О чём плачут Розы

В одной чудесной стране; в одном непримечательном с первого взгляда лесном домике, расположенном около чистейшего озера, жил один славный юноша. Он был одинок, но никак не опечален этим фактом – сам парень одиноким себя отнюдь не считал и чувствовал себя более чем хорошо в своём маленьком затворённом мирке. Где не место было шумящей массе людей и пагубной человеческой технике, лишь тихое пение ветра и шёпот любимых цветов окружали его, тёплыми ночами напевая сладкие колыбельные. У него не было тех важных для любого другого человека людей, с которыми можно было бы в трудную минуту поделиться своими чувствами или переживаниями; он не имел за душой ни гроша, кроме садовых ножниц в кармане истёртых штанин и пары перчаток, но это вовсе не являлось для него причиной горевать. Ведь он обладал огромным необычайным садом, полным самых разнообразных благоуханных роз. Таких, которых, увидев лишь раз, не забудешь больше никогда, и их величайшей красы не сыщешь больше и на всём белом свете. Но их поражающая необычайность заключалась не столько во внешнем великолепии, сколько во внутреннем, разглядеть которое мог далеко не каждый. Наруто был счастлив тем, что имел, и не смел просить большего. Юный садовник был честным и скромным бессребреником, кротким в своей искусности и всецело открытым в огромной любви, воплощённой в дивном море живого перламутра. Он являлся непосредственным творцом своих поистине необыкновенных, преданных лишь ему одному творений, потому что только он посвящал всего себя этим чудным растениям, тревожился, как за родных детей, когда ими овладевал недуг или нападала неясная тоска; холил и лелеял денно и нощно, с нежностью выцеловывая каждый лепесток; подолгу, часами напролёт, пропуская сквозь натруженные пальцы пучки сочной травы, неустанно рассказывал старинные сказки о волшебных мирах и людях, живущих между собой в вечном согласии и любви; самозабвенно потягивал любовные соловьиные песни, от которых раскрасневшиеся Розы смущённо покачивали головами, но, будучи не в силах оторваться от чарующего голоса, тихим, неразличимым для других людей голосом просили несомненно продолжать. Они, объятые мелодичностью чистых нот, плавно качались в медленном танце, заворожённо подпевая на сладком припеве. Их листья мелко трепетали под ласкающей ладонью боготворимого родителя, всем своим существом они тянулись к своему личному солнцу, тепло которого вовсе не обжигало и не опаляло вольные крылья пленённых ярчайшим светом мотыльков. Не это ли звалось цветочным раем? «Ах, милый, милый садовник, посмотри на меня и утешь моё разрывающееся сердце!» – сквозь скромное шуршание своих сестёр вкрадчиво молвила одна прелестная особа, чья судьба оказалась немилостива и в своё время обошлась с ней с ужасной жестокостью, отдав её ещё совсем невинным ростком в плохие руки. Но вскоре во мраке её тяжёлого существования появилась белая полоса просвета – Наруто сумел вырвать её из лап страшного отчаяния и подарить новую жизнь. И как же преданна она была ему за все те долгие дни лечения, за которые этот добрый человек почти что не отходил от неё ни на шаг, холодными ночами согревал теплом своего тела и омывал жаркими слезами искреннего сострадания, обещая непременно вылечить её кровоточащую рану. И он сдержал своё обещание, за что златовласка неутомимо благодарила его, время от времени всё так же невинно и льстиво напрашиваясь на полюбившуюся ласку. Она оказалась очень требовательна к вниманию и физическому выражению любви, но это ничуть не смутило Наруто: он никогда не отказывал своим Розам и был готов выполнять любые прихоти. Иногда к нему наведывались дети, что жили далеко на противоположном берегу озера, реже – странствующие люди, случайно наткнувшиеся на одинокий домик местного жителя. Всех садовник принимал с щедрым гостеприимством и отдавал едва ли не последнее на потребу гостю, лишь бы тот, уходивши, оставался сыт и доволен. Нельзя было передать словами, как отрадно ему становилось при виде того, с какой, бывало, восторженностью гости отзывались о красотах его ухоженного сада; с каким млением касались нежнейших лепестков его красавиц, величайшее буйство которых поражало; раскрывая рты в безмолвном восхищении, они заворожённо склонялись к благоухающим соцветиям, что щекотали обоняние своим дивным ароматом. Вокруг его голубых глаз, мерцавших неподдельной радостью, выступали едва видные морщинки счастья, и сердце начинало биться с такой удивительной силой, что, казалось, услышать его взволнованный стук можно за версту. В такие моменты он в полной мере ощущал ценность своих трудов и времени, вложенных в сад – его душу и главный смысл его существования. Но, к огромному сожалению, не все ценили его так же, как и он, и относились к нему с надлежащим уважением. Находились и те, кому в радость было вырвать приглянувшийся цветок для минутного разглядывания, удовлетворив какие-то свои, понятные лишь им самим потребности, или зверски истоптать, утолив нездоровую страсть к разрушению прекрасного. Для Наруто такое отношение было безобразным, крайне непозволительным поступком, и он старался делать всё от себя зависившее, чтобы втолковать неразумным одну ясную, как небо и земля, мысль: мягко объяснить, что цветы и все остальные растения не просто причудливая травка, не имеющая каких-либо присущих человеку чувств, а намного большее и высшее создание природы, до которого даже самому человеку ещё очень и очень долго расти... – Они не имеют голосовых связок, чтобы выразить свою боль, как делаем это мы, но это вовсе не означает, что они не могут её чувствовать. – неторопливо молвил юный садовник с блеском в больших лазурных глазах, позволяя печали коснуться его полного чистоты и благородства лица. Рыжий развинченный мальчуган, что несколькими минутами ранее позволил себе занести ногу над сонной малюткой ни на шутку испугавшейся Матери-Розы, всего лишь поддавшись всеобщему игривому настроению, сейчас, осаженный, стоял насупленным и обиженным на весь мир – точно нахохлившийся сверх меры воробышек, при взгляде на которого сердце болело от желания успокоить несчастное дитя, но от неприятного осознания его помышлений в груди свербело вдвойне – от сумбурной неясности разрозненных чувств Наруто не знал, как именно стоит поступить, однако до последнего сдерживал рвущееся наружу недовольство, с трудом усмиряя жаркие дуновения юношеского пыла. Слишком больно было слышать взволнованные вздохи оробело прижавшихся к самой земле красавиц и отчётливо ощущать, как их доверие к людям стремительно крошится, подобно старой ненадёжной извёстке. «Они ведь столь наивны и нежны, что даже одно грубое слово, кинутое в нелепом порыве, может с лёгкостью поранить их!» – кричала в нём частица правосудия, всё не желавшая мириться с такой поражающей бездумностью. А ведь и правда, его Розы были настолько нежны и облагороженны от суровостей жестокого мира, что не имели даже данных самой природой шипов – лишь мягкие, едва заметные наросты, когда как их дикие сестрицы, вынужденные с самых первых дней своего существования уметь самостоятельно защищать себя, обладали острыми и крепкими иглами. Именно в этом, по мнёнию садовника, и заключалось их главное очарование, которого своей крайней опекой и любовью он лишил собственных цветов, пусть и ненамеренно. Свирепые в своей притягательной наружности и поразительно ласковые внутри. Что может быть лучше? Не это ли называется истинной красотой? Да, безусловно, но... Даже при всём этом его горячее сердце было целиком и полностью отдано своим единственным на всём свете Розам, ради которых он жил, и которые жили ради него. Любил их страстно и безоговорочно со всеми изъянами и капризами, потому что роднее них у него не было никого другого. Но винить детей в неуважительном к ним отношении Наруто не мог, ведь не они, не смыкая глаз ни днём, ни ночью, ухаживали за ними, не им было и любить их, как обычно любят мать или отца. – Дурак! Они же живые, как и все мы, разве не понимаешь? Они чувствуют и плачут, когда ты хочешь навредить им... – вдруг послышался из-под руки тонкий девичий голосок воспрянувшей духом светловолосой девочки. Она, до этого момента не находившая в себе смелости возразить задиристому мальчишке, теперь со всей страстью разделила боль опечаленного садовника, маленькими пальчиками погладив сжавшиеся, точно туго натянутые струны, цветы. Те сперва опасливо содрогнулись пёстрым морем, а затем с лёгкими вздохами бесстрашно выпрямили стебли в стараниях дотянуться до нежной беленькой ладони. И знала бы только, какое огромное впечатление она тогда произвела на их хозяина! Сразу же забылись все обиды. Наруто бодро встрепенулся, словно бы освободившийся от лап липкого сна, и в то же мгновение проникся к этому ещё не раскрывшемуся бутону подснежника самыми что ни на есть добрыми чувствами. И как после этого он мог позволить уйти ей с пустыми руками? О нет, никак не мог... Поэтому, как только они оказались за воротами дома, он вручил ей небольшой горшочек с прытким ростком будущей Розы, нежный бутон которой уже заклубился завитками и, чересчур быстро набираясь сил, нетерпеливо ждал своего часа. Личико её тотчас разрумянилось, руки обвили горшочек с бережной цепкостью, и в круглых светлых глазёнках заблестели искры иступлённого, ни с чем не сравнимого восторга. И столь силён он был в своей необъятной искренности, что садовник, с толикой сожаления отрывавший от сердца своё юное, беззащитное дитя, теперь был полностью уверен в принятом в решении и ничуть не сомневался, что растение обретёт своё личное счастье. Наруто был рад дарить счастье другим лишь по той простой причине, что желал, чтобы оно, не имея границ, никогда не гасло в истинно любящих сердцах. И было совсем не важно, люди это или другие живые существа – все они на земле были едины и неразделимы друг от друга; Садовник убеждённо считал, что, лишь существуя в мире и согласии, можно было добиться любви и гармонии. Но, к огромному сожалению, это, казалось бы, совершенно простое понимание обществом зачастую отвергалось. Юноша также был безжалостно им отвергнут, но даже отдалённый от него не мог не печалиться тому, что неотступно в нём сотворялось. Люди, не знавшие жизни за его жёсткими границами, иногда имели нехорошее свойство ожесточаться, из-за погребённой внутри неудовлетворённости озлобляться на окружающих и, замыкаясь в себе, вешая на груди грузный замок самолично отвергнутых желаний и скрывая свою истинную суть за маской фальши на поводу общества, черстветь. Юный садовник никогда не считал себя одиноким, и ему было трудно представить то невыразимо отягощающее, по словам многих, чувство, виновником которого нередко выступало злосчастное одиночество. Вот, каково же это – жить абсолютно одному, не имея необходимой для каждого человека возможности выговориться кому-то или банально выплеснуть накопившиеся мысли, разделить трапезу или просто поговорить о насущном? Разве может в самом деле такое быть? Раньше Наруто казалось это чем-то очень далёким, нереальным. Единство с величием своего личного мира его более чем устраивало, а большего для счастливой жизни ему и не требовалось. Правда, до одного определённого момента, пока ему не представился шанс повстречаться с ним. Он не знал его имени. Не знал его истории, не знал и того, кем он являлся. Первое время садовник вообще сомневался, что Он умел говорить и мыслить, подобно разумному человеку, потому что на такового тот был похож лишь внешне. Он нашёл его в один из тёплых дней, когда, по своему обыкновению спускаясь к озеру за свежей водой, с благоговейным ужасом наткнулся на распластанное нечто, в мёртвой бездыханной позе растянувшееся вдоль замершего в безветрии берега – точно клякса разлившихся чернил посреди белых полей. В груди у него всё враз замёрзло, и ноги подкосились от подступившего страха, но вопреки этому юноша, сумев превозмочь себя, приблизился к неизвестному и, робко оттянув чёрную мантию, с замиранием сердца разглядел в таинственном объекте человеческие черты, выдававшие в незнакомце человека весьма молодого, даже, надо признать, до крайности молодого и привлекательного, с иностранной внешностью и словно вылепленного самим скульптором, но дыхание его было столь слабым, что казалось, тот уже был безнадёжно обречён на смерть. Однако Наруто не отчаялся и, отложив пустые вёдра, вспорол мешающийся тяжёлый плащ обессиленного садовыми ножницами и, застонав от натуги, взвалил безвольное тело себе на спину. Голые ноги, худые и загорелые, опасно задрожали, но всё же смогли удержать столь огромный груз. Из горла против воли проскрежетал низкий стон, процеженный через крепко сцеплённые зубы. Раньше ему не приходилось таскать ничего тяжелее двух полных вёдер воды или загруженной сумки дров, а потому преодолеть три десятка метров с тушей футов семи или восьми на спине, чтобы благополучно добраться до своей обители, ему удалось с большим трудом... Найденный незнакомец, которого Наруто принял за странника, был изнеможён и обессилен, должно быть, долгими скитаниями и нехваткой пропитания. Три дня и три ночи он почти не отходил от незнакомца ни на шаг. Его лихорадило, жар упорно не спадал, и странный недуг, не совсем похожий на истощение, не позволял больному прийти в сознание. Наруто едва успевал менять компрессы, поскольку смоченная в холодной воде накладка быстро нагревалась и теряла своё свойство, а также протирать терзаемое сильнейшим ознобом тело влажными тряпками, стараясь делать всё как можно осторожнее. По памяти делал целебные отвары и настои из сушёных трав, через силу вынуждал ничего не соображавшего гостя это выпивать. Но как бы он ни пытался поторопить снижение температуры, как бы усердно ни топил печку и ни укрывал последними имевшимися одеялами знобившего, лихорадка покидать беднягу долгое время не желала. Бессонными ночами, в промежутках короткого сна, в трескучей тишине можно было услышать, как с мёртвенно бледных губ срывались тихие жалобные стоны. И сердце тогда отчего-то скручивалось тугим канатом. За окном напевали тонкую мелодию беспокойно бодрствующие красавицы, тихий ветер шелестел в кронах тополей, и цикады трещали вровень жадному треску дров. Огонь, вея теплом, буйственно предпринимал попытки выбраться из пленящей его вольное естество печи, устрашающе отбрасывал пляшущие в диком танце тени на стены и, демонстрируя несравненную рьяность, переплетался дрожащими языками на потолке. А Наруто, уложив руки на меховом одеяле, потихоньку начинал клевать носом, но каждый раз, когда подбородок как-то своевольно укладывался на кровать, встряхивался, подобно мокрой фырчущей кошке, и снова обращал полный свинца взгляд на необычайно красивое, но истощённое лицо больного, что было изборождено глубокими мученическими морщинами. Во мраке ночи, напитанной ненавязчивой какофонией наружных звуков, особенно выделялся вкрадчивый голос юноши, что горячо молился о спасении абсолютно не знакомого себе человека; проливал за него жаркие слёзы жалости, не сравнимые даже со слезами целого хора виртуозных плакальщиц – лишь с человеком, действительно горюющим о ком-то очень близком сердцу. И так сильна была его душевная молитва, так искренне он готов был отдать большую часть своего здоровья и сил ради чужой жизни, что его взывания наконец оказались услышаны. На четвёртый день взнемогший распахнул выразительные смолистые глаза навстречу ярким лучам утреннего солнца. Его скуластое лицо, ожившее и словно бы отогревшееся, дрогнуло в минутном раздражении, и из-под сомкнувшихся в одну гряду бровей полыхнул колдовской взгляд самой тьмы – неизмеримо глубокий и мрачный, точно непроглядное дно колодца. Тотчас подобравшийся спросонья садовник неволею загляделся на таинственного странника и, подавив в себе мимолётное желание прибрать угольные пряди взъерошенных волос, с содроганием раскрыл тронутые взволнованностью губы: – Кто вы? Как попали в наши края? Меня зовут Наруто, а вы... Острый взор пронзил его пламенным клинком и в тот же миг подчистую осушил гортань. С минуту его словно прожигали факелом, а затем тяжёлый взгляд медленно прошёлся по неизученной обстановке. Хозяин скромных хором неловко передёрнул плечом и на молчание скромно прочистил вдруг запершившее горло, после встал с пригретого пола и с заметным пошатыванием, возникшим то ли от отголосков сна, то ли от переизбытка забурливших внутри чувств, двинулся к кувшину с водой. Мрачноватого вида гость, сдвинув брови с весьма внушительной недружелюбностью, привстал на единственной отведённой ему кровати, настороженное зыркнул исподлобья и, помедлив с прослеживающимся недоверием, в одно мгновение выхватил из рук юноши сосуд и со всей жадностью припал к нему иссохшими губами. Широко распахнутые очи светловолосого садовника блеснули неподдельной заинтересованностью, когда сравнительно больших размеров кадык заходил по длинной шее юрким поплавком, и по острому подбородку заструились маленькие струйки чистой воды. Крайняя хмурость странника и порядком помятый вид его дикой прелести, впрочем, совсем не исключали, и не подметить это посчиталось бы непростительным поступком! Однако далеко не завораживающая правильность его профиля и некоторые внешние особенности, безмолвно твердившие, что этот человек явно обладает какой-то породистостью, вызвали в садовнике бурю ярких эмоций, заставивших кровь в жилах на мгновение замереть, пропустив через себя тысячи молний, вовсе нет... Никогда прежде Наруто не приходилось видеть человеческого лица, в чернильных глазах которого застыла такая страшная и неодолимая душевная мука! Что же такое должно произойти с человеком, чтобы в его жилах текла такая очернённая, полная ненависти и отчаяния кровь?.. Как только тот утолил жажду, отложив опустевший кувшин в сторону, его нос вместе с верхней губой неопределённо дёрнулись, должно быть, норовясь изогнуться в оскале. Парень тут же отшатнулся к столешнице и выставил перед собой руки в стараниях всем своим видом показать, что угрозы он никакой не несёт. Но, судя по всему, верили ему с трудом; Черноволосый красавец, точно раненый зверь, явственно ощетинился, даже не имея шерсти, и всё так же хранил полное безмолвие, но каким-то невероятным образом даже так имел возможность внушать необъяснимый страх, который, в свою очередь, граничил с каким-то иступлённым восторгом. Только Наруто успел раскрыть рот, наконец решившись покончить с тяготящим молчанием, чёрная тень рывком метнулась к приоткрытой двери и пронеслась мимо с такой скоростью, что даже воздух, показалось, издал поражённый свист. И рывок этот был последним выжатым соком утерянных в борьбе за здоровье сил. Опалённый открытым солнечным светом, странник сразу остановился, неприязненно зашипел и, с раздражением обнаружив пропажу плаща, хрипя, закрыл лицо руками и неуклюже закачался, точно хлипкое судно на волнах, и в попытках устоять на ослабших ногах угрожающе нависнул над вспыхнувшим тревогой садом. Мощные порывы ветра недобро захлестали по нагим участком немощного тела, и повсюду неожиданно раздались пронизанные глубоким испугом вздохи; тонкие девичьи восклики: «Ах, постой! Не губи нас, мы же тут, совсем рядом!». Старые, высокопочтенные Розы, с усилием вздымая головы, торопливо причитали, а некоторые срывались на надрывный крик и безропотно прикрывали собой любопытствующих малюток. Юноша незамедлительно выскочил следом и крестом перекрыл путь ослеплённому гостю, после чего, сбивчиво шепча успокаивающие слова, невесомо касаясь чужих рук и плеч, накинул на чернявую голову тёмное покрывало и неспеша повёл обратно в дом. Бледные руки намертво вцепились в спасительный кусок ткани, и смятенному буйству пришёл скоропостижный конец. Словно лелея родного ребёнка, садовник, суетливо порхая вокруг бурчащего неведомые восклицания незнакомца, дал ему остатки целебного отвара и под свою монотонно-приятную речь потихоньку стал укладывать обратно в постель. В связи с чужой истощённостью ему это удалось достаточно быстро. – Что же мне с вами делать? – озабоченно выдохнул в воцарившуюся тишину Наруто, когда парень под незатейливой лаской его рук поддался усталости и заснул. Жить в одном доме с чужаком, причём, с потенциально опасным чужаком, было большой и непростительной глупостью, ведь он подвергал опасности не только себя, но и весь свой сад. Но оставить этого человека на произвол судьбы он был также не в силах – уж таким он был сердобольным человеком, что даже маленькую букашку боялся обделить в чем-либо. Да и кроме того, надо было признать, что за эти, казалось бы, незначительные дни он настолько прикипел к этому чужестранцу, в полной мере ощутил взятую за него ответственность, что так просто отпустить был уже попросту не в праве. Каким же он после этого будет человеком, если решится на такое? Нет уж, если решил делать, так делать уже до конца! Поникший в своём нелёгком распутье юноша выпустил из лёгких тяжкий вздох, привалился спиной к деревянной стене и с колючим наслаждением прикрыл потяжелевшие веки, мысленно прося у Творца милости, как можно больше сил и терпения. А за окном, словно вальсируя в воздушном танце, тянулись тонкие мелодичные голоса. Они пульсировали в крови, напитывали незримой энергией и струились прямиком в любовно бьющееся сердце. Он терзался лишь одним вопросом: «что же произойдёт дальше?». Обречён ли он на непоправимые последствия или на небывалый успех? А дальше, спустя ещё несколько дней, в ускоренном режиме, словно усевшись на минутную стрелку, стали пролетать дни, тёплые ночи, и жизнь начала течь горячим ручьём. Теперь каждый новый день казался красочнее другого, потому что с каждым новым днём садовник становился всё ближе к недавнему объекту его основного внимания. С неясным в груди волнением он готовил им еду, которую новый сосед первое время принимал с угрюмой настороженностью, а немногим позже – с мимолётным проблеском непонятных эмоций и долгим пронизывающим взглядом, будто бы оценивающим нечто, спрятанное за тканями его одежды. Он был сравним с зашуганным мальчиком, тщедушным и жалким в своей озлобленности, которую, судя по всему, приобрёл явно не при хороших обстоятельствах и не при хорошем житье, потому найти к нему подход оказалось очень нелёгкой задачей. Но, главное, выполнимой. Странник совсем по-звериному выражал своё отношение по тому или иному поводу: оскабливался и издавал утробный рык, когда чувствовал сильное недовольство, и, сдавалось, почти готов был ластиться, когда ощущал удовлетворение. Такое поведение было непривычным и неправильным для разумного человека, однако Наруто проявил терпение. – Не хотите ли прогуляться со мной и немного помочь мне с поливом сада? – в один из дней, когда Дичок (а именно так он стал называть его про себя из-за его почти что дикого поведения) вполне оправился от тяжких последствий недуга, как бы невзначай предложил юноша. На что был одарен долгим сверлящим взглядом и едва заметным после длительной минуты раздумий кивком. Но даже это слабое согласие не могло не обрадовать садовника, ведь подобный крохотный шажок вперёд при всех его стараниях был для него счастливым событием и лишним поводом со всей искрящейся усладой насладиться новым днём. Юный садовник был терпелив и весьма деликатен, подчёркнуто внимателен и, пожалуй, иногда усидчив до крайности. Эти качества были необходимы для того, чтобы стабильно поддерживать такое большое «хозяйство» в благоприятном состоянии. Но кроме того Наруто обладал ещё и умением управлять своей сокрытой смекалистостью, которой, к слову, воспользовался, когда пустился на небольшую, но дельную хитрость, приобщив парня к своей привычной работе совсем ненавязчиво, как бы так, между прочим; активно подбадривая его и раскрепощая в кропотливом труде, он старался расположить к себе и получить то бесценное доверие, которое сам буквально вкладывал в чужие руки. С виду простая помощь с поливом земли, которая при сухом климате беспрестанно требовала дополнительной влаги, переросла в более углублённый уход за почвой и плотное избавление от пакостных вредителей. Однако эти трудности сожителя, как оказалось чуть позже, ничуть не испугали, и он, уже достаточно привыкший к постоянному присутствию «говорливого светлячка», относился к поставленным заданиям с поразительной осторожностью даже с учётом насмешливо проскальзывающей в руках неумелости, свойственной, впрочем, практически любому в чуждом виде деятельности. Но садовник всё равно трогательно благодарил его за каждое проявление чуткости и старался всячески поощрять в лестных словах и хорошем послерабочем ужине. На тот момент по прошествии их первой встречи прошло уже не менее нескольких месяцев. Но Наруто до сих пор не знал его имени. Не знал и того, умел ли тот говорить на его языке. Однако из своей вежливости всегда обращался к сожителю на «вы», отдавал из всех своих весьма скудных удобств самое лучшее, в том числе и собственное "ложе", когда как сам укладывался на полу, и вовсе не испытывал к этому негативного отношения, поскольку отрада согревала его сердце куда большим теплом. Хватало одного недолгого взгляда в глубоко мыслящие глаза, чтобы в очередной раз удостовериться в своих решениях и подпитаться уверенностью в предстоящих. Одним слабым кивком, выражающим немую благодарность, Дичок, сам того не зная, согревал ему душу – Наруто тогда не мог ясно объяснить, что виновником его тихой радости была именно светлая мысль, что теперь рядом с ним есть человек, с которым можно разделить свои раздумья и быть уверенным, что его обязательно поймут; для которого не жалко потесниться и продемонстрировать свои знания. Сознавая их сродство и манящие таинства чужого сознания, отождествляя себя с такой же понимающей личностью, он ликовал. В своих потребностях сосед был не привередлив от слова совсем; пищу принимал всю без исключений и, складывалось такое впечатление, при вдруг возникших сложностях мог несколько дней свободно обходиться без неё, подобно стойкому верблюду. Но предпочтения в еде, как правило, всё же имел: обычный салат из домашних овощей он ел с особым аппетитом, вымакивал специально выделенным кусочком хлеба остатки ароматного масла, и по взгляду его было видно, что готов был вылизать тарелку дочиста, если бы только не имел чувства приличия. Мясо на столе случалось крайне редко, поскольку юноша, не имевши скотины, иногда по счастливому случаю обменивался имевшимся с торговцами на некрупные тушки птиц. Но отсутствие мяса странника ничуть не смущало, и по виду он был более чем доволен потреблением простых овощей. Из остатков сомнений в сходности их речи, а также в умении Дичка хорошо воспринимать информацию, и в стремлении побыстрее, без лишних затруднений донести нужную себе мысль, он предпочитал прибегать к общению жестами, какими-то характерными движениями и редкими прикосновениями, которых парень поначалу очень шугался. А словами, впрочем, садовник тоже не скупился и во время какого-либо труда то и дело начинал говорить о чем-нибудь постороннем, приземлённом и лёгком, с отдалённым пониманием, что слова его, возможно, в пищу вовсе не годятся или, того хуже, даже не слушаются. Однако он, как бы там ни было, всё равно тем или иным образом понимал всё, что Наруто хотел до него донести, парень чувствовал это, просто по какой-то причине Дичок не желал или не мог выразить своё мнение словами. Но, как ни странно, Розы понимали его более чем отлично. Это юноша заметил только тогда, когда одним ранним утром выбежал на улицу взволнованный внезапной пропажей чужестранца и с неприкрытым удивлением обнаружил того склонившегося к дивныму морю смущённых красавиц, что самозабвенно покачивались в такт равномерному дыханию «чудного незнакомца с невероятно горячими руками!». Воспоминания недавнего происшествия, стало быть, уже испарились из их лёгеньких пёстрых голов, и их большая, безграничная любовь нашла свою главную отдушину. Тонкая тетива бледных губ едва заметно шевелилась, выпуская из груди тёплые пары, с которыми, должно быть, в прохладном предутреннем воздухе переплетались невидимые речения, что были слышны лишь только его скромным собеседницам. Ни под каким предлогом они не соглашались раскрыть тайность своих бесед, что, признаться, было весьма интересным фактом, зная их непоследовательность и сравнительно противоречивое нечеловеческое мышление. Нет, даже не так, интересный – мало сказано, факт этот был действительно поразительным и пронизанным незримыми нитями сакральных чувств и тончайшего понимания, достичь которого у Наруто даже при самых близких родительских отношениях со всем садом не получалось. Было в этом человеке что-то такое, что манило к себе с изумляющей силой и затягивало в пучины страшной, но не менее возбуждающей неизвестности. Ему, в общем-то, не так уж и хотелось знать этих секретных коммуникаций. Если только совсем немного. Совсем чуть-чуть. И вовсе не из любопытства он глубокой ночью вскакивал с импровизированной кровати и крадучись шёл вслед за Дичком, который по не известной ему тогда причине просыпался столь рано и выходил во двор, где мог долгими часами сидеть в компании дивных Роз, разглядывая и пропуская через себя невиданную прелесть каждого лепестка. Эта открывавшаяся взору картина, странная в своей обнажённой эмоциональности и в то же время донельзя умиляющая, завораживала, напрочь спирала дух и врезалась в память нерушимыми кадрами – ошеломляя, ни на секунду не позволяя отвести взгляд в сторону. Он был мрачен и безмолвен, дик и одновременно бездушен видом; подобен тягучей медовой патоке, очень тяжёлой и медленной, точно грузная неприкаянная тень, с трудом волочащаяся по земле. Тёмная шаль на широких плечах, что была отдана им, обволакивала всё его высокое худощавое тело, едва открывая вид на неестественное белое лицо с острыми, редкостно утончёнными чертами и гладкой, почти что женственной бархатистью кожи. Казалось, он был слишком далёк и пугающе близок одновременно. Вот, кажется, протянешь руку и непременно дотронешься до чаемой, горячей, словно раскалённые докрасна уголья, плоти. Но садовник, сам того не желая, в очередной раз робкой попытки резко её одёргивает, так и не сумев коснуться. Всё потому, что обжигается смертным холодом – иглы незримого льда проникают под кожу и пронзают насквозь, острыми импульсами проходят по всему телу и режут, слабо, но излишне болезненно. И побороть ту неподъёмную тоску, засевшую в бездонных печальных глазах незнакомца, он не в силах. По крайней мере, так думается ему. И не сразу садовник осознаёт, что встаёт сожитель посреди ночи не из обычной привычки, а из-за изводимого влияния плохих снов. Начинает замечать, что ночами тот спит тревожно и крайне мало, но сделать, опять же, ничего не может. Тихие причитания и стоны мольбы начинают резать слух, а Наруто с комом в горле ощущает себя беспомощным, запертым в клетке зверьком. Ведь и правда, что он, маленький человек, почти что всю жизнь запертый в своём прекрасном беспечальном мирке, может сделать? Лишь шептать какие-то эмоциональные успокоения, укладывая бормотавшего обратно в постель, или печальным взором оглаживать сгорбленную одинокой скалой у сада фигуру, подойти к которой почему-то не находит сил. Словно между ними стоит толстая глыба льда, создаваемая страдальческими годами людского гонения, полного отчуждения и злобы, и пробить эту преграду ему не под силу. Однако в одну из ночей оказалось, что глаза его были чересчур трусливы, и всё не столь незыблемо, как казалось сначала. Он проснулся с неясным грузом на сердце от пронзительного, истекающего ужасом крика. Никогда раньше он не слышал ничего подобного, а потому опешил и, обуянный небывалым страхом, вмиг вскочил с тёплого покрывала. Не прошло и секунды, как садовник с замершим в испуге лицом воззрился на согнувшегося на кровати Дичка, изогнутого в какой-то, должно быть, очень неприятной позе, с открытым ртом и широко выпученными глазами; едва видные белки тёмных очей покраснели, и бледная кожа стала ещё белее. И без того худые, немного впалые щёки ввалились ещё глубже, и по ним, изверженные кровавыми глазами, густыми потоками текли слёзы, а по подбородку – кровь из прокушенной губы. Длинные пальцы раздирали горло и белую кожу рук, оставляя после острых, будто бы звериных, когтей бордовые испещрения. Всё внутри юноши болезненно натянулось струной, и он кинулся к обезумевшему в попытках привести его в чувства. Чужие слезы и надрывные стенания хлестали по ранимому сердцу мокрыми плетями; садовник не заметил даже того, что собственные слёзы стали застилать ему обзор. Он, проявив не присущую себе резкость, бесцеремонно заключил в объятия дышащее ледяной стужей тело, что было терзаемо крупной дрожью неотступной тревоги, пресек пагубные действия тяжёлых рук, прижав одну к своей раскрасневшейся щеке, и бесстрашно распахнул душу, вложив в них своё трубно бьющееся сердце, словно безмолвно говоря: «Бери, забирай всё, лишь бы только тебе стало лучше!»; в нелепом порыве юношеской пылкости осыпал лёгкими поцелуями несвойственно холодные ладони, в беспамятстве мазал сухими губами по высокому лбу и скулам, пока не уткнулся прямо в чужие губы, тонкие и до странности мягкие, точно как лепестки юного цветка, и тотчас отпрянул, сильно этому смутившись. Однако остановить льющийся из уст наплыв был неподвластен – сладкие голубиные воркование вырывались сами собой, пробивали невидимыми клювами ледяную крепость, взмахами крыльев залечивали внутренние раны. Он был ведом чувствами, слаб в своей открытой наивности и вместе с тем необычайно силён в несломленной любви ко всему живому и незыблемой, действительно незыблемой вере в лучшее. – Саске, – в какой-то момент в воздухе всего на мгновение расцвёл дивный эфирный голос, лоснящийся и густой, словно вязкий мёд. Юный садовник не сразу осознал, кто являлся его обладателем, а когда опомнился, всё слегло в ласковой, разлившейся по дому тишине. Отчего-то в голове отложилось отчётливое понимание того, что ему только что раскрыли не просто имя (а в том, что слово это являлось именно именем, он почему-то ничуть не сомневался), а чем-то намного большим, значимым и лелеемым, недоступным для чужих ушей. Лёд обратился в чернильную лужу смердящей субстанции – жалкое напоминание долгих необоримых мучений, которое испаряться из нутра мученика, впрочем, не слишком-то и спешило. Обжилось, просочилось в ткани изнеможённого органа и убираться оттуда так скоро определённо желания не изъявляло. Но Наруто знал, что умению ждать порой подвластны многие свершения, а потому не допускал в голову ни единой мысли о том, чтобы сделать шаг назад. Растягивая ласковые колыбельные чуть отрывистым голосом, он покачивал его за плечи, снисходительно, будто перенося капризные желания малого дитя, позволял впиваться в локоны своих пушащихся волос и не покидал, пока липкий страх не улёгся, подобно метели, наконец заполучившей законный покой. На утро следующего дня юноша проснулся от того, что что-то очень тяжёлое лежало, придавив половину его туловища. Напряг слух и замер, но услышал лишь тонкий свист разошедшегося ветра, что обдувал стены с игривостью озорного ребёнка, и кожей ощутил тихие, еле уловимые струи тёплого воздуха, бьющего куда-то в район оголённой шеи. Спустя минуту беспокойных размышлений всё же решился открыть глаза и не поверил себе, наткнувшись на примостившуюся совсем рядом тушу Дичка, наполовину навалившуюся на него во сне и оттого существенно затруднявшую дыхание, обвив его конечности едва ли не до сплошного болезненного онемения. При любой другой ситуации он бы остался спокоен и не проявил бы большого внимания, но только не в этой, только не при такой запретной близости – по неведомой причине у него сильными кульбитами подскочило давление, в ушах застучало загнанным ритмом, и по телу стал стремительно расползаться густой жар. Воздух застрял в груди массивным шаром, когда, по инерции дёрнув вправо головой, неожиданно коснулся кончиком курносого носа мягкой щеки мирно спящего соседа. Длинные ресницы дрогнули в лёгком волнении, но, на радость Наруто, не открылись, продолжив удерживать хозяина на границе зыбкого сна. Смолистые локоны защекотали подбородок, и юноша невольно вздрогнул от нахлынувшей волны мурашек, когда обратил внимание на бледные руки, чересчур крепко сдавливающие его в весьма интимных местах. Его круглое лицо вытянулось с ярко отразившейся растерянностью, глаза суетливо забегали по раскинувшемуся телу, что ощутимо смутило его покой, и в конечной борьбе за самообладание он не придумал ничего лучше, кроме как потихоньку вылезть из-под туловища, подложив вместо себя впопыхах скомканное одеяло. Садовник не мог предположить, каким таким случайным образом парень оказался с ним на полу, как не мог понять и своей реакции на подобную близость. Могло ли это быть признаком проявленного доверия? Или же не бо́льшим, чем обычным иррациональным поиском живого человеческого тепла? В любом случае, оправданно ли было его поведение? Юноша был охвачен смятением, однако предпочёл насильно затмить в памяти этот неопределённый момент, поскольку оной вызывал у него крайне странные, никогда ранее не испытываемые ощущения. Было ли то утро, что отпечаталось на корке его сознания, своеобразным толчком – неясно, но было точно ясно, что их отношения потерпели изменения. Только в лучшую ли сторону? Спустя несколько дней после той злополучной ночи юноша постепенно понимает, что новая, открывшаяся взору грань сожителя ему чужда и не то чтобы неприятна, скорее очень непривычна и трудна к признанию. Но он бы непременно солгал, если бы сказал, что это ему не нравится. А лгать себе было бессмысленной глупостью – а Наруто привык быть честным с собой и с окружающими. В одну из тихих ночей, встав смочить пересохшее горло, он с удивлением уловил едва слышный плач – тихие колышущиеся волны вибраций, что плотной рябью шли из сада. На душе сразу стало дурно, в глазах почудились чёрные пятна. Босой он тотчас же выскочил наружу и, хватаясь за ноющее сердце, нашёл глазами вновь бодрствующего в неположенное время сожителя. Тот, осторожно устроившись на ещё тёплой земле, низко склонил голову над его поникшими красавицами, которые в один голос тянули жалобные ноты, иногда обрываясь на тяжёлых судорожных всхлипах. В груди у юноши всё вмиг закаменело, и вся кровь хлынула в пятки. Как же так? Что могло произойти? Неужто странник их чем-то обидел? Подавившись воздухом, Наруто хотел было что-то воскликнуть, да вот только не успел и рта раскрыть, как по затылку деревянной палкой стукнуло внезапное осознание. Розы оплакивали не свою боль – чужую. И слёзы их были столь же горьки и крупны, как и эта раздирающая сердце боль. Чужестранец, касаясь прямым носом сжимающиеся в неотступных рыданиях лепестки, безмолвно утешал их чуткие, полные живого сострадания ду́ши. В этот раз юноша, поддавшись неведомому чувству, сумел без затруднений перейти то некогда недостижимое расстояние, что совсем недавно казалось ему чрезмерно большим и непреодолимым. В тени высокой липы, зелёной и густо пахнущей мёдом, от дыхания проказного ветра клонилась и падала в ногах травяная былинка; Горошины кристальных слёз, падая на взрыхлённую почву, в то же мгновение бесследно в ней пропадали, впитанные неутолимой жадностью её объятий; В плотной кроне далёкого дуба переливчатой трелью заливался сладкоголосый соловей. Всё кругом шумело в каком-то неизъяснимо восхитительном ночном концерте: в глубине высоких трав томились с долгим бравурным стрёкотом молодые кузнечики, стройный хор несмолкаемых лягушек, что сыто млели в соседнем заболоченом пруду, приносил мягкое умиротворение, а упоённый звон настойчивых цикад, прижавшихся к неподвижно спящим стволам, постепенно, словно набирая силу, становился всё глубже и настойчивее. В гордо раскинувших кудрявые ветки кустах тут и там играючи мерцали светлячки, любившие затягивать взор любопытных в свою незамысловатую игру. И каждый раз так нелепо и совсем по-детски Наруто попадал в одну и ту же ловушку, потому что всегда был падок на такие порой причудливые, порой страшные в неотразимой красоте чудеса, которые так и мурлыкали ему под ухо сладкими устами:«Посмотри же сюда, милый садовник! В меру ли мы хороши? Ну же, скажи, не скупись на добром слове и одари нас, позабытых, милыми речами!». Они видят его насквозь и знают, предельно точно знают, что отказать им он всё равно не сможет. Это непозволительная хитрость, из раза в раз вынуждающая его так нелепо забываться, помимо воли заставляет его сердце дрожать в приступах лёгкого искристого смеха. Какое же всё-таки поразительное ребячество! Осторожно подминая босыми ступнями холодящий зелёный покров, Наруто неторопливо, будто боясь нарушить атмосферу воцарившейся меланхолии, прошёл к надрывающемуся в плаче саду, мельком глянул на закутавшегося в шаль сожителя и незаметно для себя закусил краешек губы. – Вы умеете любить, – слова выпорхнули изо рта с решительностью непременно вовлечь потенциального собеседника в разговор, и ему ничего больше не оставалось, кроме как положиться на бушующие в груди чувства. – Абсолютно точно умеете, но знаете ли, что это такое? Тишина ответила ему потяжелевшим тембром. С минуту в воздухе витал запах острого вопроса, после чего замершая скала участливо шелохнулась, и раскосые очи уставились на него долгим внимательным взглядом. Вопрос, должно быть, показался довольно несуразен, ведь задай кто похожий самому садовнику, он бы определённо на какое-то время впал в тяжкие раздумья. Но всё равно что-нибудь, да придумал бы – нужно ведь хотя бы для приличия вычертить свою полосу мнения. – Страх, – твёрдым чеканным голосом наконец сказал тот. – Привязанность и боль. – Нет, вы путаете, – решительно, но всё так же почтительно не лишаясь мягкого тона, возразил Наруто. – А разве не это означает любовь? Внезапно юношу охватил трепет; внутри у него вспорхнули десятки возбуждённых птиц, в ушах оглушительной песнью зазвенел сверчок, и пульс маленьким молоточком застучал по вискам. Этот вопрошающий взор был чудесным толчком к началу беседы! – То, что вы описали, никак нельзя назвать этим окрыляющим словом, оно очерняет его светлый облик. Любовь есть обезболивание, величайшее умение радоваться всему тому, что окружает тебя, и в каком-то роде она – искусство, обладать которым способна каждая душа, но, к сожалению, не каждый человек умеет делать это грамотно. – Если я заблуждаюсь, то отчего же тебе кажется, что я могу любить? – голос его был столь глубок и приятен, что юноша выражал свою непоколебимую готовность продолжить отстаивать своё мнение только ради того, чтобы продлить их разговор хотя бы на несколько минут. – Можете, без сомнений можете, просто вы слишком робки в признании своего умения! – заявил он с воодушевлением, изредка переминаясь с ноги на ногу и ёжась в одной тоненькой рубашонке. – Не думаю, что это так. Может ли лёд греть сердца и заменять одно из них с точной схожестью? Разумеется, нет, это лишь глупости. – Вы глубоко ошибаетесь, если думаете, что холодны внутри! Руки у вас бесспорно горячи, но сердце ваше пылает смирною страстью, и в глазах соткан весь чудный мир ночной тишины. Даже не зная вас долгое количество времени, я могу с уверенностью сказать, что вы хороший человек, и те сокрытые в вас тайны не могут оставить меня равнодушным... Чёрная синева неба дышала ознобом, недвижимый воздух замер в красочном продолжении концерта, и полное блюдце луны ослепительно отражалось на тёмной глади ближнего озера, подле которого старая развесистая ива, отливая серебром, тихонько сопела в слабом дрёме; на противоположном берегу совсем ещё молодые и свежие ивы склонили свои распущенные косы к самой воде, горюя в слёзах неизбывной печали. А где-то вдали, в высоких скалистых горах, шумно урчали водопады. Странник, словно пытаясь выискать в руках собеседника скрытый клинок, внимательно наблюдал за тем, как тот потирал их, шуршал ладонями по выступившей гусиной коже и делал быстрые тёплые вдохи, не смыкая при этом пухлых губ. Стоило ли говорить что-то ещё? Садовник совсем не выглядел неудовлетворённым, и по улыбке его было понятно, что на ближайшее время он излился сполна. Слова его были странные, до непозволительности любезные и открытые, но отчего-то будоражащие внутренний покой. Разве может быть всё сказанное сущей правдой? Разве может человек так бесстрашно обнажать своё нутро чужому взгляду и говорить столь прямо? Это ему было непонятно. Однако неожиданно для самого себя он воспылал внезапным желанием попробовать углубиться в чуждые недры чужой жизни. Сколько себя помнил, Саске никогда не имел того места, которое мог бы назвать домом. Он всегда бродил по свету и открывал для себя новые грани этого небрежно хрупкого, суетливого мира. Он питался эмоциями встречавшихся ему людей, набирался опыта и по мере прожитых лет приспосабливался. Но, даже сумев перенять человеческие черты, повадки и некоторые свойства, так и не смог полноценно понять тонкости работы их мышления, разнящиеся нравственные понятия и страшные мировые проплешины, с равнодушной сознательностью сотворяемые непосредственно самим человеком. Вдруг в какой-то момент повсюду раздались смущённые девьчьи вздохи, и только в первом ряду зазвенел крохотный колокольчик звонкого смеха. Светлые брови садовника поражённо взметнулись вверх. Малиновая Роза была жуткой скромницей, всегда пряталась за своими сестрицами и боязливо прижималась к земле, боясь быть замеченной или уколотой нехорошим словом. Но не она ли сейчас так преданно тёрлась о пальцы незнакомца, заливая округу своим ярким смехом? – Но как же вы..? – он не смог подобрать нужных слов, чтобы в полной мере описать своё удивление. – Она переполнена страхами злых предрассудков. Ты не замечаешь её и своим безразличием позволяешь этому цветку чахнуть. Присмотрись и загляни к ней в душу. Пусть она молчит, но внутри беспрестанно алчет твоего взгляда, твоих касаний и незаменимого сердечного тепла, которое ты так слепо раздаёшь самым бойким и крепким, с бездумностью забывая о менее громких. Притеснённые светом других не чувствуют твоей участливости в своей жизни. При этих жёстких речениях, которые, как казалось при первых секундах услышанья, были совершенно не о нём, у садовника стеснилось сердце. Как же так?! Как же он посмел упустить из виду эту большую оплошность? Порывисто рухнув пред садом на колени, юноша одарил затихнувшую Розу пылкими поцелуями. Всё враз стихло в тонком свисте. Горошины нескольких слезинок скатились с лепестков расчувствовавшейся красавицы. Не она одна томилась в тени ярких сестриц, и хоть он чувствовал, что зла на него они не держат, он извинился перед каждой. Обстоятельства чересчур закружили, затмили голову новыми заботами, совсем выбив из неё самые главные и неотъемлемые. Этот человек видел куда больше его перетёртых повседневной работой глаз, не только видел, но и отменно чувствовал, ибо как ещё он смог найти подход к особенно своенравным, особенно робким и тщедушным Розам, не зная, что они чувствуют, о чём таят свою грусть? Найти заветный ключ не выходило ещё ни у кого, кроме самого Наруто, однако даже у него плоды усердных стараний оказались не столь хороши, как бы того хотелось. – Благодарю вас, Саске, за правдивый выговор, вы открыли мне глаза. Он был действительно необходим ему: иногда он терялся в сомнениях из-за простого непонимания, что именно требуется его хандрящим цветкам. Те порой могли быть до бесстыдства сварливы и непоследовательны в своих замысловатых желаниях. Нежные, рождённые самой землёй девы вытянулись во весь стебель и защебетали гласом певчих птах. Ох, как хороши они были в те блаженные минуты отрадного вальса! Широкие лепестки колыхались перламутровым воротом, зубчатые листья нежно оглаживали ближних сестриц, даря друг другу воздушные поцелуи. Воздух потяжелел, стал вдруг интимно вязок и басовит. Вибрации разносились по телу горячими толчками на грани исступления. .... Саске, как Наруто стал называть его заместо неуважительного наименования «Дичок», не стал неузнаваем до крайности, вовсе нет, он, сказать проще, смог с бесстрашием обнажить новые грани своей тщательно сокрытой сущности, позволив садовнику коснуться частицы собственной души – порядком покоробленной, изведённой немилостью жестоких ветров, неоднократно изломанной десятками сотен грязных рук и зверски изрезанной осколками раскалённого презрения, что с неумолимостью гнусных падальщиков таилось в глазах отнюдь не неразумных, а мыслящих людей, однако абсолютно лишённых, к огромному сожалению всего человечества, морального облика истинного человека со своих же злых деяний и недобрых помыслов; из-за своей презренной недалёкости продавших свою величайшую индивидуальность, а также свойственные лишь им одним способности мыслить, любить, осознавать и направлять дарованные лучи собственных возможностей, безграничных в своём проявлении и невероятных свершениях, на благо светлому будущему. Где-то в отдалении, затянутом сизой дымкой грузных овечьих телёс, совсем глухо рокотал гром. Тяжело нависшие над землёй тучи, сполна напитавшиеся чернотой скорого дождя, с несчётной периодичностью озарялись вспышками блёклых зарниц. Беспокойное море невнятно потускневшей травы колыхалось с суетливой безрадостностью, повинуясь подступающим порывам стремительно набирающего обороты ветра. Рокочущая воздушная буря неминуемо настигала. Юный садовник торопливо накрывал сад плотным покрывалом, прибивал колышки и подвязывал, намереваясь во что бы то ни стало уберечь каждый цветок. Живая изгородь во всю цветущей сирени и густых низкорослых хвойных деревьев, что доходила прям до самого конца огорода, с неотразимой весомостью останавливала свирепый натиск северных ветров, не позволяя им добраться до своей бережно хранимой сердцевины, но этого всё же было недостаточно. Сад охватила тревога, сравнимая с нежданной, слишком тесной встречей со жгучим крапивником. Но даже при огромном желании Наруто не мог повлиять на могущественную стихию, поэтому всё, что ему оставалось делать, так это усердствовать изо всех сил, дабы огородить и всячески уберечь дорогой сердцу сад. Рыгающей каменья мелкий град грозы, свирепствовавшей сравнительно непродолжительное время, осыпался, словно крупные хлопья снега, щедро орошая стелющийся покров травы. Град бил по натянутым тканям беспорядочно и ожесточённо, отскакивал и разлетался по сторонам с неудовлетворённой гневностью, так и не сумев достигнуть спрятавшихся под плотным навесом лепестков. Живая изгородь благородно распушилась и укрыла собой малые, ещё только начинающие узнавать мир растения, что были не способны полноценно себя защитить. Взбитые зловещей воинственностью облака, гонимые сильными потоками ветра, стремглав потекли вперёд, волоча свинцовое, обильно истекающее потом брюхо дальше, по неизведанному пути широкого небосвода. Вскоре солнце освободилось из тисков немилостливых туч и засверкало яркой игривостью, точно как начищенная до блеска монета; всё вокруг играючи заискрилось золотой гривою, запахла свежестью трава; открывшийся кусок синевы аркой объял блёклую дугу проявившейся радуги, и с неба, подобно россыпью кристаллов, полились золотистые брызги девичьих слёз. И столь чисты и милы они были в своей нагой дивности, что, сверкая открытою отрадой, струились по лучам жидким серебром, вселявшим упоение каждому истинно проникшемуся восхищением сердцу. – Это царевна плачет, – тихо промолвил юноша, вскинув голову навстречу холодным дождевым каплям. Он скинул с сада тяжёлую ткань, позволив им сполна умыться драгоценными минутами такого редкого момента. Те восторженно затрепещали, самозабвенно выпрямив неприятно сгорбленные стволы и воздев нежные листы ввысь. Странник же, упорно державшийся рядом с Наруто на протяжении всего этого чудного действа, обомлел, с тенью страха воззривший на летучие, дышущие хрупкой прелестью мгновения, словно на сказочное виденье, с искренним восхищением, поневоле подавленным камнем всеоружного недоверия. Страстное желание также протянуть вольные руки к небу и доверху наполнить их дождём хрусталя приятно тяжелит грудину и бьётся за рёбрами огненной птицей. Она издаёт громкий торжествующий клич и с готовностью расправляет могучие крылья на пути к близкому свету, вытесняя духом воли гнетущий рой смрада. Нутро протяжно воет, скрипит визгливым скипом половиц, но под усилившимся давлением начинает неохотно поддаваться – цепи вибрируют, громогласно грохочут, вот-вот намереваясь разорваться, однако всё же сдерживают страстные порывы разбушевавшихся крыльев. Плач царевны искрометен и полон жарких чувств, но столь короток и быстротечен, что нет воли надышаться ими и погасить в душе возникший огонь пылкой зачарованности. О чём её слёзы? Какие послания они оставляют в секунды своей скоротечной жизни? Что они молвят, что означают? О глубоком ли горе они или о горячей отраде вещают? Саске не знал никакой царевны, ни разу не видел и не мог даже предположить, кто она такая. Однако отчего-то явственно чувствовал, что слёзы её теплы отнюдь не от горькой скорби, и большое вибрирующее сердце трепещет далеко не из-за сковывающей боли. Слегка влажная земля, чуть размякнув на самой поверхности, распустилась в душистом аромате множеств трав, и яркие опушки, словно очнувшись от короткого сна, наполнились сладким звоном маленьких тружеников, клубами назойливых мошек и звонкими песнями разноголосых птиц. Жизнь вновь расцвела и запахла новым свежим днём. Саске вздрагивает, когда неожиданно слышит над ухом мелодичный звон колокольчиков. И лишь с опозданием понимает, что его источником являются вовсе не вдруг возникшие бубенцы, а садовник, который по какой-то неведомой ему причине теперь широко улыбался. Шапка пшеничных волос смешно взъерошилась, заблестела и слипшимися от влаги локонами попадала на его посветлевшее лицо. Но не понимает Саске одного: почему же, глядя на этого шумного светлячка, уголки его припаянных губ с таким упорством тянутся вверх, разнося по скулам крохотные импульсы боли. И грудь печёт мягко и безболезненно, словно бы на неё поверх полотенца положили кастрюлю с тёплой водой. Ему чужды эти ощущения, и глазами он тревожно ищет безопасное место, где бы на время смог укрыться от неясных волн подступающего жара. Но, провозмогая себя, свои трубно голосящие инстинкты, остаётся на том же месте и не смеет ступить ни шагу от своего спасителя. Будто нечто невидимое, подобное крепкой нити, натягивается до предела и ни в какую не пускает его. Да и так ли на самом деле ему хочется покидать этого человека?.. Никогда прежде Саске не замечал за собой странного желания прикоснуться к другому человеку в столь тесном контакте, ощутить его живое тепло, мерное циркулирование крови в выступающих на запястье венах. Малейшее прикосновение – словно блики согревающего света на коже, неуловимые и отчего-то страстно вожделённые. Эта тяга казалась противоестественной, однако мысли, разливавшиеся от неё мощными ручьями, казались более чем правильными и в каком-то смысле необходимыми. Говорливый светлячок был тощ и невысок, совсем ещё юн телом, точно молодой, тянущийся вверх прутик, с загорелыми жилистыми руками и вьющейся копной неугомонных соломенных волос. Он был трудолюбив, нет, даже, надо сказать, сверх меры трудолюбив, словно юркая суетливая пчела, не знавшая покоя без какого-либо дела. Пчела, без устали опылявшая свои соцветья. Саске был восхищён этой преданностью к такому кропотливому делу, неизбывной силой изо дня в день сохранять окружающую их прелесть. Садовник жил в гармонии и уважении с природой, за что был вознаграждён мирной жизнью, не вынуждавшей в тревоге задумываться о завтрашнем дне. Столь хрупкий на первый взгляд человек хранил в себе несгибаемую силу и стойкий дух, который нельзя было позаимствовать или родиться с ним с первым же глотком кислорода – его можно было лишь взрастить в себе огромным упорством и усидчивостью. Садовник был умён нравственно не по годам, и это в нём выдавали горящие юношеской пылкостью глаза, ломающийся подростковый голос и светлый пух едва видных на лице волос, которых ещё не касалось лезвие бритвы. Дни, когда садовник вёл их к озеру не из надобности в поливе огорода или питья, а для купания, чаще всего утреннего омовения, он любил в особенности. На это не было какой-то определённой причины, ему просто нравились те на редкость красивые виды, что открывались его взору в подобные моменты. Наруто, на свою беду, был по-детски прямодушен и бесхитростен, чтобы подозревать людей в нехороших мыслях или хотя бы иметь малейшее представление о том, как вести борьбу против чужих спрятанных за спиной когтей; беззащитен и беспечен, словно наивный ягнёнок, по каким-то обстоятельствам оставшийся без попечительства матери. И это, пожалуй, было хуже всего. Саске хорошо усвоил на собственном опыте: какой бы внутренний стержень не имело наивное существо, какой бы силой не обладало, оно всегда оставалось всё таким же беззащитным и глупым существом, не способным постоять за себя из обычного милосердия и светлой веры в благоразумие постороннего ума. Ему доверяли полностью, безоговорочно, безоглядно, как самому себе. Полные глаза вселенской любви смущали его спокойствие и высвобождали нечто запредельно потаённое; то, чему давать волю было делом крайне сомнительным. Странник не знал ему названия, однако одно знал предельно точно: оно имело над ним немалую власть и способно было мутить рассудок. Бешеный стук бурлящей в висках крови, несвойственно потеющие руки и мурашки, колючим шиповником раздражающие шею и спину – всё это было для него дико и незнакомо, и оттого вызывало большое изводящее недоверие. Казалось ему, что сердце оголтело вырвется наружу, когда, стоя в бесшумном исступлении, зачарованно глядел на нагой облик нескладного мальчишки, настигнутый врасплох, как затравленный волкодавом волк, только вот в его случае волкодава заменяло собственное же осознание своей безымянной тяги. Ежесекундно подвергаясь натиском непотребных мыслей, он сгорал в пламени необоримого желания, пристально и долго смотря на порывистые движения юношеского тела; его страстные всплески энергии и любовно блуждающий взгляд, который Саске был полон вожделения обратить на себя. Однако вопреки всему не смел этого делать, поскольку намерен был во что бы то ни стало затушить скользящие под котлом зелья языки запретного огня. Но не нашёлся бы ни один человек, кто посмел бы закрыть ему глаза, и именно этим он безнаказанно пользовался. Небо, точно исполосованное руками талантливого живописца, отражалось на воде слегка в искажённом, но не потерявшем своей пленящей красоты виде. В травах озера изредка вычурными кляксами пестрились яркоперые утки, и с неумолимой грациозностью, опустив к белоснежным грудям длинные гибкие шеи, гордо взирая вокруг, неспешно оплывала окраины озера величественная стайка лебедей. В густых зарослях цветущих водяных лилий мелькала золотистая чешуя плещущихся рыбок, от которых маленькими молниями пробегали ряби бликов. Самый чистый, обольстительный ветер колыхался в вершинах кипящих тополей и едва ощутимо ласкал щёки. Но вовсе не это увлекало странника – его вниманием из раза в раз овладевал образ милейшего садовника; эти вычерченные черты угловатых бёдер, поющие изгибы загорелого тела, и необычайно озорной взгляд леденцово-голубых очей, над которыми с яркой мимикой ходили домиком полукруглые брови. С каким же волнующим трепетом дрожали эти белёсые колосья лёгких ресниц, когда кадык судорожно покатывался по тонкой шее! Каково же было желание приникнуть к горячей груди юного светлячка и заместо своих истерзанных уст закусить мочку аккуратного уха. Сцепить зубы на блестящем бронзой загривке и заклеймить, подавить, охватить и безнадёжно задохнуться в недрах беспросветной пропасти. Мысли наваливаются на канат рассудка, прожигают толстую косу, подобно сухой былинке, легко и до безобразия стремительно. Он упорно держался в тени; с высоко поднятым подбородком и прямой осанкой смотрел долго и цепко, как навострившийся орёл, но в глазах его сокрыта была пламенеющая жажда, и утолить её он был не в силах. Чернильные когти, являясь с робкою злобой бессилия, впивались в бледные ладони до саднящих ранок, что умудрялись зарастать до того, как успевали оказаться замеченными. Саске всегда имел хорошую регенерацию и никогда не подвергался каким-либо болезням. Он не знал практически ничего о своём происхождении, помнил лишь ступень долгого развития, в течение которого спустя долгий промежуток времени смог прийти к некоторому выводу: по своей природе он являлся отличным от человеческих особей во многих отношениях, касаемых большой выносливости и индивидуальных особенностей его организма. Однако при всём этом бессмертием всё же не обладал и более того имел возможность испытывать ряд глубоких нравственных чувств, присущих лишь человеку, выросшему в обществе при определённых установленных рамках поведения, нравственных принципах и правилах. С самого своего рождения, если таковое произошло в понимании человеческого рода, он являлся обладателем наивысших качеств – разума и интеллектуальных человеческих задаток, для значительного проявления которых требовался долгий духовный и умственный рост в кругу себе подобных. Во многом этот мир был ему чужд; он чувствовал себя одной маленькой, но в то же время неоспоримо имеющей серьёзное значение брешью мироздания, отвергавшего и одновременно принимавшего его жалкое существование, которое, впрочем, заключалось в бесконечных метаниях в поисках значения своей жизни, себя и своего новообретённого пристанища. Но никогда прежде странник не мог и подумать, что может быть столь уязвим; не мог и подумать, что чувства в своём чрезмерном обилии могут быть столь губительны. Ночами его посещали сладкие видения. И казалось ему, что, объятый неведомой силой, обезумевшим зверем он накидывается на спящего, подминает буйством голых чувств и душит это девственное существо, нежное, податливое и полностью обнажённое перед его озабоченным взглядом, в своих жарких объятиях. И рядом нет никого, кто мог бы ему в этом помешать – в эти минуты он абсолютно всеволен, всевластен над волей хрустального человека и вопреки себе упивается этим грязным чувством. Но, просыпаясь ранним утром с тяжёлым давлением внизу живота, вскидывает взор, полный жаркой мольбы и преданности, на безмятежное лицо сопящего, незаметно выскальзывает из под тёплого боку и тенью вытекает на улицу. На тот момент садовник спит уже на своей кровати, в то время как он по своему же желанию спит около печки – так думается лишь Наруто, потому что он даже и не подозревает, что с наступлением глубокой ночи бледные руки, навивая крепкий сон, проскальзывают под одеяло, опутывают пояс и собственнически притягивают к эфирному источнику тепла. Саске чуток и очень быстр. Он знает, когда наступает безопасное время, чует, когда оно приобретает запах опасности. Он может быть незаметен и неуловим, если так потребуют обстоятельства. Ему неподвластно время, однако он способен скользить в нём, создавая совсем незаметные для окружения колебания. Именно поэтому страх оказаться замеченным его не страшит. Грудь стесняет раскалёнными тисками, и даже Розам не под силу избавить его от этих мученических оков. Они тихо стонут в сторонке, и палитра их красочного перламутра быстро блекнет, теряет краски и безрадостно утекает в почву. Бледное солнце выглядывает из-под тёмной цепи гор и оглаживает его с толикой пресного сочувствия, ленивыми пальчиками играет в тяжёлых локонах и ободряюще хлещет по скулам холодными порывами ветра. Ему страшны свои мысли, он желает выбраться из банки липкого мёда, в которую угодил по случайности, из простого любопытства. Трясина оглаживает его чресла и продолжает тянуть на глубину. Гнёт давит на плечи горькой совестью. Сам того не желая, он молит о продлении мгновений, связанных с садовником. Страсть внутри выворачивает внутренности и рассвирепело рвёт грудину. В тайне он раздирает себе руки в попытках затмить неизбывную жажду искромётными всполохами боли. Получается откровенно паршиво. Раны быстро затягиваются – жажда остаётся на месте. Ничья деятельность больше не занимает Саске так, как деятельность этого маленького человека. Он любил наблюдать за ним и видеть, как тот благоухал дивным подсолнухом. Когда садовник наклонялся над садом, в широком вороте его белой блузы чуть ниже загорелой шеи виднелся светлый участок спины. И, ох, как же Саске нравилось смотреть за тем, как напрягались на его худых, поджарых ногах, неприкрытых подвёрнутыми газовыми шароварчиками, струны натужных мышц! Как играли на тонких запастьях крепкие ветви вен, и как при улыбке на его чуть румяных щеках проявлялись лумки скромных ямочек. Как его тонкие пальцы бережно раскрывали бутоны сонных красавиц и находили там огромных, изумительно красивых изумрудных жуков, опутанных паутиной юрких паучков, что сразу же воровато утекали вниз по белёсой нити. Пальцы аккуратно вызволяли жуков из липучей сети и являли взгляду, как те, задумчиво потерев чёрненькими лапками рогатую головку, нехотя раскрывали крылья и медленно взлетали, сотрясая округу своим необыкновенно густым жжужанием. Ноги холодила влага росистой травы, и до резкости свежий воздух несщадно резал горло, но даже в этом находились свои приятности. Нельзя было точно знать или во всех правдивых красках объяснить то, что виделось и ощущалось невыразимо красивым или интересным – лишь безмолвно лицезреть, стараясь запечатлеть в памяти каждый сокровенный момент. Руки под тёмной шалью мелко дрожали от наплывов обуревающих эмоций. Саске едва удавалось держаться на плаву. И это понимание уже тогда стало вызывать у него опасения. Он уже был полностью поглощён всем тем, что творилось вокруг этого суетливого светлячка. Научился слышать и видеть то, что раньше казалось совсем незанимательным. Полюбил наблюдать, как большие жирные шмели, торопливо трепеща крылышками, на свету рождали один дружный гул продуктивного труда; на мгновение робко замирали над приглянувшимся цветком, а затем жадно ныряли в багровые, розовые, жёлтые и белые пещерки распрекрасных Роз, в поисках нектара деловито щекоча их своей мохнатой шубкой; Как пара молодых щеглов, важно выдвинув грудки вперёд, с важностью ходила вразвалочку в зарослях старой ежевики и, негодующе расправляя крылья, отгоняла от аппетитного лакомства стайку наглых и бесцеремонных воробьёв. И как невзрачного вида скворец, распевая одинокие трели, зябко втискивался в объятия благоухающей сирени, в очередной раз зазывая к себе свою прелестную, но неизменно опаздывающую подружку. Из сотни посторонних запахов научился выделять полюбившиеся. Такие имелись в достатке, но один отобразился в памяти настолько отчётливо, что при одной близкой о нём мысли в нос ударял этот почти что родной, ласкающий обоняние запах. Веснушчатая кожа пахла как-то по-особенному волнующе: накрахмаленным бельём и тонким, едва уловимым, но непременно обязательным ароматом кардамона. Золотые колосья, обрамлявшие лицо садовника, имели характерный запах солнца – лёгкий, слегка пряный и ненавязчиво щекочущий ноздри. Саске млел от этого аромата, ночами утыкался в горячий зашеек и невесомо, потакая грязным мыслям, водил руками по впалому животу, зачарованно пересчитывал выступающие рёбра и с прослеживающейся робостью, не смея заходить дальше допустимого, разглаживал вьющиеся волоски на полугладком лобке. И отчего-то у самого внизу живота непроизвольно начинало всё скручиваться, натягиваться тугой пружиной, тяжелеть и давить с ощутимым неудобством. Справляться с этой проблемой он научился ещё давно – за долгие годы изучения своего тела ему удалось многое о нём понять и, как бы абсурдно это ни звучало, найти с ним общий язык. Однако столь частая, мощная в своём проявлении и обилии реакция организма приводила его, как минимум, в недоумение. Не вправе касаться другого тела, как люди касаются друг друга во время любовной близости, он безнадёжно задыхался буйством безудержной страсти, ослепшей птицей бился о прутья стальной клетки и в ожесточении дробил кости. В сумятице парящих чувств Саске обнаружил в них острые шипы любовного томления и вяжущий вкус стыда. Однако при всём этом сделать с собой, опять же, ничего не мог – неведомое притяжение было в разы могущественнее, чем надломленный стержень его заржавевшей воли. Каждый новый день был страшнее предыдущего: его мучали кошмары ужасных последствий. Виденья того, что в порыве гнева он способен натворить, выжигали изнутри, и это, пожалуй, было хуже всего. Со дня их первой встречи проходит около полугода с небольшой погрешностью в один дополнительный месяц. Трясина жадно обхватывает торс и невидимыми плетями намертво опутывает конечности. В отчаянии он хватается рукой за трухлявую корягу, наконец делая для себя нелёгкий выбор. В одну из ночей, сильнее запахиваясь в согревающие полы шали, под покровом непроглядной мглы он покидает дом, за это сравнительно небольшое время ставший ему родным, с небольшим свёртком временного пропитания. Покидая, он озаряет милейший сердцу сад скупыми слезами горькой разлуки, молит сохранить причину своего ухода в тайне; безвозмездно дарует спасителю частицу своей изнывающей души в прощальном поцелуе и зарывает хрустальные семяна изверженных слёз – равную часть собственного сердца – в отведённом месте взрыхлённой почвы, совсем по соседству с изливающимися горючими слезами красавицами. Розы в пылу чувств оросили посаженные семена избытком солёной влаги и со стонами, утирая неподобающе размякшие лепестки, стали стелиться друг на друга пёстрым покрывалом, накрывая куполом малюток как сбережение сокровенных воспоминаний. С этого момента их листья ощутили мягкий вес ответственности, нести на себе которую была полна решительности каждая без исключения. Когда образ странника полностью поглотила зловещая тьма, и вокруг настала полная тишина, сад наполнился сотнями певучих голосов – тягучих, словно тянущаяся смола, глубоких и неизлечимо надтреснутых кровоточащей печалью. Теперь их лёгкие головы занимали тяжкие раздумья о будущем. Как же хозяин воспримет уход милого незнакомца? Как же им теперь жить, не имея возможности излиться их дражайшему другу, насладиться его чудесной красотой и приятной компанией? Прежний уклад жизни их больше не устраивал, они не желали терять то, к чему успели пустить корни привязанности. Однако решение было принято, и изменить его им было не под силу. Им оставалось лишь стесненно зажмуриваться, когда юный садовник день за днём метался в поисках пропавшего сожителя, а затем, как-то самостоятельно пришедши к нужному выводу, оглядывал их с поселившейся в глазах грустью – несоизмеримой, не похожей ни на что ранее испытываемое и оттого вселявшей в них чувство страшного отчаяния. Как ещё юн был их хозяин! Сколько ещё радостей ждало его впереди...! И не будь он так опечален уходом прекрасного незнакомца, то без сомнений продолжил бы сиять, как делал это прежде: так же ярко и безупречно, несмотря на любые невзгоды. Однако Наруто больше не сиял, напротив – с ужасающей стремительностью стал чахнуть, подобно цветку, лишённому света и влаги. А во взгляде его, некогда мерцающем бурной жизнью, с важностью постоянства обосновалась смертная тоска и мучительная неясность собственных чувств. Вопль безысходности, невероятного томления и боли всечасно скребли по гортани шипами диких роз, омывая внутренности желчным ядом; он задыхался в неопределённости принятых решений, но в тайне желал верить, что в произошедшем его вины нет и что всё это – не более чем вынужденные обстоятельства. Немногим ранее он не мог и подумать, смутно представить, что в один хлопок останется один. Нет, сказать, что совсем один, посчиталось бы большим оскорблением, ведь у него всё так же имелся свой цветущий сад, хороший огород, природа вокруг продолжала благоухать и протекать бурным потоком неизменной деятельности. Но у него теперь больше не было своего сожителя, того таинственного «незнакомца с горячими руками», с которым он стал буквально неразлучен, лелеял и пархал подле него, словно с мягким и излишне капризным растением. Мог ли он что-то упустить? Эти мысли неотлучно изводили его. Из-за них Наруто потерял сон и аппетит, стал таять, точно тонкая свеча. Долгими ночами сворачивался на кровати клубочком и слушал льющиеся в открытое окошко мелодии любимых красавиц; чуть отрывисто они тянули на своих пылающих языках песни о грусти, желанном счастье и заветной любви, о которой он так часто им напевал. Любви? Юный садовник опешил, когда в один из серых дней осознание нахлынуло на него неожиданной лавиной. Любовь – дева многогранная, многоликая, порой до безобразия лукавая и жестокая в своих делах. Она всегда ходила рядом с ним и опаляла душу горячим дыханием, вдыхая сладкий аромат жизни. Но не сразу он заметил, как та подобралась слишком близко, изменилась и набралась сил. Лишь в потере можно ощутить истинную ценность важных сердцу людей. Наконец смог понять, что же за странный трепет в руках и брюшине так часто испытывал, когда задерживал взор на орлином профиле странника; когда тот нередко задумывался о чём-то своём, загадочном, возбуждающем у него неподдельное любопытство, он, боясь поймать чужой взгляд подозрения, в колеблющейся нерешительности скользил зрачками по точёным чертам холодного лица, высокой фигуре и широким, извечно прикрытым шалью плечам, с далёкой мыслью о том, как бы ему хотелось подойти немного ближе, ощутить на своих устах его размеренное дыхание и теплоту бледной кожи. Были ли эти желания непотребны? Наруто не мог знать этого наверняка, но на задворках сознания размыто понимал, что они являются к нему с каким-то определённым посылом. Впрочем, тогда до раздумий ему, предельно счастливому, не было никакого дела. Он без остатка растворялся в упоении отрадного безмятежья и живого, самого что ни на есть родного тепла под боком. Саске был весьма скуп на слова, но это вовсе не являлось проблемой, поскольку хватало лишь одного его присутствия рядом, чтобы ощутить некую связь, образовавшуюся между ними за такой достаточно длительный для него промежуток времени. И только потеряв проросшее в его жизнь корневище близкого человека, он в полной мере смог понять, что означает быть одиноким. Впервые он стал замечать, как оскуднел его дом, неказисто осунулся, посырел. Лучи в нём больше не пахли свежестью, заместо этого в незримых клубах тяжёлой тишины можно было услышать пронзительный вой изнемогавших стен и визгливый скрип затхлых половиц. А ведь ещё не так давно в нём царила тихая, но размеренная и приятная в своём разбавленном постоянстве жизнь. Одеяло дышало взбитой чистотой, печь у противоположной стенки, не зная себе спешки, мирно потрескивала. Из настежь открытых окон пахло свежей прохладой: сыростью, тонким запахом хвои и кипучими тополями. Улица, вся глухая, спокойная, приветливо звала наружу; ветер игрался с воздушной сетчатой тканью тюли, сквозь который открывался вид на густой, горящий необузданной страстью сад. И там, среди сотен ослепительных всполохов цветов, вырисовывался чёрный образ странника; он был, точно как жирная клякса на полях, так неотступно из раза в раз цеплявшая его взгляд. И при виде его, безмолвного, но с топлёной в глазах нежностью и безмятежной отрадой на прямых губах, всё внутри тяжелело в каком-то странном предвкушении. И душа обезумевшей птицей рвалась наружу; в груди взыгрывал какой-то мальчишеский восторг, ребяческое озорство, страх и трепет. И столько в те минуты в нём скапливалось необоримого желания обратить на себя внимание любым всевозможным способом, хотя бы раз поймать на себе восхищённый, приправленный настоящим удивлением взор этих прекрасных глаз, что иногда он, не сумев пересилить себя, чудачил и вытворял эмоциональные нелепости, а затем, оставшись наедине с собой, долго раздумывал над своим неприличным поведением, педантично ругал и обещал себе быть впредь рассудительнее. Но, как правило, обещание имело силу ровно до того момента, пока хорошее настроение не ударяло в голову, и Саске не оказывался в поле его зрения. Всё это наглядно показывало, что крепость его держалась чересчур неустойчиво, и сам он вовсе не желал её возводить. Однако же теперь необходимость в этом исчезла, и весь запал, бушующие в нём чувства улеглись, прилипли мерзкими комьями на изжёванных стенках нутра. И не было больше никакой жизнерадостности вокруг, лишь блеклое голубое небо над головой и зеленая под ногами трава. Он не желал себе такой жизни. Впускал в обозрение мысли о поисках и длительном путешествии, однако хозяйство держало его на толстой цепи, и, смакуя разочарование, Наруто был этому благодарен. Ведь, реши он всерьёз пуститься в какие-нибудь неизведанные дали, то наверняка бы пошёл на верную смерть – он был совсем не приспособлен к долгим передвижениям, возможным изменениям климата и непредвиденным подаркам погодных условий. Более того, у него не было за душой ни гроша, чтобы в случае чего жить среди людей. Печаль охватила его в свои колючие объятия, и садовник вконец обессилел. Вечерами ложился у сада, вдыхал землистый запах почвы и истекал неумолимыми слезами, когда смотрел на созревающие тёмно-бордовые бутоны юных малюток, не столь давно обнаруженных ещё маленькими, но чересчур борзыми и сильными завитками около других красавиц, что первые несколько недель хранили на этот счёт подозрительное молчание. Он пел им колыбельные и, ничуть того не смущаясь, нежно и совсем любя целовал их молодые завитки.. Светлость заливных лугов безрадостно помрачнела; Леса душистой хвои стали как никогда душны и сердиты. Без устали, свирепо и тяжело лупил по листьям град дождевых капель на протяжении нескольких дней. Голые опушки, словно проплешины ещё не до конца остывших пепелищ, опустели, затихли, застыли каменным изваянием в немой гримасе бесконечного отчаяния. И только над затянутыми горизонтом, грузно переливаливаясь, неторопливо ползла, словно вал, огромная грозовая туча. Она, будучи до предела угрюмой, рокотала львиным рыком, неспокойно колыхалась волнами безбрежного моря, нанизываясь на вершины сосен сгущающейся пеленой полумрака. Попутный ветер срывал с неё клубящиеся клочья и разносил мельчайшими брызгами мокрого серебра. Небо дрожало, завывало почти что людским голосом и рассвирепелой метелью рассеивалось по замершей в оцепенении земле. Лапники хвойных деревьев с бепристанностью схлестывались в грозном сражении, трава ковром прижималась к самым корням. Одинокое озеро стало стремительно разливаться, стирая края прежних границ и с жадным бурлением вычерчивая новые, гораздо обширнее и приветнее. Реки, бурно пенясь, разбивались о скалы и с диким рёвом неслись меж чёрных утёсов. Холодные воды медленно, но верно подбирались к дому садовника, в то время как тот, едва держась на ослабших ногах, старался прикрыть свои нежные, совершенно беззащитные перед ненастьем Розы. Весь бледный, с высоко и часто вздымающейся грудью, с безбожно трясущимися руками, он вырывал неглубокие канавки на самом краешке сада под межой. По заалевшим щекам стегал колючий порывистый ветер, и всё чрело его было покрыто обдуваемой испариной. Наваливающийся на плечи страх кровью застывал в жилах; туман лихорадочной тревоги смешивался с потом и будто назло застилал обзор; сковывающе каменел в мышцах и мутил рассудок, отчего в изнеможении отнимались конечности, а ноги норовили окончательно подкоситься. «Уходи же, не мучай себя, пожалуйста, уходи!» – надрывно кричали озабоченные красавицы, прогоняя родителя в дом. Однако он не желал их и слушать, крепко стискивал зубы, всё снова и снова со стонами всаживая лезвие лопаты в твёрдую землю. Рубашка трепыхалась на нём, сравни флагу при сильном шторме, волосы беспорядочно хлестали по лбу, глазам и вискам. Вода уже полностью охватила его стопы. А ветер всё набирал свою мощь. Неистовые воздушные волны захлёстывали, сносили с ног и кружили чудовищным водоворотом, безнадёжно затягивая на дно помрачения. Но юноша упорно хватался за канат единственного долга – спасти, во что бы то ни стало уберечь хранимый сердцу сад. Но какой же маленький букашкой он был перед такой силой природы! Как он мог стать ей равным противником? В отчаянии, уже по щиколотки находясь в прибывающих потоках смешанных вод, он кинулся к цветам и закрыл их спиной от бьющего навстречу ветра. Бессвязные крики любимых Роз душили его ужасным пониманием собственного бессилия. Туча навалилась над головой необъятным брюхом; гром ожесточённо боролся с молниями, грохоча незримыми клинками и стрелами. Укрывая сад натянутым руками покрывалом, Наруто жмурил слезящиеся глаза и, содрогаясь в беззвучных всхлипах, молил о хорошем исходе. Розы успокаивающе оглаживали его смертно-белое лицо и утирали жаркие слёзы. Однако одна слеза, улизнувшая от их лепестков, юркой каплей скатилась с щеки парня и опалила дрогнувшись бутон одной спящей малютки. И она незаметно для других сонно зашевелилась, заёрзала, начав медленно просыпаться и наконец обнажать свой упругий бутон. За ней, позёвывая, последовали и её малые сестрицы, интуитивно понимая, что их час настал. За все минувшие дни долгих прихорашиваний, подбираний красок и таинственных приготовлений, они явили миру всю невиданную красоту глубоких чувств своего создателя. Его преданность, подавленную боль и огромное, погребённое внутри них любовное томление. Их красота была до того очаровательна, почти волшебна, а их острые, но не лишённые внутренней мягкости шипы прекрасны в своём рьяном великолепии, что сердце у садовника при виде этих невероятных чудес света поражённо замерло. За долю мгновения он почувствовал всё то, что заточённой царевной теплилось в душе странника, проросшей непроходимыми терниями. И горько стало втрое сильнее. Ничего уже нельзя было вернуть, ничего уже нельзя было сказать. Он не сразу понял, что за яркий свет так резко осветил его. Успел ощутить только сильный толчок в спину и раскатисто пронёсшийся над ухом крик: – Наруто! И сердце его, казалось, в тот же миг разорвалось на сплошные волокна. Он не мог не узнать его. Это безусловно точно был он. Лишь краем глаза юноша, вскинув голову вверх, смог увидеть, как мощная искрящаяся молния пушечным выстрелом ударила в тело странника, что за долю секунды каким-то неясным образом очутился прямо на его месте, когда как он сам оказался лежащим в метрах шести-семи от него. Через несколько секунд грянул оглушительный гром, и уши тотчас заложило. Земля словно разверзлась под ногами, и он провалился в бездонную пропасть. Всё вокруг затихло, наполнилось тонким заполняющим пространство звоном. Резко Наруто сделал жадный глоток воздуха и распахнул ослепшие на свету очи, слух постепенно вернулся. Туча над головой раскопалась, и кое-где сверкнули синие проблески ясного неба. Но мысли его были совсем о другом. Внутренности сковало страшной болью, но он нашёл в себе силы встать и ринуться к рухнувшему у сада телу. Прожённая шаль дымилась и пропускала через себя характерный запах чего-то до неприятного палёного. Изо рта садовника вырвался сиплый окрик, рука в нерешительности опустилась на открытое лицо милого странника. Широко раскрытые глаза метались по пронзённому молнией кулю тела и, впитывая в себя каждую полюбившуюся чёрту, задыхались новым наплывом слёз. Сгорая изнутри, Наруто кинулся зачем-то разрывать плотные ткани одежды и пытаться завести сердце. Едва тихий стук бил по ушам, он давил всем своим весом изо всех сил, массировал, но этого было мало – оно плавно затухало. – Наруто... Названый крупно вздрогнул от неожиданного касания к запястью и обратил полный надежды взгляд на недавнего сожителя. И вдруг понял – это был второй раз, когда этот голос произнёс его имя. И столь тепло прозвучало оно на его устах, что не было сил терпеть эти мучения, не имея возможности помочь. – Вы... Вы же выживите?! Вы точно должны выжить! – дрожащим тенором срывался на крик садовник, в отчаянии склонив голову к алебастровой шее. Чужое тепло согревало хрусталь разбитых надежд. Невыносимое молчание говорило жёсткий, непосильный к признанию вердикт. – Саске, вы поправитесь и снова будете жить с нами! Обещайте мне, – прислонившись губами к толстой, гулко постукивающей вене, тихо прошептал он. Вновь молчание и ясное ощущение натягивающейся улыбки на безмятежно разглаженном лице было ему ясным ответом. Взор невозможно чёрных глаз стремительно угасал. Пока не застыл навеки – Ну же, не молчите, обещайте, обещайте мне, что...! – он внезапно оборвался, когда понял – больше ничего не стучит. Ритм окончательно потух, оставив от себя лишь обманчивое живое тепло. Голубой взгляд садовника остекленел. Шея сделалась твёрдой как камень. Белокурая голова безвольно рухнула на обнажённую грудь, и по затихшим уголкам леса жутким вторящим эхом раздался нечеловеческий вой. Новая стрела молнии вспыхнула совершенно нежданно и на сей раз попала точно в первоначально намеченную цель. Всё погрязло во мраке мрачной тишины. И лишь скорбные завывания прекрасных Роз способны были рассеить клубы проклятой тьмы. Маленькими волнующими вибрациями их голоса разносились по округе и уходили в землю – в недры великой матери, что, прислушавшись к молитвам, окроплённым кровавыми слезами детей своих, сжалилась и зародила в себе два юных семя новой жизни. Два молодых завитка, которые совсем скоро пробьются наружу, всем своим буйным существом вытянут стебли навстречу неизведанным просторам синего неба и в один прекрасный момент расцветут, озарят всю округу невиданной красотой своих голых чувств и обретут наконец столь чаемое их страсти успокоение.