это всë из-за тебя

      Чувство было странным. Непонятным и съедающим заживо каждый уголок души. Словно бы сбросили с моста в ледяную реку — беспросветную тьму, наполненную лишь сожалениями.       Мириады вопросов пожирали разум, наслаиваясь друг на друга толстыми слоями грунта. Перебегая с одного на другой, прокручивая возможные варианты ответов, вычëркивая их, придираясь, считая недостаточно убедительными, бредовыми, глупыми и бессмысленными. Всë казалось одним большим театром абсурда, за которым скрывается очередная глупая шутка.       События нескольких дней назад прокручивались в голове из раза в раз, в каждую свободную секунду. Стояли перед глазами красочными картинками, — плясали грëбаными огоньками, отголосками шумной толпы, запахами дешëвой еды. Тогда же был солнечный день, правильно, точно? Он же правильно запомнил, да? Скажите, что правильно, пожалуйста. Ему нужно было знать — чертовски важно.       Почему всë сложилось именно так? Вспоминая подетально абсолютно все мгновения тех недолгих минут он старался понять, осознать, попытаться принять. Что же пошло не так? В какой момент всë пошло не так? Почему он не понял? Почему он, чëрт возьми, не понял?       Пальцы судорожно зарылись в волосах, губа закушена словно бы от жуткой боли. И глаза, чистый небесный взор, сверлили дыру в сером камне. Словно бы этот несчастный кусок земной породы дарует ему ответы.       Это жестоко. Он не выдерживает. Слишком много всего. Просто слишком много всего на него одного. Слишком много мыслей, чувств, переживаний, от которых хотелось избавиться. Он устал, — желал нормально выспаться, насладиться тем мерзким приторным тортом, что стоял в холодильнике, почувствовать родное тепло где-то над ухом. Слишком много всего.       Фантомное присутствие порой ощущалось чересчур реалистично. Несуществующие касания отпечатывались на коже. Может, крыша едет?       Наверное это было бы чересчур хорошо.       И дальше проводить свободное время в компании человека, которому не всë равно. Которому не безразличен именно Сатору Годжо без всяких громких статусов и завышенных ожиданий.       Окончательное осознание накатило лишь спустя несколько часов, может быть дней, — он не помнил. Всë сливалось в единое тëмное месиво из обиды, сожалений и страха. В какой-то момент где-то глубоко внутри проступило чувство вины — перед ним, перед самим собой. Насколько же он был ослеплён своим собственным отторжением, что не заметил отвратительного притяжения единственного по-настоящему близкого человека. Доверие порой играло довольно жестоко.       Сатору не доверяет людям — никогда не доверял. Но Сугуру стал тем самым сентиментальным исключением из правил. Критической ошибкой на линии жизни. Стоило искать подвох везде: в каждом слове, в каждом действии, в каждом сорванном с губ поцелуе. Он доверился, но не получил в ответ того же самого. И это разъедало, разлагалось где-то под сердцем.       Небосвод потух, а звëзды потускнели. Остался лишь мрачный безграничный океан, леденеющий с каждой секундой всë больше.

///

      Дни сливались, проносились незаметно — безвкусно, тошнотворно. Порой совершенно не хотелось возвращаться домой — в комнату, из которой исчезло нечто до безумия важное. Она казалась такой пустой — слишком просторной, засасывающей в пучины самокопаний. Надоедливые мысли не покидали днями и ночами. За стёклами тёмных линз теперь скрывался не сияющий синевой взор, а мрачные мешки под глазами. Сна практически не было — возможно пару часов в сутки, может больше, может меньше. Было всë равно.       Сатору старался изматывать себя как можно сильнее. Лишь бы не оставаться наедине с самим собой. У него не получалось винить кого-то ещё, кроме себя самого. Не тот инцидент, не того ублюдка, не тех людей. Виноват лишь он один. Это выбивало из колеи, раздирало когтями менталку, не давало сосредоточиться на чëм-то ином. Бесконечность словно бы разорвалась где-то по центру, искривляя идеальный баланс. И может быть само понятие злополучной восьмёрки звучит как что-то нерушимое, держащее самую суть бытия, как что-то вечное. Но бесконечность лишь порождение хаоса, олицетворяющего чëртову смерть, съедающую всë живое. Там, где есть хаос и смерть, всегда будет бесконечность. Там, где есть хаос и смерть, всегда будет Годжо Сатору. Там, где есть Годжо Сатору, всегда будут лишь река сожалений и крупицы ненависти.       С самого детства мальчик, заполучивший в свои руки столь непомерную силу, жил с мыслью, что ему всë нипочём. Родители внушали ему, что он особенный — Божье благословение, способное покорить весь мир. Лишь детские бредни, из-за которых пелена перед глазами расцветала дольше положенного. Ребёнок, что пошатнул шаткий баланс сил в этом буквально проклятом мире. Возлагали столько до смешного странных надежд, что и сами не заметили, как маленький ангел превратился в сущего дьявола. Вседозволенность пьянила, а чувство превосходства стирало моральную составляющую. Умный мальчик с привлекательной внешностью не стеснялся переходить всяких границ. Ему было наплевать, а клан Годжо разгребал последствия.       Слишком заносчивый, слишком самоуверенный, слишком разнодушный.       Он появился на территории колледжа в начале июля, практически за год до начала обучения. Ему просто-напросто хотелось сбежать из той удушающей атмосферы идеального клана. Перемена обстановки стала тем самым необходимым глотком воздуха, после которого в придурковатой голове начали происходить такие же необходимые перемены. Например, что нельзя претворять в реальность всë, что вертится в мыслях. Но это совсем не означало то, что Сатору поумнел в плане человеческих отношений. Ему по-прежнему было плевать практически на всех, кроме собственной персоны.             Яга Масамичи стал первым человеком за пятнадцать лет, который повысил на него голос после очередной глупой выходки. Аргументируя тем, что ему абсолютно всё равно кто он такой или кем его считают. В первую очередь он обыкновенный человек, который должен считаться не только с самим собой. Яга Масамичи стал первым человеком за пятнадцать лет, к которому Сатору Годжо проникся уважением. Тем, кто стал для него авторитетом.       Оккультный колледж стал для него тем самым домом, которого никогда не чувствовалось во владениях родного клана. Местом, где можно было быть не надеждой человечества, а Сатору Годжо. Просто Сатору Годжо. Обычным студентом, что хотел бы узнать что представляет из себя жизнь.       Спеси не поубавилось, а розовые очки не разбились. Просто так ничего не случается. Туповатые выходки происходили реже — практически сошли на нет, — но колкие фразочки и оскорбления слетали направо и налево без раздумий. Как говорится — что на уме, то и на языке. Сенсей успел надавать ему подзатыльников на годы вперёд, но Сатору не видел в этом ничего такого. В какой-то степени было даже приятно, что есть кто-то, кому похоже не наплевать на то, что он делает. Масамичи пытался сделать из него порядочного человека — вот только учился Сатору херово, да и в техниках как-то не преуспевал. Может быть стоило начинать смотреть на некоторые вещи иначе.       Масамичи брал его с собой на задания — естественно просто сторонним наблюдателем. В целом даже сам директор особо ничего не делал, наблюдая за тем, как справляются старшие курсы. Загружал мозг Сатору всякой разной информацией, которая, честно говоря, надолго в беловолосой макушке не задерживалась. Про меры предостережения, безопасность обычных гражданских, обязательность завесы и так далее и тому подобное. В мыслях же у сумасбродного подростка было лишь желание поучаствовать. Масамичи, замечая настрой Сатору, сразу же отвешивал очередной подзатыльник со словами, что какой бы силой он не обладал — без должной подготовки он помрёт на первой же миссии. В этом вопросе, как ни странно, не возникало споров. Хотелось пожить чуточку дольше.       Они практиковались в ближнем бою. Ведь не все проблемы можно решить лишь используя проклятую энергию и получаемые из неë проклятые техники. Хотя из всех своих техник Сатору особо ни чем и не овладел. Бесконечность казалась шаткой — держалась от силы несколько секунд. Какой-то древний старикашка из клана Годжо обучал его, наверное, лет с девяти. Но ветер в голове и шило в одном месте не давали ему спокойно заниматься. Поэтому вместо привычного ничего не делания Сатору не вылезал со спортивного стадиона: в первой половине дня собирая лицом удары Масамичи, а во второй половине отрабатывая техники клана Годжо.       Многим позднее, в конце осени, в его жизни появилась Сëко — хладнокровная зануда с сигаретами во всех карманах. Она не стеснялась в выражениях и посылала Сатору в ответ. Они нашли общий язык. Смеялись над глупыми шутками, дразнили директора и убегали по ночам в ближайший круглосуточный. Иногда вместе курили где-то на заднем дворе, прячась от Масамичи. Сатору не нравилось, что он подцепил эту дурную привычку, но почему-то сам процесс приносил удовольствие. Появлялось чувство спокойствия — лишние мысли покидали голову. Да, со стороны Сëко казалась бесчувственной, но на самом деле это неправда. Она добрая, и такая же взбалмошная. Сëко стала тем самым вроде бы первым другом. Сатору ценил это. Правда ценил.       Кажется они с ней вдвоём хотели поскорее убежать из-под крыла родственников, ведь по какой ещё причине заявляешься в колледж за многие месяцы до начала обучения.       В какой-то степени Сатору восхищался способностями своей новоиспечённой подруги. Врождённое владение обратной техникой потрясало. Порой он заглядывался на то, как Сëко плавными движениями рук исцеляла чужие раны. Особенно его постоянно поломанное лицо. Она в ответ лишь смеялась, называя его идиотом. Становилось тепло где-то в глубине души.       Новая жизнь однозначно ему нравилась.       Где-то вдалеке прогремел гром, а с неба посыпались холодные капли дождя. К чëрту, он не хочет возвращаться в общагу.       — Ты там надеешься, что я тебя не заметил?       Сатору поднял взгляд, по большей части скрытый под тëмными стëклами. На мгновение глаза сверкнули переливом света, бесцветные ресницы дрогнули. Какой же абсурд. Ты же знаешь, что я заметил. Заметил сразу же. Не мог не заметить.       Послышался смешок. Тëмная фигура покинула место своего кратковременного и бесполезного укрытия. Сугуру улыбался, понимающе мотая головой. Он, кажется, и не пытался прятаться. Видимо просто хотел выяснить, сколько потребуется времени, чтобы Сатору сдался. Чтобы дал знать, что можно показаться. Что не стоит там стоять и загоняться мыслями.       — Так хочется поскорее сдохнуть?       Сатору не собирался подбирать слов. Вести какой-то аккуратный диалог. Пытаться глупыми словами убедить его в том, что он выбрал неправильный путь. Убедить в том, что ему нужно вернуться.       Вина продолжала сжигать изнутри, долбиться об сердце. Но извинений не будет. Он не в состоянии выдавить из себя эти несчастные два слова. Он просто не может.       — Так хочется поскорее убить меня?       Голос Сугуру проехался по чувствительным ушам словно смычок по скрипичным струнам. Так же резко, так же отрезвляюще. Но, что хуже всего, казался таким родным, таким тëплым. Сатору скучал по его низкому тембру. По тому, как чувственно каждый раз произносилось его собственное имя.       Сатору лишь вздохнул.       — Зачем ты пришёл?       Сугуру так медленно поднимался по ступенькам, растягивая шаги. Волосы, кажется, немного отросли. Ему было хорошо с распущенными — прядки красиво обрамляли лицо. Оттенок кожи стал более здоровым, появилось подобие румянца. Тëмные круги под лисьими глазами стали заметно меньше. Он словно бы стал таким как раньше. Как же обидно, что не с ним — не с Сатору он чувствует себя полноценным.       Сатору наблюдал, ловил каждое движение. Искал повод сложить технику и оставить всë позади. Смешно же, да? Что именно его назначили личным палачом для Сугуру. Не директора Масамичи, не кого-то из верхушки, а именно его. Чëртовы старики, что пытаются держать его на цепи.       Сугуру остановился напротив, буквально в паре сантиметров. Неспешно присел на корточки, внимательно вглядываясь в чужое лицо. И пусть глаза скрыты за тëмными линзами, Сугуру словно бы всë и так видел. Так у кого же здесь на самом деле шесть глаз? Его рука потянулась вверх, пальцами аккуратно цепляя тонкую дужку и совсем чуть-чуть задевая кожу. Сатору не сопротивлялся. Честно говоря, ему было всë равно. Очки в мгновение ока слетели с лица, открывая цветную картинку этой реальности. Глаза с непривычки защипало, а голову прострелила мимолетная боль. Хрупкие стëкла были единственной преградой, единственной защитой.       Руки Сугуру улеглись на чужих коленях, голова приземлилась следом, для удобства прикладываясь щекой. Чëлка упала поверх глаз, очки болтались на пальцах, словно бы сейчас упадут и разобьются — как и сам Сатору, взгляд которого был прикован к Сугуру. Они просто смотрели друг на друга, глаза в глаза — будто бы даже не моргая. Кажется тëмные радужки его изучали. После последовала еле заметная улыбка на лице Сугуру, а Сатору лишь продолжал наблюдать.       — Дерьмово выглядишь, — на выдохе произнёс Сугуру, почти шёпотом. — Перестань так сильно себя гонять.       Не в первый раз он слышит от него эту фразу. Но, даже не смотря на это, просьба вновь будет проигнорирована. Он просто не знает как ещё отвлечься от всего этого. Как перестать думать, как перестать чувствовать, как перестать уничтожать себя.       Тот тëплый весенний вечер кажется стал последним для них. В тот тёплый весенний вечер Сугуру сказал ему, что не нужно так упорно пытаться чего-то добиться. Ведь ты же Сатору Годжо. Они не заслуживают твоих стараний.       Сатору закутался куда-то в чужое плечо, всматриваясь в бледные пальцы, лежащие поверх его живота. Упавшие на его щëку тëмные волосы щекотали кожу — было так лень их убирать. Тихий голос Сугуру слышался словно бы где-то вдалеке, ведь Сатору был поглощëн мыслями. Прошло почти полтора года с того дня, но казалось, что всë произошло совсем на днях. Это повлияло на них, изменило их жизни. Но Сатору, кажется, удалось переступить через это — как-то пытаться жить дальше. Полной уверенности не было, но по крайней мере перестал снится этот грëбаный сон, где его убивает тот ублюдок.       Сатору никогда не забудет то чувство превосходства, ощущение могущества, сосредоточенного лишь в его руках. Меж небом и землёй, лишь он один достойный. Мысль бегущей строкой проносилась перед глазами. Страх перед смертью затмила эйфория сражения, приносящая искреннее удовольствие.       Но он не смог. Не смог защитить Аманаи — простую девочку, чья жизнь должна была быть наполнена чем-то более красочным, нежели становление сосудом какого-то доисторического старикашки. Смерть Фушигуро Тоджи не принесла никакого удовлетворения — ему было наплевать. Разве что может сказать спасибо за то, что благодаря их поединку Сатору в полной мере раскрыл в себе красный и фиолетовый. Куда большее удовлетворение ему бы принесли смерти тех мерзких людишек, что посчитали смерть ребёнка чем-то прекрасным.       Сугуру посчитал это неправильным. остановил его, запретил. Сказал, что в этом не было бы никакого смысла. Чëртов святоша. Действительно ли он так считал, или же просто повторил то, что, вероятно, сказала бы верхушка? Сатору держал на руках холодное тело Аманаи с желанием, чтобы они заткнулись, перестали аплодировать, перестали улыбаться. Самолично хотел стереть омерзительные выражения с сияющих благоговением лиц. Но Сугуру сказал нет. Поэтому он просто ушёл, решив для себя, что нужно пытаться жить дальше. Вырвать себя из той комнаты, оттолкнуть от себя всю эту грязь.       — Эй, Сугуру, всë хорошо? — внезапно всплывший в мыслях вопрос тот час же слетел с языка, тем самым прерывая чужую тихую речь.       Наверное давно нужно было спросить. Кажется, они отдалились друг от друга. Но не в том смысле, что перестали проводить время вместе, болтать одновременно обо всём и ни о чëм и засыпать в одной постели. Когда они в последний раз обсуждали что-то серьёзное, делились чем-то откровенным? Словно бы появилось негласное правило, что нельзя обсуждать те события. А вместе с теми событиями и переполняющие их чувства. Сатору закрылся в себе, уделяя время лишь отработке своих навыков, пытаясь добиться совершенства. Это был его способ пережить случившееся. Что же Сугуру? Сатору, чëрт возьми, даже ни разу не спросил. Идиот.       Сейчас, находясь в объятиях Сугуру, чувствуя спиной его тепло, чувствуя его самого, — что он здесь, где-то поблизости, — Сатору позволял себе расслабиться. Утопал в ощущении чего-то близкого, чего-то родного.       В тот тёплый весенний вечер Сугуру ответил ему, что всë хорошо. Поцеловал растрëпанную макушку и переплëл их пальцы. Хватка была такой сильной, словно бы Сугуру цеплялся за него, чего-то боялся. В тот тёплый весенний вечер Сугуру солгал ему, закапывая себя всë глубже и глубже.       — Кажется, это не ответ на мой вопрос, — Сатору прервал зрительный контакт, переводя взгляд куда-то на мокрую землю. Он не выдерживает на себе чужой изучающий.       Сугуру усмехнулся, меняя положение и падая лбом на свои руки. Свободная от очков ладонь то и дело теребила тёмную ткань штанов, дëргая её, наматывая на пальцы. Он нервничал, что ли?       — Пару дней назад пришло сообщение от Сëко со словами, что ещё чуть-чуть и Годжо отправится в могилу, — голос стал слышаться приглушённо, запертый в пространстве, — попросила разобраться.       Не то чтобы это задело — скорее было ожидаемо. Они не виделись несколько месяцев, никак не контактируя. Сугуру ушëл, а Сатору его просто отпустил. Зачем же ему было приходить? Глупо. Очень глупо.       — Какое великодушие, — в словах всë-таки проскользнула мимолётная обида, не оставшаяся не замеченной, — и как же ты собирался с этим разобраться? Снова затирать мне про смысл и правильность? Спасибо, наслушался.       Или же всë-таки стоило высказать всë то, что копилось на протяжении всего этого времени? Плохая идея.       — Честно, я не знаю зачем пришёл, — пальцы вцепились в штанину сильнее, надавливая на кожу сквозь ткань. Сатору вернул свой взгляд обратно, всматриваясь в тёмные пряди волос, ожидая чего-то ещё. — Я пытался вычеркнуть тебя из своей жизни, нет, мне нужно было вычеркнуть тебя из своей жизни. И вроде бы даже неплохо получалось, пока Сëко не написала.       Сугуру вновь открыл свой взгляд, сразу же встречаясь с чужим. Губы Сатору сложились в тонкую линию. В глазах проскальзывало понимание, но в то же время какая-то до смешного очевидная горечь.       — Выяснилось, что я не такой сильный, как мне казалось, — и улыбнулся. Той самой своей снисходительной улыбкой, что обычно предназначалась лишь одному Сатору.       Трижды. Ровно трижды Сатору порывался написать ему за всë это время. Но каждый раз останавливал себя, понимая, что это бессмысленно, что это глупо. Какой же он сильнейший, если одного человека из своей жизни отпустить не в состоянии. Даже если не хочется. Даже если навсегда.       Ему было отвратительно от тех слов Масамичи. Словно кто-то воткнул острый нож куда-то под лопатки и после провернул его — медленно и с наслаждением. Сугуру объявлен преступником и приговорён к казни. В ушах шумело, ногти воткнулись в мягкую кожу до кровавых потëков, в голове образовалась каша. Это что-то за гранью реальности. Сугуру не мог. Просто не мог. Кто угодно, но только не он. Бред. Его обманывают.       А потом они встретились на той шумной улице.       И жизнь Сатору разделилась на две части. Невидимой полосой вырывая из неё нечто безумно важное.       Ты же сказал, что в этом нет никакого смысла. Так почему поступил точно так же?       — Чего ты от меня хочешь, а? — голос казался таким ровным, на грани безразличия, — мне блять тяжело, ты угадал, молодец. Мне тяжело без тебя, без наших разговоров, без наших ночных посиделок, без наших по- Господи, мне продолжать список? — но на самом деле это было совершено не так. Хотелось кричать, или может расплакаться — он не понимал. — Да, я скучаю. Невероятно сильно скучаю. И я пытаюсь жить дальше. Способ, наверное, выбрал дерьмовый, но только так я не остаюсь наедине с самим собой.       Сатору внимательно смотрел в практически чёрные зрачки, может быть что-то ища в них. Спасения? Поддержки? Но видел одни лишь сожаления — совершенно ненужные и бесполезные.       — Как ты собираешься мне помочь? — вновь повторил вопрос Сатору, с нажимом, но всë равно понимая, что ему ничего не ответят. — То, чего я хочу, ты мне дать не сможешь.       — Сатору, я-       — Просто уходи, — перебив чужую речь. — Я не смогу тебя убить, поэтому просто уходи. Пожалуйста, Сугуру.       Сатору закрыл глаза, прикрывая их отросшей чëлкой, пытаясь спрятаться от внешнего мира этим простым действием. Нужно было остановится хотя бы на мгновение. Слишком много всего. Тяжесть чужих рук исчезла, чтобы в следующее же мгновение быстрым движением обхватить шею, заключая в кольце рук. Кажется послышался звук треснувшего стекла, или может показалось. Веки распахнулись. Сатору даже сориентироваться не успел. Его окутало родным теплом словно бы целиком и полностью. Голова вновь упиралась куда-то в плечо, а губы неосознанно скривились в подобие болезненного оскала.       Он не выдерживает.       — Сатору, прости, — еле различимый шёпот раздался где-то над самым ухом. — Я пытался. Правда пытался. Но я больше не вижу себя там. Рядом с вами, рядом с тобой. Я не могу, понимаешь. Все эти люди, они- они не заслуживают всего того, что мы для них делаем. Я просто не могу и дальше заставлять себя делать вид, что всё хорошо. Что всë это правильно, что это то, чего я хочу, — голос надрывался, пальцы то и дело цеплялись за светлые пряди, сердце ускорило свой ритм, — моя цель, она- она умерла в той комнате, понимаешь? Мои идеалы, мои принципы — это всë ложь, в которую я больше не хочу заставлять себя верить.       Сатору лишь слушал, осознавая сколько всего было упущено, сколько всего было потеряно. Они же могли просто поговорить. Просто взять и поговорить.       Сугуру выглядел отвратительно в последние месяцы. Списывал всë на усталость, лёгкое недомогание, а Сатору как наивный дурак ему верил. Верил слишком сильно.       А помог бы этот разговор? Не было ли поздно начать пытаться что-то исправить?       Сугуру лишь потихоньку разрушал себя, не в силах попросить о помощи. Какой же ты идиот, Сатору Годжо. Ты упустил свой шанс.       — Прости меня, Сатору, прости.       Хватка усилилась, словно Сугуру боялся отпускать его. Как будто стоило только разомкнуть руки, как тут же всë исчезнет. Но ведь он здесь, рядом с ним, настоящий.       Сатору на секунды сжал пальцы в кулаки, до тех же красных пятен, чувствуя подступающие к глазам слëзы. Когда он плакал в последний раз? Как же это раздражало.       Сугуру стал первым человеком, который врезал ему за как обычно необдуманно слетевшие с губ слова. С которым он впервые подрался на том же заднем дворе, где они частенько прятались с Сëко. И на том же заднем дворе позднее накурились — избитые, измазанные грязью и кровью, но отчего-то счастливые. Сëко была, мягко говоря, слегка шокирована, бросая их со словами, что у обоих не всë в порядке с башкой. Они лишь смеялись, живя просто словно бы единственным днëм.       Оборачиваясь назад, Сатору понимал, что у них и не было ничего, кроме этой несчастной жизни одним днём. Они же шаманы — смерть может настигнуть в любой момент. Нужно наслаждаться тем, что преподносит жизнь именно в этот самый момент, а не ждать какого-то чуда. Это всë, что у них было.       Сугуру стал первым человеком, которого Сатору посчитал своим настоящим другом. И впоследствии не только им. Сугуру стал тем, с кем Сатору впервые поцеловался, хотя это произошло по большей части случайно. Было чертовски неловко, особенно после фразы Сугуру — «о Господи, великий Сатору Годжо не умеет целоваться». Честно говоря, он даже хотел обидеться. Что такого смешного Сугуру нашëл в этом? Ранее Сатору не интересовали такого рода отношения. Так откуда взяться опыту?       Сугуру стал именно тем человеком, благодаря которому Сатору поменял свои взгляды на жизнь — стал более понимающим по отношению к другим людям. Стал человечней.       Сугуру стал для него первым человеком практически во всëм. Словно Сатору маленький ребёнок, которому только-только показывают все краски этого мира. Сугуру наполнил мир палитрой цветов и сам стал для Сатору целым миром.       Первый человек, на которого Сатору стало не наплевать. Первый человек, который посчитал, что Сатору никому и ничего не должен. Первый человек, который показал ему что такое жизнь. И первый человек, который бросил его.       Как же, мать вашу, мерзко.       Это типа такая злая шутка судьбы? Мол, давай идиот, почувствуй то же самое. Ты всю жизнь так с людьми обращался. Настала и твоя очередь.       Руки переместились на чужую спину, хватаясь за ткань, сжимая её как можно сильнее. Вжимаясь лбом в тëплую грудь и позволяя себе тихий всхлип. Ведь Сугуру не осудит. С ним можно быть не сильнейшим. С ним можно быть просто Сатору — обычным парнем, ещё подростком, погрязшем в проблемах. Тем, кто просто отвратительно справляется со своими чувствами, со своими эмоциями. Тем, кем он не является, но очень хотел бы быть.       — Всë же будет хорошо, да?       Сатору сам не верил в это, но должен был спросить. И пускай ему, вероятно, солгут, но даже этого будет достаточно, чтобы стало чуточку легче дышать.       — Конечно, Сатору, — Сугуру поцеловал растрёпанную макушку и после прижался к ней щекой, — всë будет хорошо. Обещаю.

Для нас уже ничего не будет. Ни хорошо, ни плохо. Ведь через девять лет, двадцать четвёртого декабря, ты нарушишь своё обещание, улыбаясь своей искренней улыбкой.

Продолжая мне смеяться в глаза. Прости Сугуру, что не смог стать тем, кто спасёт тебя, тем, кто даст тебе новый повод жить.

Наши дороги разошлись, но мы продолжали неизбежно сталкиваться. Ведь любовь и правда то ещё проклятье, да?

Ведь это всё из-за тебя.