Эксперимент

Измерения мы разорвём,

Пусть реальность и бред вдруг сольются,

Мы сквозь время с тобою пройдём,

Пусть планеты и звёзды взорвутся.*

— Что ты со мной сделал? — прокричала я в панике, наблюдая как Сатана медленно падает на колени. Голод достал из пачки сигарету и закурил, все еще не прерывая зрительный контакт между нами. Его зловещее спокойствие давило на виски. Я чувствовала в себе силу. Неизведанную. Новую. Свою. Голод подарил мне подарок, своего рода эксперимент, который разрастался с каждой атакой сильнее и сильнее. Все присутствующие так и стояли в немом оцепенении. Первым очнулся Мальбонте, его взгляд, как и раньше не выражал эмоций, он смотрел прямо на Голода, явно догадавшись хотя бы в общих чертах, что тот сделал со мной. — Вики? — голос матери звучал где-то далеко. В ушах стоял звон, я зажмурилась и снова оказалась там, куда Голод приводил меня буквально пару мгновений назад. Всадник стоял рядом и держал мою руку. Без эмоциональный, холодный, одинокий. Ему хотелось чувствовать, но он не понимал какого это. Потушенная сигарета валялась рядом, а Голод все так же не отпускал мою руку и смотрел куда-то прямо, задумавшись о своем. Когда его ледяные пальцы переплелись с моими, меня охватил страх, смешанный с недоумением. Я посмотрела на мужчину рядом. Высокие аристократические скулы, впалые щеки, прямой нос, тонкие губы, сжатые, казались еще тоньше. Не знаю, как долго я разглядывала Всадника, но я как будто видела его впервые, завороженная и заинтересованная. Ему было приятно со мной, но было ли это что-то больше, чем просто интерес? Навряд ли. В голове крутилось множество мыслей, хотя ни одна из них не казалась мне правильной. — Голод? — мужчина наконец-то перевел свой взгляд на меня. Все его существо источало тысячелетнюю усталость и отрешенность, и было сложно сказать, что именно мне хотелось прочитать в его голубых глазах. Он был высоким, и мне показалось, что даже Мальбонте уступает ему в росте, чтобы дотянуться до его лица приходилось вставать на носочки, причем в таком положении Голоду все еще приходилось немного опускать голову, глядя на меня. — В качестве эксперимента ты даровал мне силу. Он утвердительно кивнул головой, сдерживая довольную усмешку. — Рад, что твоя догадливость не растерялась, — Всадник перевел взгляд на наше сплетение рук. Он провел своими длинными пальцами по моим костяшкам, его удивляло такое простое касание, которое он мог ощутить впервые. Голод медленно поднял наш замок рук к губам, повернув мою тыльную сторону руки, задержавшись, будто бы опасаясь, поцеловал. Наверное, мои глаза только что не вылезали из орбит, поскольку в следующее мгновение мужчина рассмеялся. — Никогда не понимал, почему Война всегда положительно отзывался о возможности поцеловать какое-то существо, — произнес Голод, имея ввиду женщин. Хотелось съежиться. Его слова о «существах» заставили меня вновь убедиться, что Всадников не волновали чувства, и вряд ли они много думали о том, как их действия влияют на окружающих. — Ты боишься, — Голод, будто бы разочаровавшись, отпустил мою горячую и вспотевшую от напряжения руку. — Не этого я хотел добиться. Было сложно подобрать слова, я будто бы забыла напрочь все, чему меня учили в школе, а составлять предложения казалось сейчас абсолютно невозможным. — Я просто пытаюсь понять тебя, — Голод резко напрягся, а я вновь выругалась, что позволила себе сделать шаг навстречу. — Тебе не нужно понимать меня, Вики, — ответ звучал твердо. Он размял шею и расслабил плечи. — Об этом ли ты хочешь сожалеть на пороге своей смерти? Медленно и осознанно я кувалдой выбивала у себя почву из-под ног. — Я буду сожалеть, если ты не узнаешь, почему на Небесах и Земле люди не могут не чувствовать ничего. Голод не удостоил меня ни взглядом, ни какой-либо усмешкой, будто статуя, он молча стоял, взвешивая услышанное. Я потеряла счет времени, и когда Всадник повернулся ко мне, я ощутила внезапно возникшее тепло в области груди, приятно согревало. Голод чувствовал это. Он потянулся своей рукой к солнечному сплетению, впервые не забирая боль, а в надежде отдать и снять груз со своих плеч, который, будто бы Смерть, возвышался столетиями над ним. Прикосновение оказалось настолько интимным, что на моих щеках вспыхнул румянец. Тонкая ледяная рука мирно покоилась у меня между грудью, пытаясь согреть душу напротив. Глаза Голода смотрели прямо в мои, не спрашивая разрешения, но изучая мою реакцию на происходящее. — Что ты чувствуешь? — интересуется Всадник. — Тепло. Его лицо выражает очередное удивление. Голод стоит в таком положении еще какое-то время, как бы взвешивая все «за» и «против» медленно проводит тыльной руки путь от груди к моему лицу, останавливаясь большим пальцем очерчивает границы губ, носа и подбородка, исследует. — Боишься? — Уже нет, — отвечаю на выдохе, и горячее дыхание обжигает его пальцы. Голод ничего не говорит в ответ, но расслабляется, и становится ясно, что именно эту реакцию он так хотел увидеть. Всаднику приходится наклониться ко мне достаточно низко с высоты своего роста, чтобы касаться лица. Холодное дыхание Голода пахнет мятой, и просачивается через полураскрытые губы, вливаясь в мое нутро будто бы вязкая топь. Мужчина приникает к волосам и вдыхает запах, ему это в новинку, проходится едва ощутимыми поцелуями от лба до шеи, не трогая губы. У меня перехватывает дыхание, хотя и дышать тут невозможно. В попытках удержаться на ногах от возникшего головокружения я цепляюсь за руку Голода и тяну на себя. Всадник смеется мне в шею, придержав за талию, а от его запаха и усмешки у меня по коже пробегают мурашки. — Ты такая чувствительная, Вики, — произносит Голод. Он вдруг отвлекается и смотрит на меня прямо, без толики веселья, очередной раз взвешивая стоит ли ему продолжать. Не увидев в моем взгляде ничего, кроме удивления и интереса, Голод целует губы и отстраняется. Облизывает рот и кажется, что он разочарован. — Много раз видел, но так и не могу понять, что в этом жесте такого особенного, — Всадник тянется за пачкой сигарет, но вспоминает где находится и удрученно кладет руки в карманы. — Нам пора. Он снова берет меня за руку. — Подожди, — остановив Всадника, я беру в обе руки его лицо и тянусь на цыпочках к губам. Голод считывает мой порыв и сначала отстраняется от неожиданности, но после берет меня за талию и опускается сам. Мой язык проникает в его полуоткрытый рот и пытается дать понять, как именно целуются демоны. Всадник моментально схватывает принцип движений и продолжает целовать меня со всей нежностью, на которую только способен. В душе за многие годы разливается по венам тепло, наполняя всю меня. Голод слегка покусывает нижнюю губу, и смеется в ответ на мое недовольное цоканье. Слышать искренний смех Всадника удивительно и обескураживающе. — А я-то думал, что уже все потеряно, — отстраняется Голод, завершая поцелуй. — Теперь ты понимаешь, почему мы целуемся? — расфокусированные от происходящего глаза, пытаются найти точку опоры в его взгляде. Всадник осматривает меня, но уже иначе с восхищением и теплом, и кажется, что он никогда не был более искренним, чем сейчас. — Теперь да, — произносит он на выдохе.