—
15 сентября 2023 г., 16:41
— Нет, правда? — распахнув глаза, обычно спокойная Рене вдруг пытается сдержать смешок. — В смысле… Мне так трудно в это поверить. Ни разу не катался на коньках? Вообще?
Жан пожимает плечами, недоумевая, — ещё бы, ему непонятно, что именно так рассмешило девушку. Ники с сочувствием улыбается ему, вставая с дивана.
— Ладно, чувак, и такое бывает. Но это так грустно, на самом деле. Ты только подумай, — он мягко хлопает Рене по плечу и выходит из комнаты. Теперь в комнате остаются только Жан, Рене и Кевин — последний сидит на кресле, Жан и Рене — на диване рядом.
С момента перехода к Троянцам Жан, конечно, живет и тренируется в Калифорнии, но на Рождество решил приехать к Лисам — первой причиной была Рене, а других он сам не называл. Но Кевин догадывался, что ему нужно было увидеть знакомые лица и немного успокоить вечную тревогу, которая не отпустила до сих пор.
— Ну, никто же не думает, что тренер Морияма каждые выходные спрашивал, как мы хотим развлечься на этот раз? — усмехается вдруг Жан с горечью. — Конечно, я никогда не делал этого. Потому что я никогда, черт возьми, оттуда не выходил.
— Извини, — Рене вмиг становится серьезной. — Ты прав. Мне не стоило смеяться. Я просто… Это так странно. Как будто мы росли в совершенно разных странах и культурах…
— Ну, по сути так и было, — ворчливо вставляет Кевин. Рене по-доброму ему улыбается. — Я сейчас терпеть не могу всё японское. Особенно — еду.
— Я вам искренне сочувствую. Правда, — девушка окидывает обоих тяжелым взглядом. — Я и представить не могу, как это было. Думаю, и не нужно представлять. Но если я могу что-то сделать, я всегда сделаю. Так что завтра мы с тобой идем на каток, — эта фраза адресована уже Жану. Тот удивленно вскидывает брови, но почему-то не выглядит особенно радостным. Скорее, он в смятении.
— Я даже не понимаю, что должен сказать. Круто? — бормочет он растерянно.
— Ну, круто или нет, узнаешь завтра, — Рене тихо усмехается и встает, глядя на часы. — С вами хорошо, но мне пора бежать. Я напишу попозже, — бросает она Жану, мягко сжимает его ладонь в своей и тоже выбегает из комнаты. Теперь парни остаются только вдвоем.
Кевин смотрит на Жана: тот выглядит непривычно подавленным. Нормальные люди так не реагируют, когда их приглашает на свидание человек, к которому они испытывают симпатию. Но, черт возьми, как можно назвать нормальным кого-то, кто пережил столько, сколько пережил Моро? Кевин тихо вздыхает и садится на диван рядом с ним.
Несколько минут они просто молчат. Жан опускает голову на плечо Кевина, словно это нечто само собой разумеющееся. Он и не возражает. Просто принимает любое действие со стороны Жана. Тот наконец едва заметно вздыхает, садится ровнее и откидывается на спинку дивана, прикрывая глаза. Что-то очень сильно его беспокоит.
— Я думал, она нравится тебе, — наконец тихо говорит Кевин. — Рене, имею в виду.
— Что? — Жан растерянно хмурится. — Да, нравится. Она… Знаешь, она чем-то напоминает солнце. С ней хорошо.
— Тогда… Тогда почему ты так странно отреагировал только что?
Жан вздыхает, качая головой. Пожимает плечами, смотрит на Кевина и снова отводит взгляд.
— Я не… Я не могу так жить. Это всё кажется слишком нереалистичным. Слишком… хорошим, чтобы быть правдой, — признается он вдруг. Сердце Кевина отрывается, падая вниз. — Знаешь, я иногда случайно ловлю себя на этом чувстве, похожем на счастье, и заставляю себя притормозить. И почти всегда прихожу к выводу, что мне нельзя радоваться. Что ещё рано. А когда не будет рано, Кев? — в его глазах — глубокая тоска. Она проросла в него корнями, и он вряд ли когда-то сможет от неё избавиться.
— Жан, — бормочет он, а потом берет его ладони в свои, просто чтобы тот осознавал присутствие Кевина, — ты заслуживаешь этого. Слышишь? Не рано. Уже давно самое время. Потому что после всей боли ты можешь наконец позволить себе почувствовать себя счастливым.
— Мне страшно, — выдает Жан угрюмо и отводит взгляд. — Я не могу себе этого позволить. Потому что, когда я радуюсь, мне сразу хочется себя отрезвить. Я просто боюсь, что я слишком отвлекусь, и у меня снова всё отберут, — он заканчивает уже шепотом. Кевин не смог бы описать, как сильно у него болит в груди за Жана: словно кто-то растягивает его сердце, пытаясь разорвать. — Я… Кевин, мне это так напоминает… — Жан не договаривает. Кевин зажмуривается, выдыхает, и сразу притягивает Моро в свои объятия. Тот без раздумий прислоняется к его груди, осторожно обнимая в ответ.
Ему и не нужно договаривать, потому что Кевин понял. Это напоминает ему о них с Кевином. И Дэй чувствует, как черная булькающая жидкость растекается внутри, покрывая всё маслянистой пленкой, потому что это такие воспоминания, которые приносят с собой только удушающий вихрь боли.
Когда им было по шестнадцать, они обнаружили, что, возможно, являются не просто друзьями. Просто однажды Кевин поцеловал Жана, а тот признался, что ждал этого несколько месяцев, и с тех пор всё стало иным. Они были счастливы среди всего ужаса, царящего в Эверморе, — всего пару месяцев, но были, — и все-таки вспоминать об этом периоде счастья было невозможно без оглушительной боли.
Потому что, когда Рико случайно обо всём узнал, стало ещё хуже, чем когда-либо было. А Кевин часто думал, что хуже быть уже не может. Рико доказал ему обратное.
Кевин помнит слишком многое — и большую часть из этого он предпочел бы стереть из памяти навсегда. Но тогда это действительно было напоминанием о том, что он не может всегда получать то, что хочет. И не имело значения, что близость с Жаном была практически первой вещью, которую он хотел и смог заполучить — ведь до этого никто не прислушивался к тому, чего хочет именно он сам. Всё равно: у него отняли даже это. А когда он попытался хоть что-то вернуть, показали, что будет, если он не успокоится. Кевин помнит. До сих пор, пожалуй, чересчур ярко. И ему было до боли жаль Жана, он не мог допустить, чтобы тот проходил через подобное только из-за того, что Кевин не может держать в себе свои чувства, поэтому он просто закрыл всё внутри себя, застегнул молнию, завязал такой узел, который уже не удастся развязать. И Жан больше никогда не был его Жаном. Теперь он был чьим угодно, как того пожелает Рико, но — только не Кевина.
И Кевин слишком хорошо помнит эту горечь, которая последовала прямиком за сладостью счастья, поэтому он понимает Жана как никто другой.
— Мне жаль, mon chéri, — бормочет он, поглаживая его по спине, — я до сих пор себе этого не простил.
— Ты не… Ce n’est pas de ta faute, — тот неразборчиво отвечает, и Кевин сильнее сжимает его в объятиях. Иногда всё, что тебе нужно — это человек, который может тебя понять, потому что прошел через то же, что и ты. И Кевин ценит, что такой человек у него есть.
— Ты заслуживаешь наконец свою белую полосу в жизни. Правда, Жан. Каждый раз, когда тебя настигают мысли о том, что так быть не должно, попробуй просто… дышать. И бери кого-нибудь за руку. Это помогает ощутить реальность происходящего, — многочисленные сессии с Бетси явно пошли Кевину на пользу. Он проводит по волосам Жана, осторожно выпуская его из объятий. Тот кивает.
— Обычно это не так сложно. Но когда… Моментами как будто в голову ударяет. И начинает казаться, что мне это просто снится, а я сам вот-вот проснусь в своей темной спальне. Там, — Жана передергивает. Он прикрывает глаза, приходит в себя, снова смотрит на Кевина.
— Ты должен рассказать ей. Рене, я имею в виду, — говорит вдруг он. — Рассказать всё то, что сейчас сказал мне. Она поймёт. Ей так будет проще понимать твое поведение. Иначе ей может быть неприятно, — поясняет Кевин.
— Я подумаю, — Жан пожимает плечами. Ему явно стало легче, но он выглядит слишком напряженным. И тут Кевин понимает, что в данную минуту Рене мало беспокоит Жана. Его грызет изнутри что-то иное, и, возможно, это даже одна из причин, по которым он вообще решил приехать в Южную Каролину на эти две недели. Кевин откидывается на спинку дивана, изучает лицо Жана, но боится спугнуть: ничего не говорит. Когда проходит уже достаточно много времени в молчании, а на лице Жана темнеет тень тревоги, Кевин делает вдох и открывает рот, но Моро его опережает:
— Извини меня, — шепчет он едва слышно. Кевин вздрагивает, устремляет на него удивленный взгляд.
— Что? Ты о чём?
— Извини, что после того, как ушел от Воронов, я вел себя с тобой как полный придурок. Я… Я понял, было глупо винить тебя в том, что ты не вытащил меня оттуда раньше, чем это сделала она, — отвечает Жан спустя минуту молчания. — Я понимаю, почему. Но я видеть тебя не мог, когда только вышел. Поэтому я тогда вёл себя так.
— Я помню. И я не… Эй, все нормально, я не жду извинений, — Кевин кладет ладонь ему на плечо. Жан оборачивается на него, бросая быстрый взгляд и снова отводя глаза. — Я сам винил себя в этом. Я бы честно это сделал, если бы… Господи, это звучит отвратительно. Я знаю, что я мог…
— Но ты слишком боялся. Боялся их, боялся возвращения туда. И это нормально, — отрезает Моро, качая головой. — Просто мне нужно было найти, на кого выливать свою злость, когда было особенно плохо. И тебе я завидовал. Потому что ты смог уйти, а я — нет. И потому что проходили недели и месяцы, я наблюдал за тем, как в твоей жизни всё налаживается, думал, что ты давно и думать обо мне забыл, и…
— Это неправда, — перебивает его Кевин. В его голосе слышна паника. — Я никогда не забывал. Всегда думал. Как только начал снова играть, играл так много, чтобы эти мысли заглушать, и это неправильно, я знаю, я должен был…
— Attends, — перебивает его Жан, хмурясь. — Я сказал, что понимаю тебя, не для того, чтобы ты снова стал извиняться.
— Я никогда не забывал, — повторяет Кевин с таким видом, словно не слышит, — ты… Ты мне снился. Слишком часто.
— И что снилось? — Жан невесело усмехается, а Кевин тут же прикусывает губу.
— Разное, — бормочет он. — Обычно — наше прощание. Твое лицо. Я снова и снова обещал тебе, что заберу тебя оттуда, а потом снова и снова проваливался. Ужасные сны.
Жан молчит, быстро кивнув.
— Иногда снилось и хорошее, — вдруг выдавливает Кевин. — Как мы… Помнишь, когда всё только началось? Я пару раз просыпался в поту, потому что в моих снах мы сначала целовались, а потом я наблюдал… Боже, мне так жаль, — он выдыхает. Он не отпустил. И никогда не отпустит. Это воспоминание будет всегда жечь ему грудь болезненным пеклом, всякий раз, как он будет представлять, что пришлось пережить Жану.
— У меня есть правило: я об этом не вспоминаю, — Жан криво улыбается.
— Просто знай, что я никогда не забывал о тебе, — тараторит Кевин, вмиг подчиняясь этому новому правилу.
— Я знаю, — Жан кивает. Так просто?
— И я правда думал, как мне за тобой вернуться. Не сразу, сначала мне пришлось разбираться с собой, — Кевин проводит ладонью по лицу. Внутри снова волной поднимается обжигающая ненависть к себе. За то, что он так глупо ищет оправдания, за то, что не сделал то, что должен был, за то, что Жан больше не злится на него, хотя ему стоило бы. — Я, правда, мне очень стыдно, я помню, как будто вчера…
— Кевин, — Жан осторожно берет его за руку, сжимая в своей. Тот вздрагивает, замолкает, глядя затравленным взглядом. Никогда, никогда не пройдёт. Как самые ужасные флэшбеки, всегда вспышками будет возвращаться. — Я сказал, что всё нормально. Я правда вел себя как мудак. Ты ни в чем не виноват. Я… Честно? На твоем месте я бы тоже не нашел в себе смелости прийти, — признается он вдруг. Кевин качает головой. Как бы они ни были похожи, Жан и Кевин занимали слишком разные позиции. У Кевина хотя бы была иллюзия выбора, иллюзия свободы, Жану же всегда внушали, что он — просто вещь, инвестиция, домашний питомец, с которым можно сделать всё, что вздумается. Конечно, он бы и шага больше не сделал в сторону замка Эвермор. Но Кевин… Кевин считает, что его условия жизни были лучше, и они с Рико были более близки. Он мог рискнуть. Но он этого не сделал. И Кевин знает: если Жан не вышел бы из Эвермора живым, он бы никогда себе этого не простил.
— То, что она сделала это ради тебя, — Кевин качает головой. Его до сих пор изнутри пожирает вина вперемешку с завистью. — Я честно ей восхищаюсь. Подпусти её ближе к себе. И пусть она будет рядом. Ты заслуживаешь этого счастья, — вдруг говорит он. И он правда так думает: по его мнению Жан заслуживает только лучшего, чтобы хотя бы попытаться компенсировать всё пережитое в то время, когда он находился в руках Рико.
Жан вдруг поднимает на него взгляд, не выпуская его ладони из своей и даже сжимая крепче.
— Знаешь, в чем твоя проблема, Кев? — говорит он тихо, и французский акцент особенно сильно пробивается в этом вкрадчивом шепоте. — Ты даже мысли не допускаешь о том, что тоже, тоже его заслуживаешь. В чём-то — даже больше меня. Но не позволяешь себе его получить.
Кевин хмурится. Слова Жана бьют по больному месту, как по свежей гематоме. Он, конечно, прав — только Кевин вряд ли сможет что-то с этим сделать. Потому что это так просто сказать, но почти невозможно изменить. Он не понимает, как и зачем. К тому же, он ведь и так счастлив, когда видит счастье дорогих людей?
— Я очень постараюсь, но и ты, ты тоже не забывай о себе, — в голосе Жана такая непривычная мягкость, что Кевин хочет расплакаться. Вместо этого он лишь с болью смотрит на француза, а потом притягивает его в свои объятия, крепко сжимая. Пальцы подрагивают, осторожно проходя по ткани футболки вдоль позвоночника. Жан носом утыкается в его шею и понимает, что готов хоть всю вечность просидеть так, в этом тепле. С самого попадания к Морияма единственным человеком, который всегда и неизменно напоминал ему дом, был Кевин Дэй. И когда Кевин сбежал, вместе с ним растворилось и ощущение дома. Весь год без него был похож на кромешный ад без проблесков, потому что теперь Жан всегда был гостем — даже в собственном теле.
Но сейчас Кевин обнимает его, передавая тепло через импульсы, и Жан ощущает, как внутри растекается уже забытое чувство. Он дома.
***
— Так, значит… Я должен не чувствовать ноги? — спрашивает Жан, изогнув бровь. — Что? Нет, — смеется Рене. — Расслабь немножко. Я не думала, что ты будешь настолько сильно их затягивать. — Как привык, — Жан пожимает плечами. Ему и правда трудно справиться со шнурками от коньков. Это кажется бредом, и ему стыдно это признавать, но во взгляде Рене нет осуждения: только дружелюбная насмешка, забота и желание помочь. Он задерживает на ней свой взгляд: на ней сегодня очень милый шарф — красно-розовый, и точно такой же она одолжила Жану, который был не готов к холодной погоде. Завязав шнурки, Рене надевает на руки тонкие варежки, и её ладони выглядят в них так аккуратно, что Жан невольно восхищается. Вокруг ледовой площадки по всему периметру стоят скамейки, людей много, но не слишком — они выбрали вечер буднего дня. Падает слабый снег, но тут же тает, едва опустившись на одежду. Жан на пару секунд замирает, глядя, как искрятся гирлянды. В колонках — музыка, что-то новогоднее, но он не особо прислушивается. Наконец Жан справляется со шнурками, пытается встать и понимает, что шнурки были меньшим из зол. Ему приходится ухватиться за скамейку обеими руками, чтобы не упасть. Рене, улыбаясь, осторожно закидывает его руку себе на плечо и помогает устоять на ногах. Через пару секунд ему удается поймать равновесие, но ходить в этих адских ботинках кажется просто аттракционом для сумасшедших. Жан ворчит, но пытается сделать шаг. Наточенные лезвия оставляют глубокие вмятины на полу, выстеленном резиновым покрытием. Рене, улыбаясь, помогает ему дойти до площадки, и Жан шагает на лёд. Оказывается, всё до этого было просто разминкой. Это гораздо труднее, чем выглядит со стороны. Жан и не ожидал, но его вдруг охватывает паника: потому что он находится над землей на высоте лезвий на коньках, потому что пол разъезжается под ногами, потому что нет опоры. И он хватается за борт с такой силой, что белеют костяшки, просто пытаясь успокоить стучащее сердце. Твердая земля под ногами всю жизнь была для него гарантом того, что он жив и все в порядке. Когда он был ослеплен болью, он чувствовал пол. Чувствовал его, когда комната кружилась перед глазами, когда он проваливался в бессознательное состояние, его ноги все равно стояли. А сейчас он будто парит на этих тонких лезвиях, и на льду нет никакой опоры. Рене осторожно скользит к нему, останавливаясь рядом и с тревогой глядя в лицо. Жан, кажется, начинает приходить в себя. — Ещё не встречала людей, которые бы так реагировали на коньки, — она пытается улыбнуться, — всё хорошо? Мы можем уйти. — Non, non, всё нормально, — он качает головой, но рук от бортика не отрывает. Ему стыдно осознавать, что его подсознание так странно отреагировало, и надо срочно брать себя в руки. Рене терпеливо ждет, а потом кладет ладонь ему на предплечье и улыбается с таким теплом, что ему сразу становится легче. — Ладно, — он наконец выдыхает и разжимает напряженные пальцы. — Так… Как этим вообще управлять? Следующие десять минут Рене показывает Жану, как проще всего толкаться, чтобы скользить и чтобы лезвия не дрожали на льду, учит тормозить и правильно падать — за это время парень падает столько раз, что на нём вряд ли осталось хоть одно живое место, но под конец он над этим уже просто хохочет. Наконец ему удается проехать через всю площадку, почти ни в кого не врезавшись, и он с широкой улыбкой тормозит возле Рене, осторожно хватаясь за её предплечья. Она тут же берет его руки в ответ, чтобы он не упал снова. — У тебя уже отлично получается, — она быстро кивает. Видно, хорошая спортивная подготовка пригодилась Жану и здесь, потому что учится он довольно быстро и проблем с равновесием у него не возникает — есть проблема только с тем, что лёд под ногами кажется слишком скользким. — Я пытаюсь, — он усмехается. За время с Троянцами он почти привык к похвале, за которой не следует наказание, но ему всё равно непривычно. Жан вдруг ловит взгляд Рене, и что-то заставляет его застыть, глядя в её глаза. Лёд отдает морозным воздухом, но с каждым вдохом разгоряченного тела ощущается тепло. Вокруг — огни, катаются люди, темнеет вечернее небо, а они стоят здесь, держа друг друга за руки, и, кажется, Жан давно не чувствовал себя так спокойно и хорошо. У него немного замёрзли пальцы — особенно это ощущается, когда он в очередной раз падает на руки на лед, — но это не имеет значения, когда рядом Рене, а он в безопасности. Девушка вдруг сжимает его предплечье чуть сильнее, а потом тянется, чтобы оставить быстрый поцелуй на щеке Жана. Он неловко улыбается, смущаясь сильнее и не понимая. Но Рене, уже начиная смеяться, просто тянет его за собой и снова начинает скользить по льду. И всё снова хорошо. Он почти научился не падать, когда тормозит, он наслаждается скрипучим, ярким звуком, с которым лезвия коньков разрезают лед, ему нравится, когда его толчки совпадают с битами музыки. Но в какой-то момент он замирает, и из него будто выбивают воздух ударом в грудь. На его удачу, он находится возле борта, и потому сразу хватается, прислоняясь боком, почти машинально, потому что глаза распахнуты, а мыслями он вообще не здесь. Рене замечает, что что-то не в порядке, и быстро едет к нему, останавливаясь рядом — но почему-то всё в его виде показывает, что его не стоит трогать. Поэтому она лишь испуганно наблюдает и тихо спрашивает: — Жан, все нормально? — C'est arrivé, — бормочет он, глядя куда-то вдаль, но Рене, которая не так давно начала учить французский, это мало о чем говорит. Она осторожно берет его за руку, но он вздрагивает, как будто в её пальцах — разряды тока, и почти отталкивает её от себя. — Кевин… J’ai besoin de Kevin… — Кевин? — Рене распахивает глаза. — Что ты… — О боже, — вдруг выдыхает он, смотрит на неё с каким-то отчаянием, а потом — прикрывает глаза и обессиленно прислоняется спиной к стене, едва держась на ногах. — Пойдем, — Рене тут же хватает его под руку, и он послушно следует, чуть не падая снова. На каких-то инстинктах добирается до выхода, не вполне ясно осознавая, что произошло. Когда он садится на скамейку, его всего трясет. — Жан? — Рене присаживается перед ним на корточки, стягивает варежки — у неё дрожат руки и в глазах плещется тревога. — Ты сказал что-то про Кевина. Мне ему позвонить? Я… Я, конечно, ничего не понимаю, но если тебе нужно, я… — Что? Нет, не надо, — он качает головой, — я не… — он не помнит. Не помнит, что говорил это. Отлично: что ещё он может сказать в приступе паники, тут же забыв об этом? — Все нормально. Я почти в порядке, — он проводит ладонью по лицу. Его уже не трясет, но внутренняя дрожь никуда не делась. — Что случилось? — тихо спрашивает Рене и садится рядом на скамейку. Она аккуратно берет его за руку, и на этот раз он сжимает её пальцы в ответ. — Я не поверю, что это произошло без причины. — Я не… Я сам не знаю, — врет Жан. Последнее, что ему хочется, это рассказывать ей об этом. О том, что в каком-то случайном человеке возле катка ему померещился Тэцудзи Морияма, которого быть здесь просто не могло; о том, что за пару секунд в голове пронеслись самые худшие кадры его жизни в Эверморе и его чуть не вывернуло наизнанку; о том, что на те же пару секунд снова возникло ощущение, что вся боль в теле от падений на лёд на самом деле возникла из-за побоев… Жана передергивает. Нет, конечно он не может рассказать ей… Но тут Рене осторожно берет его за подбородок прохладными пальцами, поднимает голову, чтобы посмотреть в его глаза. И он не может врать, когда она так смотрит. — Я не заставляю тебя говорить, но если ты можешь — пожалуйста, сделай это, — произносит она тихо, и Жан прикрывает глаза, не выдерживая напор её взгляда. — Просто померещилось. Всё нормально, — наконец выдавливает он. Больше Рене не спрашивает: сама поняла, что именно ему померещилось, потому что больше ничего не могло вызвать у него такой же животный страх. — Можно тебя обнять? — спрашивает тихо, и, когда Жан кивает, просто прижимает его к себе. Они сидят так, она гладит его по спине, что-то шепчет на ухо — что-то о том, что он уже в безопасности, что его любят, ценят, о нём беспокоятся, и о том, что все будет хорошо. И Жан невольно верит этому мягкому голосу и теплу тела. — Извини, — он вдруг натягивает улыбку, — ты хотела нормально покататься, а я тут со своим… — Ты чего? Все хорошо. Правда, все в порядке, — Рене отстраняется, уверенно кивая. — Переодеваемся и уходим, да? — Да, — признается Жан и тут же наклоняется, чтобы развязать шнурки. Как же чертовски приятно снова ощущать пол под ногами. Жан даже вздыхает с облегчением, когда они выходят с территории катка. На плече — тяжелая сумка с коньками, но это не страшно. — Мне правда жаль, что я все испортил, — повторяет Жан и невзначай берет Рене за руку. Она хмурится. — За что ты извиняешься? — вопрос застает его врасплох. — Я… Просто… Знаешь, был период войны во Вьетнаме, мужчины возвращались оттуда с ужасными флешбэками, которые мешали им жить? Моё поведение иногда напоминает мне поведение тех мужчин, — он усмехается. — Эмоциональный калека. Не заслуживаю того, чтобы… — Нет, — Рене мягко перебивает, останавливает его и поворачивается, чтобы посмотреть в глаза. — Если ты хочешь, чтобы я была рядом, я буду. И найду подход. Вместе мы справимся. Правда ведь? — она смотрит с такой уверенностью и нежностью, что Жану остаётся лишь кивнуть и поцеловать ее в лоб. Он успокаивается ещё немного, пока они просто гуляют по городу, уже украшенному к Рождеству, и разговаривают обо всём подряд. И ему становится совсем хорошо, когда они покупают горячий шоколад со специями, и от него буквально пахнет праздником, а внутри вмиг разливается окутывающее тепло. Рене остаётся рядом так долго, чтобы он смог почти забыть о том, что произошло часом ранее на льду.***
Когда Кевин просыпается, электронные часы на прикроватной тумбочке показывают 3:19. Первые несколько секунд он не понимает, почему вообще проснулся, а потом замечает тихую вибрацию своего мобильника. Повернув экран к себе, он недовольно щурится от яркого света, но сон снимает как рукой, когда на экране он видит имя Жана. Кевин мгновенно встает, игнорируя потемнение в глазах, выходит на кухню и тихо прикрывает за собой дверь, прежде чем ответить на звонок. — Жан? — Я… Мне нужно было услышать чей-то голос, — парень говорит тихо и прерывисто. — Мне… страшно? — Жан, — шепчет Кевин, обхватывая телефон обеими руками, — Жан, все хорошо. Ты больше не там. Все закончилось. Все хорошо. Дыши, respire, s’il te plaît, — он переходит на французский, потому что Жану так проще вернуться в реальность. Тот молчит пару минут, лишь громко дышит в трубку, и Кевин сначала тревожится, а потом чувствует, как снова едва может бороться со сном. — Я только привык к квартире в Калифорнии, а тут опять новая обстановка, — Жан наконец начинает говорить. Его голос звучит хрипло. — Просыпаюсь ночью и просто не понимаю, где я. Как будто снова… — Все хорошо, — Кевин всеми силами пытается его успокоить. — Хочешь, я приеду? — спрашивает вдруг. Жан на том конце провода не может сдержать смешок. — Не надо ради меня таких жертв. — Это не жертва, — возражает Кевин, — я хочу, чтобы тебе было комфортно. — Но тогда тебе не будет комфортно, — мягко напоминает Жан, — потому что я не хочу, чтобы ты в три ночи выходил на улицу ради меня. Мне и так неловко, что я тебя разбудил, но я почти машинально набрал твой номер. — Всё в порядке, звони, когда тебе нужно. — Спасибо, — бормочет тот. Потом слышится какой-то шорох — кажется, он снова в кровати, укрывается одеялом. — Je t’aime, Kevin. Сердце Кевина пропускает удар. Он знает, что Жан имеет в виду свою привязанность, что в четыре утра сложно не быть сентиментальным и держать эмоции при себе, но… — Moi aussi, — шепчет он, и что-то всё-таки болезненно сжимается, когда Кевин понимает, что он своим ответом подразумевает другое. Они разговаривают до тех пор, пока Жан уже не начинает путаться в словах, и тогда Кевин ждёт, пока тот уснет, и сбрасывает вызов. Он возвращается в кровать в кромешной темноте, и несмотря на то что поспал всего три часа, никак не может заснуть снова. Внутри растет какой-то огромный шар, который заполняет собой все пространство и мешает дышать; он лежит на спине, глядя в потолок и сложив руки на груди, чтобы подавить дрожь в теле, и ему кажется, что ещё никогда в жизни он не чувствовал себя более одиноким.***
Наутро всё в порядке. Как и всегда — то, что сжимает горло судорогой по ночам, утром кажется просто смешным. И Кевин вполне искренне улыбается, когда они встречаются с командой и к ним присоединяется Жан. До его вылета в Лос-Анджелес остается всего два дня, и все хотят провести побольше времени вместе. Кевин в порядке, когда Моро кивает ему, молча благодаря за ночной разговор и помощь, и даже когда Жан садится к Рене и они очень мило что-то обсуждают. Когда Кевин оборачивается в следующий раз, пальцы девушки уже перебирают волосы Жана, а его голова — на ее груди, и Кевин снова может только улыбнуться, ощутив странное жжение внутри.
