Не забыто

Дождь жестко бил в лицо, пока из-под руки рваными «плевками» сочилась кровь, пачкая и так испорченную одежду. Переферическим зрением Радан замечает, как из-за укрытия выбегает Лололошка, и почему-то улыбается этому. Он рад, что друг останется жив. Рад, что его не стали спасать ценой собственной жизни, ведь чтобы тогда было, погибни глава и символ их движения. Их Сияния. Из горла вместе с брызгами крови вырвался больной хрип, Радан выдохнул слишком резко из-за чего и так пострадавшие легкие перенапряглись. Было ужасно плохо, боль: колющая, режущая, протыкающая насквозь, распространилась по всему телу, одновременно лишая чувств и заменяя их собой. Особенно сильно болел простреленный бок, на который пришлось аж два выстрела из четырёх, еще две пули попали в левое легкое и в правое бедро. Ублюдок, которого, к слову, Радан успел вырубить до того, как тот занялся Лололошкой (чем мужчина неимоверно гордился), знал куда стрелять, чтобы не убить человека сразу, но сделать так, чтобы он изрядно помучался перед своей кончиной, наверняка приближенный Войда. Из мыслей выдернули прикосновения ледяных рук ко скрытой под порванной одеждой поврежденной груди, из-за чего та начала болеть еще сильнее, уничтожая нервные клетки, которые Радан тратил на то чтобы не разрыдаться прямо здесь как беззащитный ребенок, и не показаться слабым перед другом, ведь тогда он, не дай бог, может почувствовать себя виноватым, и кто знает, что сможет натворить. Холодные пальцы с трепетной аккуратностью отодвинули край тряпки, совсем недавно – майки, обводя небольшое (буквально пол сантимерта в диаметре) отверстие на коже, словно о чем-то раздумывая. Взгляд голубых глаз, что был виден из-за слетевших с лица очков, метался от простреленной груди к напряженной физиономии друга, который в свою очередь смотрел, хоть и с трудом держа веки открытыми, глаза в глаза, не отводя чистого доверяющего взгляда, что, кажется, только сильнее давило на Лололошку и заставляло что-то болезненно сжиматься внутри в районе живота (кто-то зовет это "приятное" чувство бабочками, но сейчас они появились отнюдь не от положительных эмоций, совсем наоборот, и приносило только тупую боль, как моральную, так и физическую). Они оба молчат, смотрят друг другу в глаза, и Лололошке стоит больших усилий сохранять зрительный контакт, только бы Радан мог сфокусироваться на чем-то кроме физических мучений и самое главное не закрыть глаза и не провалиться в обволакивающую темную тишину, из которой он уже не выберется. Звуки стрельбы и паники заполняют уши, проникая в мозг и заставляя думать о тех несчастных, кто сейчас вынужден впервые держать в руках пистолет против тех, кто тренировался годами. Пара вражеских пуль пролетает, оглушительно свистнув, над головами мужчин, что выводит из полутранса обоих и заставляет вспомнить о том, что поле боя – не самое лучшее место, в котором можно расслабиться и подумать о небытие, и лучше бы им скрыться с опасной местности, раз они решили поиграть в гляделки. Мимо просвистело еще несколько пуль и снова послышался сдавленный, режущий горло кашель, что все больше вредил израненному телу и заставлял задыхаться и трястись в судорогах, плотнее прижимая руку к одной из ран. Лололошка замечает это движение краем глаза, пока осматривает обстановку вокруг, так и не убрав пальцы с простреленной груди. Мозг судорожно пытается придумать, как быть, куда спрятать Радана так, чтобы не навредить еще больше, чтобы скрыть от громко палящих автоматов, так и норовящих выпустить в их тела еще по несколько пуль. Руки соскальзывают на бедра, а после на икры, и от этого щекочущего движения Радан хрипло хихикает, постепенно выпадая из реальности и забывая где и в каком положении сейчас находится, и слабо дергает ногами, тут же корчась от еще большей боли в простреленном бедре. Лололошка и сам жмурится от этого, будто ощущая страдания друга на себе самом, оттаскивает Радана за угол баррикады и аккуратно прислоняет к ней спиной, пытаясь посадить его в более удобное положение, чтобы боль не так сильно донимала. Он прикасается к чужим плечам, нежно успокаивающе гладит их и дрожащим, хриплым из-за сильного волнения голосом громко говорит, пытаясь перебить выстрелы и крики, почти отключившемуся Радану: — Радан, пожалуйста, т-ты только не отключайся! Тебе нельзя, слышишь?! Ты слышишь меня? Ну..ну же, Р-радан, скажи хоть что-то!! – Лололошка мягко трясет названного за плечи, и тот вздрагивает будто его выдернули из сна. Мужчина почти ничего не слышит, звуки будто протискиваются через толстый слой мокрой ваты в ушах. Зрение тоже подводит, перед глазами все мутнеет и смазывается, видны лишь мыльные очертания человека перед ним, и Радан еле вспоминает кто это, мозг отказывается работать. — Т-так.. – Радан снова закашлялся, но на этот раз быстро отошёл, продолжил, еле выдавливая из пересохшего горла слова, – Т-так хо.. хоч-чется спаать... Мам, м-можно.. я не по..пойду сег-годня на заняти..я... – веки тяжелеют, а темные ресницы путаются между собой, мешая моргать. Радан все реже открывает глаза. У Лололошки в этот момент начинается еще большая паника. Его друг скоро умрет!! Так почему же он до сих пор не побежал за помощью?! Почему он просто так сидит и смотрит, как чужое сердце бьется все слабее?!! Мужчина подрывается с места и мигом несется в противоположный конец урытия, надеясь выцепить кого-то, чтобы ему смогли помочь. Он метается между оград, попутно уворачиваясь от нередко пролетающих в опасной близости пуль. Радан все это время тихо сидит на месте. Он не разговаривает, потому что голосовые связки изранены постоянным режущим кашлем, и не шевелится, потому что не чувствует собственного тела. Только чуть позже, под действие физики, его корпус скатывается с опоры и мужчина остается лежать в неудобном, причиняющем большую боль положении. Хотя, он этого уже не чувствует, тело онемело, а разум кажется, забыл поволноватся об этом. Слух пропадает совсем и теперь в ушах стоит лишь белый шум, неприятно. Радан вдруг осознает, что это вроде не есть хорошо, и стоило бы побеспокоиться, но не может ничего с этим сделать, и вроде бы это должно вызвать дикую панику и страх перед смертью, но ему все равно. Просто все равно. Ничего больше. Ни доли других эмоций, лишь спокойствие и равнодушие. «Интересно, отец снова напьется и будет бить меня?» – проскакивает внезапная мысль в голове. Думать сложно, даже местами больно, и сам Радан не хочет об этом задумываться, но не может не. Он еще пару минут лежит так, угадывая, где на этот раз появятся новые синяки и царапины. Мужчина даже находит это занятие интересным, превращая его в своеобразное развлечение, ведь для этого не нужно держать глаза открытыми, именно поэтому он их окончательно закрывает. Сон (покрайней мере, схожее с ним состояние) пришел почти сразу, и в нем Радан видел всех своих друзей и знакомых, все события жизни, всю его жизнь. Наконец добравшись обратно с сумкой, набитой бинтами и обезболом (взять кого-то с собой было бы слишком опасно, поэтому пришлось идти одному), Лололошка не увидел ничего кроме остывшего под холодным дождём тела бывшего друга. — Нет, пожалуйста, не может быть... – мужчина подбегает к Радану и трясущимися пальцами проверяет пульс. Совсем нет. Голова резко становится тяжёлой, куча мыслей одним роем шумят, заставляя боль усиливаться. Он даже не был рядом в этот момент... Внезапная мысль броситься под пули и закончить свою жизнь испугала и заставила протрезветь, очнуться от помутнения. Нет, он не может. Должен довести дело до конца, нельзя бросать людей, следующих за тобой всё это время, в такой момент. Аккуратно взяв на руки ледяное, моркое от дождя тело, Лололошка пригнулся, и рысцой направился к ближайшему нормальному укрытию. В лагере его встретили гробовым молчанием. *** Прошло уже около полугода с момента победы Сияния, свержения Империи и... его смерти. Лололошка вспомнимает тот момент каждый божий день, когда просыпается и открывает вымученные глаза, когда ходит у Райе за тем, чтобы спросить как продвигается восстановление жизни Аллотерры, и не нужна ли помощь в чём-нибудь (эти вопросы он повторял рефлекторно, даже не задумываясь), когда выполнял очередную просьбу Кейт или других своих знакомых, когда приходил измученный морально и физически домой и заваливался на кровать, не переодеваясь. Чувство вины за то, что не был тогда рядом, не успокоил, не помог, грызло его всё это время, и мозг, кажется, понемногу начинал сходить с ума, и Лололошка больше не мог этого выносить. Он скучал. Неимоверно скучал по этому жизнерадостному мужчине, любившему животных больше самого себя. По его глупым шуткам, заставляющих смеяться над своей нелепостью. По его тёплым, успокаивающим объятьям, когда ему приходилось контролировать силу протеза, а потом долго извиняться, если сжал слишком сильно. По уютным поздним вечерам перед телевизором, на котором шла какая-нибудь незамысловатая комедия, пока все трое друзей уже посапывали, сидя на диване в обнимку. По его прикосновениям... Сердце тоскливо завывало, сжимаясь в груди и вот, стоя на краю платформы на заброшенной стройке, той самой, где они любими сидеть втроём, мужчина думал только об одном: «Скоро встретимся...»