Амариллис цветёт трижды в год

      Дождь монотонно по стеклу стучит, огни вечерние размазывая, нервы напряженные расслабляет, от голоса противного отвлекая: старенький лектор задерживает их уже на полчаса, рассказывая о важности грамотной постановки проблемы в произведениях мировой литературы при ее анализе. Олег, если честно, перестал слушать мужчину часов пять назад, когда тот только поздоровался со студентами, приползшими после обеденного перерыва – все внутренние ресурсы Шепса исчерпали себя на философии и внеплановой проверке знаний древнегреческих догм. После такой экзекуции у литературоведения не было ни шанса.       Старичок агрессивно бьет стопкой книг по столу, в надежде привлечь внимание совсем разбушевавшихся студентов, он и сам уже порядком устал сидеть в душной аудитории, вещая для неблагодарной толпы.       - Я напоминаю вам, дорогие студенты, что те, кто не сдадут проект по английской литературе до конца недели не будут допущены к написанию допуска для экзамена по литературоведению. – Голос у преподавателя хриплый, тона на два ниже, чем в начале занятий, и Олегу его даже немного жаль. Старичок на стул опускается, лоб морщинистый платком протирая, и дышит тяжело, устало. – Те, кого поставили ко мне на диплом, задержитесь, а остальные свободны.       Облегченный выдох срывается с губ, а руки неаккуратно сгребают вещи с потрепанной годами парты прямо в рюкзак. Олег почти вылетает из аудитории, расталкивая одногруппников локтями, ему что-то вслед недовольно кричат, но он скорости не сбавляет, не оборачивается даже, к лестницам спеша – улитки быстрее, чем лифты в этом корпусе, а ему вниз нужно, на улицу поскорее попасть. Его там ждут уже, он знает, чувствует, и от этого в глазах предвкушение нездоровое и улыбка во всю ширь на лице, у него тепло по телу и счастье легкое-легкое внутри, в самом сердце.       Олег по пролету лестничному почти слетает, едва до ступеней ногами дотрагиваясь вниз несется, к выходу и его ни ливень не пугает, ни темнота кромешная, что улицы собой накрыть давно успела. Там холод собачий, ноябрь на дворе, а у Шепса ни куртки с собой нет, ни шарфа – одна несчастная толстовка с начесом и кеды простые, они по лужам подмороженным скользят, словно коньки, когда он из дверей автоматических на полной скорости выскакивает, рюкзаком стекло прочное задевая случайно. Олег едва брусчатку носом не пропахивает, о собственные ноги запинаясь, но замедляться даже не думает.       Волосы намокают мгновенно к лицу прилипая плотной шторой, видимость, и так минимальную, сокращая, в обувь самые настоящие океаны затекают, ступни холодом сковывая, и парень шипит недовольно, на мгновение весь свой позитивный настрой теряя, но чувствует вдруг, как нить невидимая натягивается едва ощутимо, теплом своим тело намокающее согревая. Она его вперед тянет и Олег улыбается счастливо, обо всех неудобствах забывая сразу. Он здесь.       Студент только за поворот забежать успевает, дороги не разбирая, как в объятиях родных оказывается, теплых и осторожных, самых лучших в этом мире.       - Ты мог подождать меня у входа, я бы принес зонт. – Его по волосам мокрым гладят нежно, от глаз пряди тяжелые отводя. – Теперь промок весь.       Переживание чужое в сердце уколом легким отзывается, но оно не ранит совсем, лишь счастливее Олега делает, улыбку на его лице натягивает до ушей, так, что щекам больно становится. Он хихикает довольно, в ворот куртки чужой вжимаясь, сгорбившись.       - Я не заболею, не переживай. – Забота чужая приятна до мурашек, что по всему телу разбегаются восторженно, до дрожи лихорадочной. Олег из объятий выбирается неохотно и за руку тонкую хватается, в глаза проникновенно заглядывая. Он знает, что в них, кроме любви и обожания, ничего больше нет, знает, что его собственные сверкают тем же, фонарь уличный в радужке светлой, почти незаметной за зрачками огромными, отражая. – Поехали домой?       У Димы руки холодные, но улыбка – самая теплая на свете, она согревает лучше горячего чая и теплых носков, она ярче, чем само солнце летним утром, и Олег в ней тает, плавится, словно пластилин и податливым становится, мягким, все свои иголки защитные теряя. Потому что он так Диму любит, сильно-сильно, до боли, сердце сковывающей, оттого и радостно так тепло внутри ощущать, даже когда Матвеева рядом нет, понимать, что о нем тоже думают всегда, что его всегда ждут и любят точно так же, тоже до рези в мышце волшебной, вместе их связывающей, словно одно целое.       - Поехали. – Они за руки к машине припаркованной идут и улыбаются, словно школьники влюбленные, но им так хорошо от этого, от возможности просто рядом быть и одним воздухом на двоих дышать. Дима его на заднее сиденье усаживает, пристегивая, и в уголок губ, прямо в шрам клюет быстро, едва ощутимо, и улыбка его хитрая, довольная Олегу саму душу согревает.       В салоне сухо и прохладно, Дима печку включает, на водительское сиденье опускаясь и термос полный парню вымокшему протягивает, зубами белыми сверкая. Он сам тоже промокнуть успел, но его это, казалось, совсем не волнует, он лишь пальцами темными волосы назад зачесывает небрежено и дворники включает, с парковки выезжая медленно, в сторону дома выдвигаясь.       В городе пробки сплошные: все домой попасть спешат вечером, да дождь не помогает совсем, видимость сокращает и водители бедные, еще за день рабочий уставшие, вынуждены в заторах дорожных время коротать. Дима, на очередном светофоре застряв, к телефону тянется, чтобы музыку в машине включить, и Олега, разморенного теплом и чаем травяным, словно иглами от затылка до копчика прошибает, он дергается, едва мат сдерживая и на мужчину смотрит встревоженно.       - Почувствовал, да? Прости. – Он улыбается как-то ломано, виновато и телефон к аудиосистеме подключает, на сиденье соседнее небрежно отбрасывая, как только музыка легкая из динамиков по салону разносится. – Отдыхай, нам еще долго.       - Что случилось?       - Ничего серьезного, правда. – Дима вздыхает тяжело, все свое внимание на дорогу возвращая, они в общем потоке вперед медленно продвигаются, к выезду на КАД приближаясь. Олег губу закусывает, брови густые вместе сводя в недовольстве, он чужие разочарование и обиду, как свои ощущает, они внутри зудят неприятно, выхода из парня требуя, раз настоящий хозяин не выпускает.       - Если тебе от этого плохо, то это серьезно, Дим. Что случилось? – Хорошо, что на улице этой светофоры каждые сто метров стоят, когда машина замирает снова, Олег руку на плечо чужое кладет осторожно, поддержку свою хоть как-то обозначить пытается, и Дима сдается:       - Олеся гадости очередные пишет, ничего нового.       - Это та, которую ты в прошлом месяце уволил? – Дима лишь кивает удрученно, этот конфликт уже все соки из него выпить успел. Взбалмошная женщина на продаже его эскизов из-под полы попалась и из увольнения своего раздула настоящий скандал и прекращать, видимо, не собирается: она в социальных сетях студию в целом грязью поливает и Диму в частности. Она его в краже идей обвиняет, в деспотизме и раздутом эго, в личные сообщения гадости отправляет, нервы чужие на крепость проверяя. Его бы вся эта ситуация не задевала нисколько, не будь у этой девушки толпа безмозглых фанатов, регулярно набеги на его клиентскую базу, устраивающая. Посещаемость салона снижается из-за негативных отзывов тех, кто ни разу на сеанс к нему не приходил, и страдают от этого доходы и его самолюбие.       Дима свое дело всей душой любит, он им гордится – тату-салон реализоваться в творчестве помогает и на жизнь заработать, особенно в этом городе, где рисунки на теле едва ли не в культ возведены, но больше всего ему в работе своей известность нравится: ему льстит, что люди со всей страны едут, лишь бы именно его руками чернила под кожу ввести, это гордыню его больную со всех сторон обласкивает, успокаивает.       А истеричная женщина, которая сама на подобное не способна, его успехи рушит с удивительной легкостью, и это задевает куда сильнее обидных слов и беспочвенных обвинений.       - Ты же знаешь, что ты самый замечательный, да? И ни одна бешеная стерва этого не изменит. - Олег ему улыбается мягко-мягко и в глазах его столько восхищения благоговейного, столько любви, он на Диму смотрит, как на божество с небес спустившееся, и это гордость, болезненно задетую, по шерсти гладит, успокаивает. У Шепса это с удивительной легкостью всегда выходит, он порой не замечает даже, как душевное равновесие Матвееву возвращает, просто взглянув на него.       - Ты иногда такой ребенок, Олежа. – Дима улыбается, едва заметно уголки губ приподнимая, и рукой одной на секунду волос влажных касается, гладит ласково, а Олег щенком довольным под ладонь подставляется, глаза прикрывая от удовольствия и радости потаенной, едва ощутимой: раздражение чужое сглаживается, исчезает, словно его и не было совсем, а сердце вновь теплом чужим обдает и нежностью.

Что еще нужно для счастья?

***

      В тишине их маленькой квартиры, возбужденное дыхание кажется ужасно громким, оно у них одно на двоих, тяжелое и неравномерное, все пространство собой заполняющее. Вздохи задушенные от стен в коридоре пустом отражаются и, кажется, в самой голове звучат вместе с кровью, которую сердце, с ума от любви сходящее, по венам и артериям усиленно гонит.       Руки холодные по ребрам проходятся, едва касаясь, они мурашки по торсу пускают, из легких воздух выбивая играючи, пальцы красивые, кажется, на само сердце ложатся, кожу горячую обжигая, давят едва ощутимо, ласково, в стену тело податливое вжимая. Взгляд напротив желанием горит, жадностью, в нем восхищение с ликованием смешано, с удовольствием, и Олег в чувствах этих, вязких, удушающих, тонет безропотно, спастись не пытаясь – ему это нравится, он ликует, восторгом своим со страстью родной и близкой резонируя, в чужих эмоциях растворяясь и позволяя раствориться в своих.       Губы тонкие, обветренные, но все равно мягкие, они на его собственных так правильно ощущаются, так приятно, что колени подкашиваются предательски, только стена да руки нежные на месте его удерживают, он стонет несдержанно, ближе к телу чужому жмется, ласку долгожданную заполучить стараясь, а Дима лишь смеется тихо и в лоб его своим упирается:       - Кому-то не хватает любви и ласки, да? – Он Олега к себе в объятия притягивает, в нос его целует и на разочарование чужое улыбкой яркой отвечает. – Давай хотя бы до зала дойдем.       Ему ладонь раскрытую протягивают, и Олег хватается за нее не раздумывая, пальцы переплетает, касанием своим согревая. Руки у Димы – произведение искусства: они худые, точеные, кожа на них светлая-светлая, почти прозрачная, она, вязью темной покрытая, косточки запястные обтягивает, пальцы узловатые длиннее делает, тоньше. Ладони у него аккуратные, холодные всегда, но прикосновения их изнутри согревают, будто до самого сердца дотягиваются, они нежность Олегу дарят, любовь и ласку.       Он каждое пятнышко на них знает, каждый росчерк чернильный в памяти хранит, каждое касание, ими подаренное. Эти руки в его волосы по утрам зарываются аккуратно, на учебу поднимая, они ему завтрак готовят, когда он опаздывает, и по щекам горящим гладят, успокаивая, в объятия его утягивают, когда ему плохо, эти руки ему удовольствие дарят, по шее проводя невесомо, по ребрам прогуливаясь, по животу напряженному к самому паху спускаясь.       - Я слышу, как ты думаешь. – Из окна свет фонарей ближайших рассеянный долетает, контуры мебели в зале очерчивая невесомо. Они до дивана небольшого доходят, рук не расцепляя, валятся вместе, в объятия друг друга утягивая.       - Мне не стыдно. – Восхищение его искренне, такого не стыдятся, его на показ выставляют с гордостью, Олег руки красивые к себе тянет, целует, едва губами до косточек выпирающих дотрагиваясь, щекой о кожу нежную трется, словно кот, а Дима улыбается и глаза его в темноте довольством сверкают.       - Хорошо, значит и мне не будет. – Возбуждение чужое где-то в затылке настоящей лавой растекается, дрожь по телу пуская, и Олег рад тем же ответить, он сам на колени чужие усаживается и к лицу, что в свете слабом фарфоровым кажется, губами прижимается, поцелуями нос осыпая, ямочки крохотные, скулы точеные, подбородок аккуратный. Дима смеется счастливо, слегка головой дергает, волосы мешающие стряхивая, он руками Олега за щеки пухлые хватает, останавливая, и целует-целует-целует, до пятен перед глазами и сбитого дыхания, до мурашек крупных и стона довольного.       Пальцы холодные под толстовкой гуляют свободно, вновь по ребрам проходятся, по груди, и ткань тяжелую за собой вверх тащат осторожно, кожу оголяя. Олег руки вверх поднимает, помогая одежду мешающую стянуть и Дима его в район сердца целует благодарно, кожу зубами прихватывая, след свой оставляя. У него внутри что-то темное просыпается, стоит Олега такого увидеть: нежного и открытого, доверяющего, оно давит неприятно, распирает, требует в тело чужое вгрызаться до шрамов не сходящих, метки свои оставлять, всему миру показывая, что парень ему одному принадлежит, только его любит, только о нем заботится. Дима эти желания давит всегда и в нежности Шепса топит, потому что знает, как тот в ней нуждается: в касаниях осторожных и улыбках мягких, в словах теплых, любовью искренней наполненных, в похвале простой. Но в маленьких шалостях отказать себе все равно не может, поэтому в очередной поцелуй Олега утягивает, губы его зубами прихватывая легко, кожу тонкую прокусывая, и языком по ранкам крохотным проводит, улыбаясь довольно. Он по подбородку волевому пальцами проходится, шею мазком широким лижет, чувствуя, как парень сглатывает тяжело, плечи мощные поцелуями легкими покрывает, гладит с нажимом, мышцы напряженные расслабляя.       Олег мычит довольно, ближе к телу чужому прижимаясь - ему в ответ трогать хочется, у него руки зудят от желания до кожи алебастровой дотронуться, что под слоями одежды от него скрыта, но Дима словно издевается с завидной легкостью от касаний его уходит, поцелуями отвлекает, все мысли связные из головы темной выгоняя. Он ладоням по груди проводит, соски затвердевшие между пальцев перекатывает и Олег на коленях его дрожит, горбится от удовольствия невыносимого: джинсы на пах давят до боли, ноги затекают от положения неудобного, он не знает, куда руки свои деть, куда самому деться, а Дима просто трогает-трогает-трогает, сознание отключая. Он вновь куда-то в район сердца Олега целует, ладонью по ширинке вздыбленной проходясь легко, почти невесомо, и стон на грани всхлипа – услада для его ушей.       - Ты такой замечательный, Олежа, такой отзывчивый, мягкий. Самый лучший. – Сердце в груди мощной удар пропускает, похвалу искреннюю принимает радостно. Олег улыбается счастливо и к губам тонким за очередным поцелуем тянется, а Дима отвечает, молнию на джинсах расстегивая аккуратно. Он пальцами по члену проходится, под белье пробравшись, на головку надавливает легко и стон чужой ловит довольно, заглушая. Отзывчивость и мягкость тела родного собственное возбуждение подстегивает, торопит, и Дима по дивану ниже сползает, давление штанов на собственный пах уменьшить пытается.       - Дима. – Олег гласные тянет, бедрами в пах чужой по-новому вжимаясь, садясь сверху, он бедра уставшие наконец расслабляет и грудью к чужой прижимается вплотную, кожей голой по одежде чужой проезжаясь болезненно. Он кадык чужой зубами прихватывает легко, по шее темной руками ведет, обнимая, еще ближе притираясь, скулит недовольно, за ворот куртки темной дергает агрессивно, в глаза темные заглядывая. Ему трогать хочется, мурашки с чужих плеч сцеловывать, на фигуру красивую любоваться, ему хочется удовольствие любимому человеку доставить, а тот за тканью ненужной от него прячется. Это задевает.       Чужое раздражение и обида кожу изнутри обжигают, и Дима улыбается виновато слегка, макушку темную целуя, пока в район ключиц сопят недовольно:       - Приподнимись, пожалуйста. – Олег спину выпрямляет, во взгляде его разочарование совсем детское мелькает на секунду, и Дима куртку с плеч стряхивает, небрежно на пол спихивая, за края футболки безразмерной берется, а глаза чужие радостными огнями напротив сверкают. Он даже стянуть ткань до конца не успевает, как руки теплые по животу его с нажимом проходятся нагло, по груди, соски чувствительные едва задевая, дрожь по телу пуская. – Теперь доволен, солнце?       - Очень.       Ладони аккуратные по спине вниз скользят мягко, заставляя в пояснице прогнуться до хруста, прижаться кожа к коже, и Олег дрожит от восторга: к мягкому телу льнет теперь, а не к ткани грубой. Он притирается осторожно, ключицы открытые целует, косточки прикусывая, по татуировкам языком проводит, в сотый раз линии заученные прочерчивая и каждый вздох неровный, что с губ аккуратных срывается, с восхищением ловит, с радостью. Дима по бедрам, пока джинсами скрытым, проводит любовно, под ткань тяжелую пальцами забирается легко и ягодицы ладонями обхватывает, осторожно сжимая, стон тихий из груди чужой выбивая. Дыхание у Олега тяжелое, прерывистое, он об пах чужой трется, словно щенок и скулит. Ему уже так хорошо, что почти больно, ему мало, всего мало: касаний, взглядов, поцелуев – больше нужно, чтобы в голове от удовольствия фейерверки взрывались, чтобы ни одной мысли не осталось, только любовь и восторг, что надвое поделены.       Олег по чужому паху с нажимом проводит, и Дима ближе к руке ласкающей жмется, стонет голосом своим невозможным, не стесняясь нисколько, и на ухо шепчет тихо-тихо, мочку прикусывая:       - Либо мы избавимся от штанов, либо их придется выкинуть. – Он в висок целует нежно, рукой по щеке проводит, и Олег к ней прижимается довольно, ласку, сердце согревающую, получая. – А я не хочу терять свои любимые джинсы.       Чтобы снять с себя остатки мешающей одежды, приходится оторваться друг от друга, и эти секунды настоящей пыткой кажутся: тело внимания чужого жаждет, контакта физического и удовольствия, поэтому Олег едва не плачет от восторга, на колени чужие возвращаясь, всем своим существом к теплу и любви чужой тянется и получает в ответ столько же, сколько сам отдать может.       Язык теплый по ребрам проходится сладко, следы влажные оставляя, руки темные косточки тазовые гладят, на месте удерживая, и Олег едва ли не воет от касаний чужих, в волосы темные зарывается, пряди оттягивая. Слишком медленно, слишком приятно, Шепс в этих ощущениях теряется, по кускам разваливается и ничего с собой сделать не может, ему так хорошо, так плохо, что кричать хочется и плакать, хочется в любви до гроба признаваться и проклинать за бездействие, хочется всего и сразу так, чтобы сердце от перегрузки в груди замерло. У обоих.       Обратно на землю он возвращается только, когда пальцы аккуратные внутри оказываются, на стенки нежные надавливая, и все что он теперь может – стонать и за плечи чужие цепляться. Дима не против, ему податливость чужая нравится. Он куда-то в район ребер губами прикладывается, аккуратно кожу прикусывая, рукой свободной поясницу напряженную оглаживает, на позвонки выпирающие слегка нажимает. Олег скулит, бедрами поводит, пытаясь о корпус чужой потереться, но Дима его на месте удерживает легко, лишь головой недовольно качая, по груди его языком проводит и пальцы внутри сгибает именно так, как нужно, чтобы удовольствием до самых пят прострелило.       От вида Олега разомлевшего дыхание перехватывает, он в руках темных, словно пластилин форму свою меняет, на Диму наваливается сверху и почти плачет, пытаясь хоть немного касаний к члену жаждущему ухватить, хоть немного ласки, но его только по голове гладят и хвалят едва слышно, но довольно так, что Шепс готов всю оставшуюся жизнь эту пытку сладкую терпеть, лишь бы Дима не прекращал, лишь бы всегда его этим голосом невозможным восхвалял.       Пальцы трепетные исчезают, пустоту неприятную после себя оставляя, и Олег выть готов от негодования, он Диму головой бодает и мычит что-то агрессивно невнятное, лишь мягкий смех этим провоцируя. Ладони чужие ягодицы в руках сжимают крепко, а в глазах темных самые настоящие черти пляшут, Матвеев его целует, едва губ касаясь, и улыбается так, что сердце из груди рваться начинает:       - Присаживайся, солнце. - Как можно отказаться от такого предложения? Олег руку за спину заводит, по члену чужому ладонью проводит осторожно и одним движением плавным до основания насаживается, скуля довольно. Дима стонет протяжно, глаза прикрывая, и руки на ягодицах чужих сжимает крепко-крепко, почти до боли, вспышку удовольствия дикого переживая: мышцы горячие стискивают плотно, не двинуться.       Олег на бедрах его ерзает, приподнимаясь немного, к ощущением привыкая, расслабляясь, и вниз опускается вновь – в этот раз стонут они вместе. Дима поцелуями легкими ребра выпирающие одаривает, по пояснице проводит осторожно, к действию подстегивая, и Шепс его немой просьбы слушается. Он в плечах чужих опору необходимую находит и двигается осторожно, плавно, совсем слегка приподнимаясь, словно за промедление прошлое мстит, до конца не садится, Олег бедра чужие своими зажимает, двигаться не давая, давлению рук любимых не поддается, лишь сильнее замедляясь: и себя мучая, и партнера, но Дима не против, ему такая пытка только в радость. К тому же, он знает, что долго в таком темпе ни один из них не выдержит.       Он Олега хвалит полушепотом, самым лучшим называет, своим, он ладонью член его обхватывает и гладит невесомо, на головку пальцем большим давит легко, и этого хватает, чтобы бдительность чужую ослабить. Руки красивые на ноги худые перемещаются, в одном положении их фиксируя, и улыбка плотоядная сама на лицо наползает, когда он бедра вверх подбрасывает. Олег стоном собственным давится, на тело чужое заваливаясь от неожиданности, а Дима его поперек спины перехватывает осторожно, к себе крепко-крепко прижимая – не вырваться. Как-будто кто-то пытаться будет.       Его толчки сильные и размашистые, они крики громкие из груди вырывают, в удовольствии топя с головой, зажатый меж телами член по прессу чужому проезжается, и Олег в шаге от того, чтобы кончить оказывается, совсем чуть-чуть не хватает, а Дима словно издевается, глубже толкается, но медленнее, и это такой отчаянный вой порождает, что Шепс сам звука пронзительного на секунду пугается.       - Это жестоко! – Возбуждение уже за грань болезненного перевалило, и все, чего теперь хотелось: поскорее кончить и освободиться от давления жуткого, что изнутри распирает, но Дима ему ничем не поможет, пока желания внятно сформулированного не услышит, он всегда так делает, изверг: просьб на грани истерики дожидается, тех, когда глаза уже на мокром месте. И Олег не может ему в этом отказать, не сейчас. Он слезы крупные из глаз светлых на грудь чужую роняет и скулит едва слышно. – Пожалуйста, Дима.       Тот на просьбу из тела разгоряченного выходит совсем, и Олег разочарованно воет, пока ладони аккуратные его по лицу гладят нежно, слезы пальцами вытирая.       - Разве я тебе когда-нибудь отказывал, солнце? – Он улыбается нежно, поцелуй простой на лбу оставляя и приподнимается, Олега за собой утягивая. – Давай, дорогой, если ты хочешь закончить, нужно сменить плоскость.       Смысл до помутненного сознания доходит долго, Олег зависает на пару мгновений и только потом неуверенно с Матвеева слезает, на диван заваливаясь. Тот смеется, по груди, тяжело вздымающейся, рукой проводит ласково, и между ног длинных, что на их маленькой софе не убираются, устраивается, вновь внутрь тела чужого толкаясь размашисто, на всю длину входя. Он двигается быстро, и Олег под ним лишь скулить от удовольствия может, глаза закатывая. Из них все еще слезы градом бегут без остановки, но теперь лишь от восторга несдерживаемого.       Дима одной рукой его член обхватывает, к оргазму подталкивая, по венам набухшим совершенно не в такт проводит, но так приятно, так правильно, что Олег на крик срывается, ничего, кроме искр белых, перед собой не видя, все ближе к краю оказываясь.       - Давай, солнце. – И Дима его с этого обрыва бессовестно сбрасывает, реальность на осколки бесчисленные разбивая. – Кончай.       У него перед глазами настоящие фейерверки взрываются, и сердце в груди едва не встает, он воет протяжно от удовольствия, что изнутри распирает, и грудь белесыми разводами пачкает, вместе с пальцами аккуратными. Дима из тела расслабленного выходит и на Олега сверху падает довольно, к краю дивана его тесня, он руку на него сверху закидывает, ближе придвигаясь, и в плечо его целует, кожу прикусывая слегка, чтобы из неги блаженной в реальный мир Шепса на мгновение выдернуть, улыбается довольно, когда взгляд усталый на себе ловит:       - Я тебя люблю, солнце. – Глаза светлые счастьем загораются заразительным, и на губах искусанных ответная улыбка расцветает. Олег не глядя ладонь чужую находит, сжимая крепко-крепко и чувствует, как под лопатками нежность чужая цветет вместе с счастьем, и в ответ тем же делится, не таясь.       - Я тебя тоже.