на дрожащие ноги, и усаживаю к себе на колени. Глажу по спине, успокаивая, но он не затихает. Продолжает бормотать и вскоре начинает плакать. Не пытаюсь его заткнуть, только притягиваю к груди и позволяю выговориться, не вслушиваясь, пропуская мимо ушей всю ту грязь, что он льет на себя. Потому что уже поздно наматывать сопли на кулак. Его прошлое должно стать для него уроком, а не пожизненным приговором. Он по сути ни в чем и не виноват, если говорить откровенно, а виноват… кто? Глажу его по спине, пока он не затихает и не засыпает в моих руках. Укладываю расслабленное тело на кровать рядом с собой и прикрываю одеялом. В комнате удушающе пахнет сексом и истерикой, и очень хочется открыть окно, впустить морозный воздух, но я не двигаюсь, пялюсь в потолок, прислушиваясь к тихому сопению свернувшегося под боком мальчишки. Перевожу взгляд на его лицо, замечая, что ресницы мокрые, будто он и во сне ревет, а еще черные, почти неестественно длинные и густые. Прядь темных волос падает на высокий бледный лоб, и я аккуратно подцепляю ее пальцами, убирая за маленькое розовое ушко. Рассматриваю его шею, его плечи, отмечаю довольно неплохо развитую мускулатуру. Он явно занимается собой, хотя и боится переборщить, чтобы не стать слишком мужественным. Хотя ему бы пошло… Наверное? Талия тоненькая, кубики пресса и косые мышцы проступают под молочной кожей, но опять же без излишеств. Мои широкие штаны сильно сползли, обнажая ямки внизу спины и тазобедренную косточку. Красиво. Почему-то это мне кажется действительно красивым, хочется провести подушечками пальцев, прослеживая изгибы. Отдергиваю себя, снова перевожу взгляд на его лицо. Такие мальчики — один на миллион, не иначе. Ему бы в модели, благо, рост позволяет, или… блять, да ему бы куда угодно, но не в бордель. Вздыхаю, крепче прижимая его к себе, и утыкаюсь носом во влажные волосы, вдыхая запах моего шампуня. Он крутится, подползая выше, выдыхает мне в ключицу, обнимает поперек груди. Я вижу, что не спит, но не хочет разрушать атмосферу. Нам обоим кайфово, это факт. Так бы и лежали, если бы не… Мой лежащий на тумбочке телефон начинает вибрировать, сообщая о входящем звонке. Тянусь за ним и, мельком взглянув на экран, нажимаю зеленую кнопку, и пофиг, что время раннее. — Привет, Влад. Что случилось? Чего звонишь? Голос на другом конце провода взволнованный, что заставляет меня напрячься, потому что Купера на эмоции вывести сложно, и в последнее время на это был способен только его Макс. — Привет, — выдыхает друг, — прости, что рано звоню. У меня форс-мажор. Ты можешь выйти сегодня вместо меня? — Блять, ты еще позже сказать не мог, — ворчу по привычке, поглядывая на часы. За пятьдесят минут я вполне способен собраться и доехать до базы. — С начальством утряс? — Да, все ок, — отвечает коротко и после минутной паузы добавляет: — Спасибо, я тебе должен. Кладу трубку и снова смотрю на Жасмин, который тоже внимательно прислушивался к разговору, и теперь напряженно обдумывает что-то. Вздрагивает, когда начинает надрываться его телефон где-то в коридоре. — Это Макс, — выдыхает мальчишка хриплым после истерики голосом. — Откуда ты знаешь? — отпускаю его из своих объятий, позволяя пойти за телефоном. — У меня только на него стоит Эми Уайнхаус. Только глаза закатываю, вставая на ноги. Боже, ну что за дите! У него на каждого стоит свой рингтон! Я не удивлюсь, если и на мать у него «Ё-мое мама звонит!» голосом Масяни. — Привет, Макс, — проговаривает в трубку, пытаясь скрыть дрожь. — Что? Нет, я не плачу… Все хорошо. Что случилось? Подхожу ближе, прислушиваясь, и улавливаю часть разговора: — …Можешь посидеть с Никой сегодня? Она спокойная, нормально ест, живот не болит… Ловлю встревоженный взгляд Жасмин, потому что, если уж Влад с Максом собрались куда-то вместе, да еще и так резко, то у них снова проблемы. И что это блять за Ника еще? Тот ребенок?.. — Конечно, я буду скоро, — обещает мальчишка без лишних расспросов. Спросим мы у них потом. Он нажимает на «отбой» и сжимает телефон в кулаке, упрямо глядя мне в глаза. Явно не собирается ничего рассказывать, и это вселяет уважение. Он дал слово молчать и держит его. Это поступок взрослого человека. — Я спрошу у Купера, — отвечаю на его твердый взгляд улыбкой и иду одеваться. — Завезу тебя к ним и поеду на работу. А потом вернусь, и мы все вместе поговорим. — А если они не захотят рассказывать? — фыркает Жасмин, направляясь в ванную, где забирает свои сложенные аккуратной стопкой шмотки и уходит в гостиную переодеваться. Подальше от моих глаз. Игнорирую его вопрос, потому что мне самому трудно вообще представить, как это: Влад имеет от меня секреты. Влад! Влад, с которым мы бок о бок… Блять! Думаю обо всем этом за рулем, думаю обо всем этом на работе. И когда еду назад — тоже. Дверь мне открывает сам Купер с младенцем на руках. Малышке в розовом бодике явно всего пару месяцев, но Влад обращается с ней вполне уверенно. Смотрит твердо, кивает, руку не протягивает, но я и не настаиваю. Весь в пыли и грязи с работы заявился в дом, где живет маленький ребенок! Оставляю ботинки и куртку в коридоре, быстро мою руки и умываюсь, и только потом захожу в гостиную, сразу же натыкаюсь взглядом на Макса, лежащего на диване с иглой капельницы в сгибе локтя. Бледный, укрытый пледом, он машет мне приветливо и слабо улыбается, а я сперва внимательно смотрю на мрачного Жасмин, сидящего в изножье, а затем на Купера с ребенком и спокойно интересуюсь: — Расскажете, что произошло, или мне знать не позволено? Влад смотрит на Макса долгим пронзительным взглядом, и тот коротко кивает, видимо, решив, что знать мне все же позволено. — Пошли перекурим, — произносит друг усталым голосом и протягивает маленькую девочку Жасмин. — Иди ко мне, принцесса, — ласково щебечет тот, принимая ребенка на руки. Очень умело поддерживая голову, да и вообще, кажется, чувствуя себя уверенно, будто делает это регулярно. Может, так оно и есть… — Макс, почему она такая прелесть? Можно и мне такую? — Поверь, ты бы не согласился, — хмыкает парень, пытаясь умоститься поудобнее. Я прищуриваюсь, ищу двойное дно в этой фразе, но Купер хватает меня за локоть и ведет к балкону. Где, плотно закрыв дверь, закуривает. Я следую его примеру, опираюсь локтями о перила и смотрю на его напряженный профиль. Не тороплю, давая возможность настроиться на разговор. — В общем, это моя дочь, — наконец-то скороговоркой проговаривает Влад. Киваю, потому что примерно это и предполагал. Какая-то девка залетела от Влада и… — И это дочь Макса. Это наш ребенок. Общий. — Типа суррогатное материнство и все такое? — уточняю, складывая пазлы. Не складывает. Насколько я знаком с генетикой и всей этой херней с оплодотворением, у ребенка может быть только одна родная мать и один родной отец. И никак иначе. — Нет, Нику родил Макс. — Что? Сигарета едва не выпадает из рук. Звучит слишком дико. — Он женщина? Смена пола, все такое? — Нет, он химера. Хмыкаю, но мне не весело. А слова «химера» у меня стоит в ассоциативном ряду с «сирена», «русалка» и «эльф». — Это мутация, — продолжает говорить Влад, глядя в пустоту. Нервно затягивается дымом, выдыхает в небо и продолжает: — Он забеременел от меня. И родил ребенка на моей кровати. Вон той самой, что в спальне. И Жасмин при этом присутствовал. — Он родил через… э-э…? — Да, — раздраженно отвечает Купер. — Он сто процентов мужчина внешне. Член, мошонка, простата, все такое. Но внутри у него есть матка и яичники. И в процессе… — Блять, не объясняй! — обрываю я его, морщусь, потому что в памяти слишком живо все это, и картинки не самые приятные, честно говоря. — Хорошо, это ваша дочь, он ее родил, а сегодня-то что? Влад устало качает головой и прикрывает глаза на десяток секунд, пытаясь собрать мысли в кучу. — У него открылось кровотечение. Вернее, как он сказал, он порой замечал кровь, хотя ее уже быть не должно. Но сегодня Макс меня разбудил, потому что крови было как-то слишком много. Мы поехали к Сергеичу… — Стой! — обрываю я его на полуслове взмахом руки. — Сергеичу? К тому, кто латает всяких ублюдков после перестрелок? А он-то каким боком? Или ты хочешь сказать… Купер кивает, давит окурок в пепельнице и закуривает еще одну. — Сергеич роды принимал. Вместе с каким-то Василием, что в деревне работает, и… — Блять, Влад! Вася Толоков — ебаный уголовник, которого лицензии лишили, потому что он всяким уродам вкалывал дрянь и продавал наркоту, а как откинулся, его отправили в какое-то Хуево-Кукуево, — рычу, не сдержавшись, хватаю его за грудки, но он даже не пытается сопротивляться. — Ты, сука, почему мне не сказал?! Я бы нашел тебе акушера, я бы… черт! Да чем я заслужил твое недоверие? — Я… я бы в ахере, понимаешь? — пытается оправдаться он, качает головой, криво улыбается. — Макс с животом, в котором непонятно что, непонятно кто, и… да я, наверное, боялся что ты начнешь уговаривать меня избавиться от ребенка. Ведь… Я все понимаю, я не хочу, чтобы он продолжал, потому молча притягиваю его к себе, крепко обнимая, и хлопаю по спине с силой, пытаясь привести в чувства. — Все хорошо, брат, — говорю наконец твердым голосом, и отстраняюсь, позволяя договорить. — Мы были сегодня у Сергеича. Он нихуя сказать не может, говорит, надо УЗИ, надо профессионалы, но у него нет никого, чье молчание он может гарантировать. — Я найду, — обещаю, коротко кивая. — Ты придурок, конечно, что сразу ко мне не обратился. Ты, наверное, забыл, кто моя мать. Взгляд Купера будто по щелчку пальцев проясняется. — Блять, точно, — выдыхает он, морщится, потирая переносицу, — главврач третьей областной. — Вот именно. И, поверь мне, моя мать такой хуйни в своей практике повидала, что я уверен, Макс ее ничем не удивит. Она найдет специалиста, который будет держать рот на замке.

***

— Как он себя чувствует? — спрашиваю то, что волновало весь день. Потому что, я как и обещал, рассказал матери, а она без лишних разговоров нашла врача. И Макса приняли, и никто в очереди особо даже не удивился, когда в кабинет гинеколога зашел мужчина. Плата была не большая — познакомиться со вторым отцом и с самим ребенком. Очень уж хотелось посмотреть на это чудо света. — Он в порядке, — со вздохом отвечает Влад, закидывая в багажник сумку с оружием. — Говорят, кровотечения теперь будут постоянно. Посоветовали удалить матку и яичники, это и обезопасит от нежелательной беременности, и поможет ему, но… но они не знают, что будет с гормонами. Сейчас вроде все очень гармонично в его теле. Женские и мужские гормоны хуй пойми как держатся в балансе. А вот что будет, если убрать яичники, не понятно. Может, подскочит тестостерон, или… не знаю… — качает головой устало, усаживаясь рядом со мной на сиденье. А у меня в голове все вопрос крутится, который я тут же задаю: — Макс ведь и до тебя спал с мужиками без презика? — Хочешь спросить, почему он не залетел раньше? — выдыхает Влад, устремляя невидящий взгляд в пустоту. — Не знаю. Это бы сказал генетик, но, сам понимаешь, в итоге получится, что это такой себе секрет Полишинеля. Завожу двигатель, решая больше не лезть в душу, но он начинает сам. Бормочет, устремив взгляд в пустоту, будто на исповеди у священника: — У нас с ним в сексе сейчас полный пиздец. Ему уже потихоньку можно начинать, но чувствительность пока не та и из-за ему швов больно. Он хочет, я вижу, но ужасно боюсь навредить. И боюсь снова зачать ребенка. Мы только в презервативе, а он латекс терпеть не может, и… — Трет лицо, мотает головой, будто только что очнулся, и нервно смеется: — Блять, прости, я знаю, ты ненавидишь эти подробности. И я резко, чтобы не передумать, выдаю: — У нас с Жасмин был секс. — Что-о? — дергается Влад, круглыми глазами глядя на меня, и даже рот приоткрывает от удивления. А я упрямо делаю каменное выражение лица и коротко киваю. — Да, так получилось. Случайно. Он мне отсосал, пока я спал, а потом начал объезжать, как ебаный наездник. Но… — Тебе понравилось? — спрашивает прямо Купер, доставая сигареты из кармана, но вспомнив, что я не позволяю никому курить в машине, прячет пачку обратно. — Нет, — отвечаю предельно честно. — Нет, это был полнейший пиздец. Просто пиздец. И я рассказываю во всех подробностях, что именно произошло, потому что мне необходим совет. Только к Куперу этот несносный мальчишка хоть чуть-чуть, но прислушивается. А мне очень нужно, чтобы Купер убедил его пойти к врачу. И завязать. Блять! Завязать с этим! — Он говорил мне об этом, — кивает Влад, пальцами зачесывая назад волосы. — Это все из-за его игрищ. Он переквалифицировался. Раньше больше выезжал на том, что играл девочек с членом, но за последний год он сильно возмужал. И у него темные от природы волосы, а ты сам знаешь, как бы гладко не брился, но щетина все равно будет проступать. И волосы на руках, ногах, которые он сбривает. Опять же ладони, ступни. Плечи стали шире. Он превращается в мужчину, и с этим ничего не поделаешь. — Переквалифицировался? — Ага, — морщится Влад, отворачиваясь к окну. — Теперь его больше извращенцы заказывают для разной херни. Типа групповушек, фистинга и всякой кинковой дичи. Закусываю до боли губу, обдумывая, стоит ли спрашивать. Но все же вопрос срывается быстрее, чем я принимаю окончательное решение. — И ему это нравится? — Что-то да, что-то, уверен, нет. А я уже и дороги не вижу, потому что, если что-то да, то это все, финишная. Приехали. Речь ведь не об экспериментах с любимым человеком, которому ты доверяешь. Речь ведь о десятке, сотне мужчин, которые для Жасмин лишь живые секс-игрушки. И ему наверняка похуй, это красивый мускулистый парень или толстый плешивый дед. Лишь бы ебал качественно. — На тебе лица нет, — замечает Влад, вытаскивая меня из невеселых мыслей. — Жасмин понравился? — У него охеренное лицо и тело, — согласно киваю, потому что отрицать очевидное трудно. Я своим взглядом его фигурку в баре несколько дней полировал до блеска, чуть дыру не протер. — И он кажется достаточно умным и интересным. Но его блядство — это пиздец. Это просто что-то невероятно ужасное. Это… я не справлюсь с этим, Влад. Я бы на твоем месте и с Максом не смог бы справиться. Вернее, с его прошлым. — Да знаю я, что у тебя все женщины были чистенькие девственницы из приличных семей, хоть в пещеру к дракону отправляй, — ухмыляется друг, а потом друг просит почему-то свернуть на светофоре налево, хотя кратчайшая дорога к полигону — по объездной. Но я сворачиваю, отвечая на его заявление: — Не правда. Девственница у меня была в жизни только одна, но то, что женщины были порядочные, это да. У меня весь опыт общения со шлюхами лет в двадцать пять закончился. Когда мы на мальчишнике у Севы гуляли. — О-о, — хмыкает Влад. Взгляд его проясняется, на губах сияет улыбка. Что ж, я отвлек его от мыслей о Максе, и это уже отлично. — Я помню, каких девочек нам тогда подогнал Олег Геннадьевич. Я тогда впервые Барби трахнул. Не зря его все-таки считали в свое время лучшим. Прикусываю язык, чтобы не сказать что-то ядовитое про сутенера, который и Жасмин в свои сети потом затянул, и понимаю вдруг, что мы едем к сраному борделю! — Остановись тут, — просит Влад, а потом выходит из машины и идет прямо к дверям. А я остаюсь в салоне в полном недоумении, потому что… нахуя? Получаю ответ на свой вопрос через десяток минут. Купер возвращается не один, а с виновником всех моих бессонных ночей. Жасмин, видимо, очень доволен, что его позвали, потому как на его лице сияет искренняя улыбка, и я понимаю, что замечаю разницу между тем, как он улыбается, когда флиртует, и сейчас. Потому что… потому что при общении с потенциальными клиентами он умело играет своей мимикой, так соблазнительно смеется и щурит глаза, чего не делает сейчас. Сейчас он настоящий. Болтает с Владом о чем-то, наматывая на ходу на шею шарф, и застегивает ту самую куртку. Ветер швыряет ему в лицо его длинные волосы, и он собирает их резинкой, отвечая Куперу на какой-то вопрос. Смеется. Снова смеется заливисто, не стесняясь, не пытаясь повысить голос, не контролируя себя. — Уверен, ты не против, — хмыкает Влад, ныряя в теплый салон. Жасмин садится сзади и приветливо кивает. — Мы иногда выезжали на полигон пострелять. У него явный талант. — Да, получается неплохо, — довольно ухмыляется мальчик, заправляя выпавшие из хвоста пряди волос за уши. Он расслаблен, он затягивает нас в разговор о малышке Нике, с которой теперь регулярно ходит гулять, давая родителям отдых, и мне почему-то слышать его приятно. Он не щебечет как пташка, не хихикает и не пытается жеманничать. У него приятный тембр голоса, который, я уверен, со временем станет глубже, ниже. Да, еще год, и девочку он точно играть не сможет… Уже на полигоне я открываю багажник и расчехляю винтовку, не глядя складывая ее, на автомате загружаю магазин, надеваю тактически перчатки по примеру Жасмин и вполуха вслушиваюсь в разговор: — Тебе винтовка ни к чему, а вот с пистолетом сегодня отработаешь по полной. Я тебе потом еще «Магнум» добуду. Там отдача посильнее, но он новее и круче. Тебе понравится. — Можно я снова просто постреляю? — Нет, детка, сегодня как в прошлый раз: пять выстрелов, потом смотришь. На линию огня не лезешь, магазин из оружия достаешь. — Нахрена, Купер? Тут только мы трое. Хмыкаю, направляясь к мишеням, чтобы повесить свежие. Погода сегодня охеренная, на небе ни тучки. Хотя холодно, сука, жесть. Но главное, нет ни дождя, ни слякоти. — Приучайся к дисциплине. Если ты решил уже для себя, то относись к делу серьезно. Здесь мы втроем, но там… Оборачиваюсь, удивленно вскидывая бровь. Там? Они замечают мой взгляд, понимают, что я жду объяснений, и… да, Влад все же решает поделиться тем, что мог бы мне, блять, сказать полчаса назад наедине в машине! — Ну, Жасмин же хочет со всем этим завязать, ты ведь в курсе. Удивление на моем лице сменяется откровенным ахуем. — Эм-м, ты не сказал? — переводит Купер взгляд на красного как рак мальчишку, а тот смотрит почти испуганно. Будто боится удара. — То есть ты не… А, черт, Жасмин! Ну какого хуя, я же… — Ну, я не нашел подходящего момента для разговора, — огрызается парень, смущенно пряча руки в карманы. — Как ты себе представляешь это? Я сам пока не знаю, как жить дальше? Перевожу взгляд с одного на другого, не понимая вообще, блять, нихуя. — Мне кто-то объяснит нормально? — Конечно, — раздраженно взмахнув рукой, фыркает Влад. — Жасмин больше не работает в борделе, просто живет. Его последний рабочий день был… м-м, когда? — За два дня до того, как у Макса кровотечение открылось, — почти шепотом сообщает мальчик, и я понимаю, что он мне именно о том и говорил. За два дня до нашего провального «соития». Снова делаю морду кирпичом, чтобы не смущать и так готового провалиться под землю парня еще сильнее и спрашиваю: — При чем тут оружие? Кажется, ты говорил, что ходил на курсы маникюра? — Ходил, — хмыкает Влад, закатив глаза. — Нет, получается неплохо, потенциал есть, но… — Но это не мое, — дергает плечом мальчишка. — Не то, чем хотелось бы заниматься. В качестве хобби да, но… — А чем хотелось бы? Оружием? В армию собрался? Почему-то это злит. И злюсь я явно от недопонимания, потому что… какого хуя? Вот этот девочко-мальчик, который в платье и на каблуках соблазняет мужиков в баре? Вот эта сладкая конфетка с растянутой задницей? Да из него в армии не шлюху, а подстилку сделают! Причем никто ебать его не будет, нет. Солдатня до такого опускается редко, да и не за что его насиловать. Но вряд ли вообще Жасмин над подобным задумывался. Тут уж точно ежа голой жопой не испугаешь. Нет. Его там попросту убьют, перед тем искалечив. Переломав кости, проломив череп, отбив почки, печень и легкие. Они заставят его харкать кровью и ссать кровью. Они просто превратят его в фарш, они… — Эй, очнись. Вздрагиваю, чувствуя, как пальцы Купера с силой сжимают мое плечо, чуть встряхивая, приводя в чувство. Перевожу на него мутный взгляд и моргаю пару раз, понимая, что провалился в свою ярость. Провалился, блять, снова! — Брось, никто не отправит его в этот гадюшник, — обещает Влад, глядя мне в глаза твердым взглядом. — Сам знаю, что порядки там как в тюрьме, если не хуже. А вот тренировочный лагерь какой-нибудь — почему бы и нет? Мы подготовим его, поможем перескочить несколько этапов, будем присматривать… Он жестом просит Жасмин подождать и уводит меня подальше, обняв за плечи. — Он хочет стать мужчиной, — шепотом произносит Влад, мельком оглядываясь на недоумевающего парня, стоящего на холодном ветру. — Видел бы ты, как у него глаза загораются, когда он в руках держит пистолет. И с каким кайфом он железо в зале тягает, пытаясь и массу нарастить, и не переборщить. Я вижу, куда его клонит, и понимаю, что это будет долгий путь, и что, возможно, ты не хочешь, чтобы он терял свою феминность, но так будет для него лучше. Даже если он больше никогда не ляжет с мужчиной в постель. — Особенно если он больше никогда не ляжет с мужчиной впостель, — поправляю я его, и в голосе моем, как бы я не пытался это скрыть, намного больше тоски, чем ожидалось. — Я поэтому и не мог на него смотреть, как на любовника, сколько бы раз он не предлагал, — добавляет Влад, — потому что вместо горячей сучки всегда видел того ребенка, который наслаждается своим развратным поведением. Каждый раз мне так гадко становилось и хотелось убить всех, кто его, несовершеннолетнего мальчишку, сексуализировал. Потому что они даже смотреть на него, уебки, права не имели! Выдыхает гневно, но тут же берет себя в руки. И рядом с ним, таким спокойным и уравновешенным, и я усмиряю свой пыл. Вспоминаю, что за пиздец уже сейчас творится с его юным телом, и как все может усугубиться. Потому что регулярный анальный секс — это одно. А всякая травмоопасная хуйня типа фистинга — совсем другое. Хотя не понятно, что хуже. — Да, — киваю, сжимая кулаки так, что впиваюсь ногтями в ладони. Душу в колыбели собственный эгоизм, собственничество, жадность. Прикусываю язык, сдерживая то, что вертится в голове: нельзя давать оружие человеку, у которого внутри целый океан кипящих чувств, состоящих из обиды, злости и жажды мести. Потому что из таких получаются самые жестокие и деспотичные ублюдки, и я тому живой пример. Но вместо уверенности в провальности затеи произношу: — Пусть ищет себя, а мы поможем. А мысленно добавляю: если мои чувства останутся прежними и к возмужавшему Жасмин, и если он тоже все еще будет во мне заинтересован, возможно, через пару лет, судьба сведет нас снова… А я готов ждать.