Моя Паника

      Член. Может ли член быть красивым? Я вот уверен, что может. Большой. Длинный. Гладкий. С огромной головкой, налитой, сочной. Член сильно больше среднего, чуть вздёрнутый игриво кверху. Ни одного изъяна, ни одного волоска — совершенство. Как я и люблю. Не член, а бейсбольная наполированная бита. Да, определенно можно было смело сказать, что я влюблён в этот член. А как он трахался!!! Будто отбойный молот! Без устали, без остановок, безжалостно. Я успеваю порой по три раза кончить за один его. Так ебёт, что искры из глаз и из задницы летят! И, заметьте, всё это без химозни. Всё естественный продукт. Никаких модных допов. Только гора мускулов, выносливость, охуенный член и желание меня ублажить. Лёха идеальный ёбырь. Всё может, всё умеет, ничего не стесняется и не боится. А как за дело берётся, так всё, пиши пропало: только успевай повизгивать и спускать. Что я и делаю системно и к обоюдному удовлетворению. Он огромный, я вместительный — мы отлично подходим друг другу. Оба обожаем трахаться. Я выносливый пасс, и Лёха с ума сходит от того, как много и долго я могу, а я в восторге от того, как много и долго может в свою очередь он. Хорошо же всё было... пока не случилось ЭТО!       Ебёмся, значит, я уже на грани между «вот-вот» и «ещё чуть-чуть», и этот олень, надрачивая мне и хрипя в затылок, вдруг выдаёт:       — Я люблю тебя, Кир, люблю...       У меня аж упало. Ну вот, ёмана, приехали. И этот туда же! Зло берёт. А ведь всё так классно было. Секс охуенный, Лёха — мечта-самец, в редкие наши походы вместе по клубам местная гей-фауна слюни до яиц пускает. И готовит он хорошо. Когда я остаюсь у него, вечно норовит в меня что-нибудь повкуснее да посытней впихнуть, а когда у меня встречаемся, так смиренно терпит пластиковые суши и пиццу — готовщик-то из меня как из дерьма пирог. Но Лёха терпеливый, понимающий — даже не морщился, хотя у него режим питания, все дела, спорт, ЗОЖ, белки-хуйки. А ещё Лёха весёлый. И шутки у него не уёбищные, а реально смешные, и приколоться может, и поржать, и херню какую-то сотворить. Редко бывает, когда вот юморком я с кем схожусь, а тут прям бинго! Биба и Боба — два долбоёба иногда. Ну вот все же отлично ж было, и на тебе... Получи, Кирюша, распишись — лубов. Твою ж за ногу!       Не верю я во всё это. В любовь эту вашу. Сопли дешёвые, к жизни никакого отношения не имеющие. Не бывает так. Всё всегда заканчивается. И всё всегда заканчивается плохо, иначе бы не заканчивалось. Хорошо, если вы просто по-бытовому устали друг от друга. Ну скучно стало, задолбало одно и то же — повседневность заела. Разошлись по норам, и бог с ним. Но ведь бывает же и больно. Например, измена. Непременно найдётся жопа помоложе, посвежее, не такая разъёбанная. И всё — оревуар, Кирюх! Сколько раз я такое слышал? Пальцев не хватит. Хорошо еще, что мне глубоко похуй. Про себя самого я и без них всё знаю. Жопа у меня почти резиновая, давно не девственная. Люблю хороший трах! Люблю, чтобы член растягивал, а не плавал, как в пустом туннеле рыбка Дори. Люблю большие, крепкие, чтоб каждой клеточкой прочувствовать — тебя ебут! А в идеале так и кончить без рук, на одних эмоциях, так сказать. Вот с Лёхой через раз так выходило. Я кому из наших ни расскажу — никто не верит. Некоторые и вообще такого не испытывали ни разу, а у меня что ни трах, так фейерверк с искрами! Лёха ох хорош! Поверьте, мне есть с чем сравнивать. Я парень опытный, объезженный. С универа тусуюсь и до сих пор, хотя мне давно уже не восемнадцать, но люблю я клубы, танцы, люблю трэш и угар. Когда стоишь весь обмазанный глиттером на барной стойке, и бит через всё тело, а ты в одних экстремально узких джинсах, и все пялятся и лапают, и сосаться лезут, и в трусы. Это моя стихия, моя братва, мои курочки и петушки. Люблю напиваться, люблю орать вместе со всеми Майли, люблю вилять задом и отсасывать в сортире тому, кому свезло, люблю мчаться ночью по городу на такси, умирая от возбуждения, к кому-то хрен знает куда, чтоб там, не успев войти в двери квартиры, начать рвать с себя и с него одежду. Люблю жизнь! Свободную, яркую, дерзкую. Люблю флирт, секс без обязательств, танцы и пьяные обнимашки. Друзей своих сучек люблю. Люблю, когда легко и просто. А не вот это вот всё... Отношеньки, любовь. Это ведь всегда на полшишечки. Ну месяц, два, а потом? А потом смотри выше. Либо жопа новая поуже нашлась, либо заебали друг друга до горькой икоты — вот и всё, бай-бай, крошка! Зачем это всё? Кому надо? Думать, додумывать, переживать, стараться, угождать, искать компромиссы?.. Живем-то один раз! Так зачем себя искусственно ограничивать? Я не влюбляюсь, не ищу отношений, я не западаю и... не тоскую, если всё заканчивается. Следующий! Как говорится — next!       Я когда щегол ещё был, курсе на втором, хорошо хлебнул от этих ваших влюбляшек. Дурак зелёный, хули! Как ща помню — идёшь по коридору ГУ, коридор длинный, солнечный, за окном Нева хмуро плескается, а ты такой, как идиот, из янтарных бус весь и плюшевых мишек, идёшь и улыбаешься, потому что ОН впереди идёт! Я тогда даже имени его не знал. Называл его «Моя Паника», потому что стоило этому заморышу кудрявому появиться в столовой или в общем лектории, или в курилке, так всё — не Кирилл, а ванильная лужица становилась, розовая такая, с тахикардией и тупым выражением лица, глупыми шутками и выебонами показушными. Как зовут мою Панику я узнал только на третьем курсе — Стасик! Узнал на новогодней тусе потока. Стасик в ту вечеринку нажрался как свинья, проблевался раз пять, а потом к утру выебал какую-то свою однокурсницу в сортире. Боже, как же я рыдал! Неделю без роздыху! Мало того, что натурал, так ещё и, как выяснилось позже, гомофоб отбитый и меня за говно считает — по мне ж всегда понятно было, что я весло по-кембриджски держу. Грёзы, мечты, фантазии — всё это я медленно переживал со стеклом и водкой и к концу каникул готов был выпилиться, ну, или бросить универ. Пронесло, слава богу! Протрезвел, одумался. Панику свою любил ещё, наверно, год, а потом как-то... истончилось. Долго страдать очень утомительно и непродуктивно. Я ж не поэт, ни лирик там какой, чтоб черпать вдохновение и силы из страдашек. «Похуй!» — стало моим кредо по жизни. Девиз своего рода. И прям, я вам скажу, отлично всё у меня в жизни сложилось — не обижен ни вниманием, ни эмоциями.       Всё хорошо реально. Вот после пары лет затишья и бурного тусича Лёху встретил. Он в меня врезался на велике! Я в парке зазевался, стал метаться как кошка перед сраньем, он и не успел сманеврировать. Больно было! А потом приятно. Он меня до дома отвёл, долго извинялся, старательно оказывал первую помощь, а когда стал мне щиколотку и колено ушибленное разминать, наглаживать, типа растирать, ага, так я его и срисовал, радар-то у меня уже хорошо работал. Я его прям там у себя на кухне и завалил. Точнее, он меня. Вот это мне в нём всегда нравилось — готовность боевая, безбашенность. Так меня измотал в тот первый раз, что я неделю, клянусь, прихрамывал и совсем не из-за ушибленного колена, а потому что сидеть не мог — очко горело! Разъебал меня вусмерть — ненасытный, большой, красивый и такой заботливый, падла, слов нет. И позвонил ведь буквально на следующий день. Я телефон-то оставил так, на отъебись — обычно после вот таких залётов не перезванивают. А Лёха позвонил и на свидание позвал. Умора, конечно. В кино! Как дети. Я ему в кино и отсосал так, что за ушами звенело, и кока-колой запил потом. Вкусно было. Лёха вкусный, рельефный весь, а сперма от здорового питанья не горькая, не обычная, как у большинства, а даже приятная — вкусненький Лёха. А главное, никогда меня в актив не склонял. Я так не люблю это. Ленивая я жопа. Не штырит мне быть сверху, пыхтеть что-то, напрягаться, да и кайфа так для меня меньше. Я пассив стопроцентный, а нынче это не модно. Всем универсала подавай, чтоб, мол, по очереди. А вот Лёха ни разу даже не заикнулся — обожает мою жопу, почти боготворит. Оно и понятно, на елду его хрен хорошего пасса найдёшь, кто выдержит да сдюжит. Подошли мы друг другу идеально. Он со своей палицей и я со своей дырой бездонной. Чем не идиллия?! Весёлые потрахушки, весёлые едушки, весёлые гуляшки! Хорошо ж всё было...       Лёха кончил, салфеткой обтёрся, сел напротив и смотрит глазами своими оленьими. Ну точно — ответ ждёт. Что скажу, значит, я ему на такое его, блядь, признание. Я быстренько решил включить дурачка. Авось пронесет. Лежу, в общем, улыбаюсь сыто, а он всё смотрит.       — Ничего мне сказать не хочешь?       Ну всё, приехали. Станция конечная.       — Ты прекрасный любовник, — целую его нежно в губы, ласкаюсь игриво. — Мне было так хорошо. Спасибо.       Лёха дёрнулся и чуть отпрянул.       — Понятно, — хмыкнул явно с иронией, даже обидно стало в моменте. А чё ждал-то? Сцену из ромкома?! — Ты уверен, что это всё, что ты хочешь сказать сейчас? — и глаза у Лёхи вдруг как у щенка побитого.       — Уверен, — натянуто улыбаюсь и тянусь к губам, но он отстраняется. Вспыхиваю! Тоже мне, Ромео отвергнутый! Большое дело. Больно надо! Встаю с достоинством, насколько это возможно, когда у тебя по ляхам течёт как из ведра.       — Кир, поговорим, может, а? — Лёха на локте приподнимается и салфетку протягивает.       Разговоры. Как же я их ненавижу! Разговоры — это точно финишная прямая. Само предложение поговорить не сулит никогда ничего хорошего.       — О чём? — замираю я возле постели.       — Не строй дурака, — вскидывает бровь Лёха. — Мы год как вместе...       — Воу, воу, воу! — меня аж подбрасывает. — Полегче, ковбой! — смеюсь я. — Вместе? Что это ещё за «вместе»? — натягиваю боксёры, ищу джинсы, хрен знает куда брошенные.       — Ты можешь делать вид, что это не так, — спокойно тянет Лёха, — но вот скажи мне, когда ты последний раз ночевал дома, а не здесь? — Лёха улыбается, так ласково и самоуверенно, что зло берёт.       — Два дня назад, — выпаливаю я. — И вот сейчас пойду! — демонстративно натягиваю штаны.       — Допустим, — соглашается Лёха. — Но большую часть времени ты здесь. Со мной. Я ухожу на тренировку — ты ещё спишь. Ты звонишь мне днём просто поболтать. Я возвращаюсь с работы, а ты снова здесь, смотришь телек и... ждёшь меня, — он тянет руку, но я делаю вид, что не вижу, и ищу свитер.       — Глупости, — отмахиваюсь. — Если тебя это напрягает, я могу не приходить. Мне пофиг где пучить телек. Да и спать в общем-то тоже.       — Ясно, — сухо отзывается Лёха. — Я тебя услышал.       — Ладно, пока, — суечусь я, чтобы свалить поскорее и не мучиться. Бесит меня это всё. — Не вставай, я захлопну, — бросаю я уже из кухни.       — Кир!.. — слышу у двери совсем, но не отвечаю.       Эти конвульсии ни к чему. Всё же понятно. Всё прозрачно. Год покувыркались. Спасибо, было охуенно. Но... всё заканчивается. В этот раз жаль, конечно, сильнее, чем обычно. Лёха-то мужик что надо! Где я теперь такой член красивый найду? Да и вообще. Но принципы превыше всего. Да и не уйди я сейчас, что б было? Тягомотные разговоры на полночи, агония, обидки, тяжёлое молчанье? Даже если б Лёха съехал с темы теперь, оно всё равно всплыло бы через неделю, а не через неделю, так через месяц. Но всплыло бы. Говнецо ж оно такое, как известно, не тонет даже в пучине дней и дел. А то, что всё произошедшее не иначе как дерьмо — это точно. Какая, нафиг, любовь, дядя? Нам давно за тридцать! Кто в это ещё верит?! Кто так говорит?! Это не любовь, а всего лишь совпадение. Совпали мы хорошо просто, не более того. Любовь! Скажет тоже... малахольный амбал.       И я вернулся в свою обычную, уже чуть подзабытую за прошедший год жизнь. Лёха как-то вторгся в мою повседневность, повлиял на неё знатно. Приучил к кой-чему хорошему, отучил от кой-чего плохого. Да и по клубам я почти не ходил в последнее время. Не тянуло особо. Ебаться с Лёхой было приятней, чем елозить по коленям подпитых неопределившихся незнакомцев, а потом терпеть похмелье и отмывать разводы с брюк и рубахи. Лёха как-то вытеснил разгул из моей жизни. Я даже не заметил, что уже точно пару месяцев, если не больше, вообще ни с кем из моих бро не виделся, да даже не переписывался.       Рабочую неделю я как порядочный сотрудник-инженер плодотворно трудился. О Лёхе почти не вспоминал. Ну разве что в обед по привычке рука тянулась позвонить, спросить: «Как ты? Какие планы? То-сё». Да по вечерам, если что-то смешное или поумнее смотрел, хотелось ему рассказать... поделиться услышанным, вместе поржать. Но и только. Привычка, она дело такое... истребляемое, если что.       На выхи я таки собрался в «Грешников». Намылся, набрился, растянулся заранее, надел всё с иголочки модное, надушился и вплыл в зал ревущий как лодочка-ёбочка. Наши сразу на меня налетели, мол, куда пропал, мы уже потеряли, совсем одомашнился, бухнём!?       И понеслась. Шот, шампунь, шот, шампунь. К трём я уже окуклился и на стойку свою любимую полез вместе с Пашкой яйцами крутить. Рядом какие-то молодые дёргались, тонкие-звонкие, явно пассивки, так что я их сразу в расчёт не стал брать. А вот бармен гривастый меня за жопу стал отлично мацать, и ещё один сбоку примазался, пирсингованный весь, ручищи как у медведя — ничего такой. Стал я, значит, томность излучать, гибкость показывать, да жопой вихлять — бери, дескать, пока добрый. Медведь повёлся, давай меня чуть ли не там раскладывать, к стенке поволок, что-то плёл про себя, про свою компанию... я не слушал особо, а чувствовал, что лапищи его, ну... не те — не так мацают и не там. И рот слюнявый, бычья шея небритая — колется, и язык как змея, только вялая, будто сварили в пиве и отрыжке. Хуем трётся, а хуй-то маленький. Ну кому-то, точнее, может, он и здоровский, но мне-то таким как тросточкой потыкать — ни уму, ни сердцу! Хуйня, а не хуй. И пахнет медведь как кислятина. Я-то падок на запахи, иногда прям дрочу на хороший парфюм. Люблю свежее, но игристое, сложное. Вот у Лёхи хороший вкус был на духи и косметос. Пах всегда Лёха будто еловая рощица, и язык у него гибкий, сильный, умелый — целовался как боженька!       Голова малость ехала, а медведь всё теснил меня к приватке. Идти даже сквозь пьянь внутри не хотелось вовсе. Расхотелось. И тут еще, сволочь, заиграла Адель. Я вообще поплыл! Отбрехался нелепо и ломанулся на танцпол, где мои сердечно подвывали «Хеллоу!» Вслед, конечно, услышал: педрила, разводила и динамо! Да и похуй! Пошёл ты, еблан, со своими ручищами и маленькой пиписькой.       Обнимались мы с гусями моими как девочки, голосили нестройно, братались, ещё малость выпили. Уехал я один. Непривычно. Но без сожаленья.       Город жёлто мигал за окнами такси, в голове всё ещё томно выводила Адель, и мне было кайфово, но и... не радостно. Как-то двойственно, непонятно и немного тревожно.       Протрезвел я к утру, ну, точнее, к обеду. Лениво пошатался по дому, даже уборку вдруг затеял. Но чего-то так явно мне не хватало. Не так вдруг всё стало. Постылое.       К вечеру, смотря в одиночестве новую серию «Доктора», я очень чётко понял, что скучаю. Скучаю по Лёхе! По его члену. И смеху. Запаху. По его комментам к серику, по тому, как он укладывал голову мне на ноги, как готовил борщи и приплясывал у плиты. По его лёгким поцелуям перед уходом — он вставал всегда затемно, чтоб перед офисом успеть в зал. По его болтовне в телефоне, пустой и обывательской, по тому, как же уютно мне было в его руках, в его доме, в постели, по объятьям и идиотским тапочкам в форме лап динозавра придурошным. Я скучал по Лёхе! И это было катастрофически.       Позвонить было стрёмно. Ну вообще отстой. Что сказать? «Извини. Это я»? «Хеллоу», мать его? Блядь! Это всё Адель. И её этот плак-плак. Да ещё и ребята весь вечер пиздели, как они мечтают встретить парня настоящего, реального, не на ночь, а так, чтоб вот, сука, с борщом и свиданьями. Чтобы романтика, быт и засыпать ложечкой. А ведь мы так и спали с моим... То есть с Лёхой. Так и спали вот — ложечкой. Он шептал мне уже засыпая каждый раз: «Ты такой... красивый, классный, сексуальный, нежный, принести воды?»       Всю неделю последующую я метался между «да похер» и «хочу позвонить так, что сдохну», между «да в пизду всё это» и «не могу больше, всёёёё». В пятницу, совсем оскотинившись от таких горок, собрался духом и набрал. «У-лю-лю абонент...» Сбросил. Палево, блин! Ведь теперь он увидит, что я пытался позвонить. Охуеть. Стыдоба. И ведь сам-то не звонит, ничего, ни привета. Будто и не было Кирюхи! «Я люблю», бла-бла... И на тебе!       Но в субботу я всё же ещё раз набрал, уже из чистого упрямства. И всё так же наткнулся на голосовик. Даже почему-то встревожился. Ещё не было такого, чтобы Лёха так долго был вне зоны. Подозрительно. Весь день старался не думать там всякого. Но услужливый мозг то и дело подбрасывал очень красочную раскадровку аварий и побоев, камер и даже диагноз. Спасибо, мозг паникёра, вот спасибо, заботушка. Прям от души!       Накрутив себя окончательно, я решил, что довольно страдать хуйнёй, и пошёл прямо к Лёхе.       Свет не горел. Мозг опять трепыхнулся паничечкой, а в компанию к ней, как заправский эксгиб, выпрыгнул, распахивая плащ, ревнивый внутренний придурок и начал вопить: «Он ебётся там с кем-то! Не отвечает поэтому. Он там с кем-то два дня кувыркается! Вспомни, вы в первый раз тоже даже на работу забили и телефон не заряжали — всё трахались!»       Дверь никто не открыл. Я звонил как припадошный, даже стукнул в косяк от досады. Решил: подожду. Вдруг там что. Телефон всё молчал. Я сидел на ступенях и мёрз. Выходили раз пять покурить два соседа. Поздоровались. Уже знают в лицо, так что не стали и спрашивать, что сижу. Лёха прав, я так много у него проводил времени...       Три часа просидел, уже давно стемнело, когда лифт громыхнул и выплюнул на площадку Лёху... с чемоданом.       — Ты где был, твою мать?! — я подпрыгнул со ступеней как ужаленный.       — Кир? — удивлённо разулыбался Лёха.— Ты чего тут?       — Я звоню третий день! Что, так трудно проверить?       — Тш-ш-ш... — шикнул Лёха — я так раскричался, на весь подъезд. — Пойдём, — кивнул он на свою дверь. — Ты давно тут?       — Четвёртый час уже, — буркнул я недовольно, но попутно отмечая, что на Лёхе рабочий костюм тройка, а на чемодане с колёсиками свеженькая бирка. — Ты летал, что ль, куда?       — Да, отправили на объект в Казани. Я согласился. Хотелось проветриться. Обстановку сменить...       — Сменил? — зло шикнул я и зачем-то пнул чемодан по колёсикам. Лёха открыл дверь и вошёл, я зашёл следом. — А чего трубку не брал?       — Отдыхал, — просто выдал Лёха и улыбнулся. — А ты что? Беспокоился? — и глаза так и светятся радостью, лаской и нежностью.       — Ты точно не гасился от меня как последний придурок? — я тонул в этом взгляде и чувствовал, что соскучился гораздо больше, чем думалось.       — Нет, — рассмеялся Лёха. — По части драмы и детской самодеятельности у нас ты.       Я нахмурился и хотел было послать его куда следует.       — Я соскучился, — Лёха дёрнул меня на себя и уткнулся в макушку, а потом в плечо, в шею, мазнул по ней губами. — И подарок привёз, — сипло шепнул он.       Тело сразу замлело, расслабилось: Лёхин запах и руки, и голос — весь мой Лёха!       — Магнитик? — я с издёвкой куснул его примирительно в кадык и лизнул. Лёха тут же поплыл, запыхтел, разохотился, горячо положил на мой зад руки и сжал так ласково, но и с силой, так, что я точно почувствовал, что он правда скучал, и стояк его тоже почувствовал, просто каменный, охуенный, большой — даже в жар бросило.       — Ну, почти, — усмехнулся Лёха. — Футболку.       — Красивую? — тёрся я об него и урчал, уже не скрывая намерений.       — Смешную, — фыркнул Лёха. — Как ты.       Я немного отпрянул:       — Покажи.       Лёха неохотно отладился от моих стратегических мест и полез в чемодан.       — Вот, — ткнул он мне в руки свёрток.       Внутри была оверсайз футболка с принтом «Жопа корги».       — Вот гад, — прыснул я. — Сам носи эти глупости.       — Я не влезу, — рассмеялся Лёха и снова потянул меня к себе. — Примеришь? — и голос такой сразу низкий, с вибрацией. У меня потеплело в паху, я стал стягивать свитер.       — Подожди, — вдруг вскинулся Лёха. — Мне надо в душ. Я с дороги, как свин.       Я недовольно поморщился, но что делать.       — Иди. Я сейчас тоже переоденусь и приду тебе спинку потру, — подмигнул я и скинул кроссовки. Скинул как дома. Радостно. Где-то там у Лёхи в шкафу есть мой шмот и бельё, и мой крем и ещё куча всяких приблуд. Я смотрел, как он раздевается, как заходит в трусах в ванную, слышал, как он включает душ и что-то напевает себе под нос... У меня снова была Моя Паника. Я стоял и дурел от восторга! Я дома. Он дома. Мы вместе. Моя Паника в этот раз действительно моя. Моя. Мой. Мой Лёха. В тапках придурошных...

P.S. Мне так нужно сказать тебе много: То, что мир стал однажды другим, Я поверил в реального бога, Имя бога совпало с твоим. Он смеялся рассказам и шуткам, Мир вокруг становился теплей. И я понял однажды в маршрутке — — бог смеётся улыбкой твоей.