АЗАТОТ

Он сидел в тёмной пещере, но называл её «комнатой», потому что никто не говорил с ним иначе. Вся бесконечность, как старый платок, была разложена перед ним — и в ней не было ни спроса, ни совета. Был плоский стол, и на нём — флейта, сложенная из костей вещей, что давно умерли в других мирах. Он взял флейту, и вдохнул так, будто это был первый и последний вдох. Музыка не рождала смысл, она рождала движение. Ноты лились, мягкие и бессмысленные, и каждая нота была чуть похожа на шёпот. Он не задумывался, зачем он играет; Он просто играл: потому что у него была тоска, потому что ему хотелось, чтобы кто-то его заметил. Звук флейты растекался и собирался в узоры — и из этих узоров начали появляться вещи: низкий ветер, рёв океана, чёрный камень, тонкая светящаяся нить, которая впоследствии назовётся светом… Мир возник не по плану, не как проект, а как побочный эффект тоски. Он был сплошь случайностей, забывчивостей и импровизаций. Некоторые части — уродливые, некоторые — ошеломительно прекрасные. Ничего не было навязано, ничего не требовало оправдания; всё просто оказалось. Люди, звери, песни, ложь и доброта — всё это было побочным продуктом мелодии. Иногда он останавливал игру, слушал, как эхо ответило, и чувствовал себя чуть меньше одиноким. Он не терпел поклонений и не требовал любви. Он хотел — по-детски — услышать отклик. Мир же научился жить так, словно у него был смысл: строил храмы, сочинял утешения, выдумывал законы. Но Азатот продолжал играть, потому что лучшее объяснение его деятельности — это простое, голое: у него была потребность, и он её удовлетворял. И в этом, быть может, и была та самая страшная правда — мир существовал, потому что однажды кто-то захотел сыграть мелодию "Вечного Закона"... Он стал играть и заметил, что ноты — это не просто звук. Нота — это поступок, отрезок истории, маленький шаг, который вселенные могли повторять как будто по команде. Он вытягивал мелодии, и где-то на окраинах пространства вырастали островки быта: голова с хижиной, город с молотом, ребёнок с победой. А если он пальцем задел неверный лад — мир жалобно подскакивал и менял направление. Река текла в другую сторону, небо взяло другой цвет, а у живших ничего не осталось от прежних обещаний. В тёмной пещере астероида, которую он по привычке уже называл «комнатой», не было часов, но было эхо — второе, медленное дыхание. Флейту он выточил осторожнее, чем кто-либо когда-либо вырезал инструмент: рёбра забытого Титана, кость одного из исчезнувших богов, фрагмент затвердевшей памяти о любви. В этой флейте звучало то, чего не было ни в словарях, ни в орфографиях. Она умела играть не только ноты, но и забытые имена, и пробелы между словами. Каждое дыхание в ней рождало «вдруг», и «вдруг» рождало миры. И вдруг! Он устал от бесконечных мелодий, от тысяч сфер и слов, что неслись прочь. И тогда он решил сделать книгу. Книгу, которую мог бы читать Он сам. Книгу, которая бы не кончалась, как будто страницы её были выложены вдоль времени. Он собрал словечки — крошечные правды и описания лжи, смешал их с отбивающими ударами бубна и барабана, положил туда щепоть безумного смеха и одну искорку надежды (только ради вариации), и книга родилась не сразу, но так, будто возникла по собственной воле. Листы её шевелились, не нуждаясь в пальцах, строки складывались в знаки, которые понимали только те, кто сам научился забывать. Азатот сел в кресло, которое сделал из основ самой гравитации, и стал читать. Непринуждённо. Текст рассказывал ему о том, как он высек звезду, о том, как однажды неправильно сыграл интервал и заставил материк отвернуться от моря. Он читал и видел: там, в строках, были его собственные ошибки, но они выглядели другими — словно чужие. Иногда книга вставляла комментарий прямо в середину предложения: «Ты помнишь это иначе, но запомни так». Он улыбался — и улыбка его были странной: в ней скользила и упрёк, и детская гордость. Книга не кончалась. Она догоняла его мысли и переписывала их, а он по-дружески переписывал книгу в отместку. Иногда Азатот играл «не так» специально — просто чтобы посмотреть, какие люди будут кричать от удивления, когда небо поменяет цвет, или как тот самый маленький народ рискнёт спуститься в новые долины. Иногда он останавливался, опускал флейту, открывал книгу и читал о том, как было бы хорошим поступком не рушить сейчас ту деревню… и в ответ книга подкидывала ему новую мелодию — ту, что изменит берег. Он срывался и снова играл. Вот в чём страшное и жалкое и горделивое одновременно: всемогущий может забавляться случайностью. Всеведущий не обязателен. Он мог ошибаться, он мог думать, что делает добро, и внезапно выяснить, что его «добро» разрушило чей-то мост. И Он смеялся — и этот смех был и созидательным, и разрушительным: мальчишеским, который строит песчаный замок на берегу моря и тут же его растаптывает, чтобы почувствовать то, как трескается и осыпается песок. И однажды в ту книгу заглянула жалоба. Строка, написанная мелким, почти неразборчивым почерком: «Почему ты не спрашиваешь? Почему ты создаёшь, не спрашивая?» Азатот на мгновение замер. Вопрос был тёплым, не обвиняющим — скорее удивлённым. Он посмотрел на флейту, затем снова на книгу. И в ответ тихо, так, чтобы даже пещера шевельнулась, он сыграл одну длинную ноту, в которой было и сожаление, и любопытство. Книга записала это как новую страницу, и мир стал чуть мягче на рассвете. Он мог бы быть безмолвен и абсолютен. Но он — мальчишка с флейтой и книгой, и в этом его неправда и правда, его катастрофы и его чудеса. Мир существовал, потому что он захотел играть и потому что кто-то спросил. И даже сама Бесконечность — это то место, где иногда отворачивают голову и ждут ответа.