Черничная нежность

Итэвон гремит праздничными пьяными вечеринками. Улицы заполнены шумными компаниями и усыпаны сотней разноцветных огней от гирлянд , а у двери каждого из ночных заведений толпятся разношёрстные парни и девушки с зажатыми между пальцами сигаретами. Они глубоко вдыхают ночную декабрьскую прохладу вместе с горьким табаком, выпуская на волю клубы густого дыма, что тут же смешиваются между собой в причудливом танце. Стряхивают пепел прямо на подтаявший снег, спящий на асфальте, и тушат окурки носками модной обуви, не дойдя пары метров до специально оборудованных урн. Хан Джисон наблюдает за происходящим из-за витрины своей безопасной зоны. Первое время, сидя на высоком барном стуле, он с интересом изучал проплывающих мимо людей, стараясь запомнить неординарные образы — больше всего его привлекали яркие волосы, следом — аксессуары, которые удавалось рассмотреть издалека, и ещё немного интереса вызывали их разговоры, доносящиеся до его слуха даже сквозь толщу оконного стекла. Правда, уже на вторую неделю они все смешались в сумбурное пятно, превратившись в скучных, однообразных, пусть и всё ещё пёстрых особей, к которым сам Джисон себя никогда бы не причислил. Проведя взглядом очередную такую компанию, Хан Джисон прочёсывает пальцами густую копну каштановых волос и, прищурившись, всматривается в настенные часы, висящие на противоположной стене. Два часа ночи. Вечер сочельника плавно перетекает в рождественское утро, а это значит, что у него есть ещё как минимум час, а то и полтора до того момента, как в «Coffee Rush» набьются первые посетители, вырвавшиеся из цепких лап ритмичных басов, что пульсируют вокруг кофейни, затаившейся среди десятка ночных клубов. Здесь, в отличие от всего остального Итэвона, таится крошечный островок уюта. Хан в очередной раз скользит самодовольным взглядом по кафе, наслаждаясь настоящей атмосферой рождественских праздников, которую он создал собственными руками. Свет в заведении приглушён — в углу стоит пышная искусственная ель, у подножия которой лежат подарки всех размеров и цветов. Множеством гирлянд украшены витрины, а на экране большой плазмы потрескивает костёр, дополняя классические рождественские песни, круглосуточно играющие из колонок. А ещё по всему кафе стоят крохотные фигурки, которые Джисон сам выбирал на одной из барахолок со старинными новогодними украшениями. Любимых он усадил прямо перед кассой, и не было ни дня, чтобы хоть кто-то не сделал комплимент его маленькой коллекции. Он с нежностью смотрит на своё сокровище — волка в вязаном свитерочке, хрюшку с еловой ветвью, кролика в шапочке Санта Клауса, хорька, выглядывающего из подарка, белку с горстью конфет в лапках — себя Джисон ассоциирует именно с ней — на цыплёнка, сидящего под крохотной ёлкой, на милого щенка с огромным зелёным бантом на шее и на лисёнка с откушенным красно-белым леденцом в зубах. Он понятия не имеет, почему именно эти зверята так запали ему в душу, но обещает себе беречь их, из года в год наслаждаясь их маленькой компанией. Вообще, когда Джисон принял решение найти работу, он и подумать не мог, что застрянет здесь. Молодой студент не тешил себя излишними иллюзиями, но всё-таки надеялся найти стабильную работу, которую удастся совмещать с учёбой на дневном отделении Национального Сеульского Университета. Однако, получая отказ за отказом после, как ему казалось, успешно пройденных собеседований, парень совсем отчаялся. Как такое возможно, что лучший студент на своём потоке не может найти место среди десятка различных корпораций? Оказывается, возможно. Всем подавай офисных клерков, готовых впахивать в офисе с утра до вечера за смешные деньги и без особой мотивации. И неважно, что Джисон мог дать каждой из компаний, в которых собеседовался, намного больше, нежели простого сотрудника. Он привык отдавать себя делу и не растрачиваться по пустякам на перекуры, болтовню, очередную чашку кофе и прочие атрибуты офисной жизни. И в момент, когда разочарование в очередной раз звонкой пощёчиной хлестнуло его бытие, Хан Джисон бесчувственно плюхнулся на диван, выуживая из кармана домашних спортивок мобильный телефон. Позволив себе немного отдыха, он бездумно листал ленту инстаграма, когда на глаза попался аккаунт той самой кофейни, где теперь он и администратор, и бармен, и сммщик, и чёрт его знает, кто ещё, потому что Джисон берётся буквально за любую задачу, которая возникает в стенах этого крошечного заведения. Но и сказать, что он против — тоже нельзя. На удивление, он получает совершенно искреннее удовольствие от того, чем здесь приходится заниматься. Молодая хозяйка, открывшая кофейню совсем недавно, полностью доверяет ему и его мнению — они вместе обновили меню, доработали дизайн заведения, сделав его более приятным для глаз. А ещё по инициативе самого Джисона и под его ответственность перешли на круглосуточный график. По итогу на выходе есть весьма интересный и разнообразный опыт, хорошая оплата, а главное — до университета к первой паре добраться можно за каких-то жалких двадцать минут. А сон… Хан Джисон искренне убеждён, что отоспится когда-нибудь в старости. Если не откроет на пенсии такое же кафе и не будет пропадать в нём двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. Но это очень вряд ли. Ночные смены в кофейне, по правде говоря, кажутся ему настоящим спасением — сидишь себе на высоком стуле с мягкой спинкой, прячась от грохочущего шума ночного Сеула, наслаждаешься приятной музыкой, красивым неоновым освещением, вокруг тебя — комнатные растения в разноцветных горшочках, а ещё кофе в неограниченных количествах и почти полное отсутствие людей, с которыми нужно было бы вести диалог. И сейчас, по ночам, когда клиентов почти нет, Хан с удовольствием пробует себя в новых направлениях — будь-то дизайн, монтаж видео для постов в социальных сетях, дегустация новой партии кофе и рецептов их приготовления или подбор сезонных десертов, которым он, к слову, гордится больше всего. Выпрямив спину и потянувшись, чтобы прогнать накатывающую дрёму, Джисон оборачивается к кондитерской витрине, что согревающим светом сияет от гирлянд с парой десятков крохотных звёздочек, и сонным взглядом пробегается по аккуратно разложенным угощениям. Кусочки тортов играют всеми цветами радуги, и Хан самодовольно улыбается, опираясь локтем о барную стойку и фокусируя мечтательный взгляд на раскладке. Лимонные, ягодные, кокосовые, шоколадные, черничные, клубнично-ванильные, карамельные, миндальные… От калейдоскопа вкусов живот начинает предательски урчать. Джисон спрыгивает со стула, на всякий случай бросив нерешительный взгляд на дверь, словно опасаясь, что его застукают, после чего, убедившись, что потенциальных посетителей на шумной улице нет, заходит за стойку и наклоняется по обратную сторону холодильника, раздумывая, какой десерт съесть на этот раз. Каждую смену он разрешает себе попробовать один. Два дня назад был кокосовый. Три дня назад — вишнёвый. На этот раз взгляд спотыкается о последнюю порцию черничного торта с крупными спелыми ягодками, рассыпанными поверх нежного суфле, и Джисон подхватывает тонкое блюдце, спатулу и изнутри открывает дверцу витрины, чтобы дотянуться до искомого лакомства. Организм уже почти воем требует угощения, когда двери кофейни широко распахиваются, впуская внутрь отвратительную смесь микса рождественского техно, попсы и пьяных воплей, что проникают в ушные раковины Джисона, перекрикивая тихо играющий в колонках лаунж-ремикс. Табличка на входе танцует на сквозняке — надо будет потом обязательно поправить. Откинув каштановую чёлку с лица, Хан медленно поднимает голову, пытаясь разглядеть вошедшего, но тот выглядит лишь смазанным чёрным пятном с серебристой макушкой на фоне неоновых огней, поэтому парень, нащупав на столешнице позади себя очки в круглой оправе, надевает их и вновь поворачивается к неожиданному клиенту. Правда, картинка от этого практически не меняется. Такое ощущение, что контур фигуры незнакомца размыт необъяснимой дымкой, а сам он движется поникшим призраком. Правда, это не мешает ему сбить рюкзаком, болтающимся в руке, стоящую подставку для зонтиков, а потом шумно плюхнуться за один из столиков, чехлом с гитарой едва не разбив стоящую на нём сахарницу. По телу пробегает колючий холодок, и Хан непроизвольно ёжится, всматриваясь в застывшую на его глазах картину. Парень, на вид чуть старше него самого, сжимает челюсти — так, что желваки ходят, после чего, погружённый в собственные мысли, ударяет кулаками по столешнице, морщась от боли, и, сложив руки, падает в них лицом, напоследок пронизывающе до самых костей взглянув на перепуганного Джисона, и прячет взгляд в сгибе локтя. Только сейчас Хан замечает, что, несмотря на минусовую температуру, тот пришёл в одном свитере с закатанными до локтя рукавами — без пальто или хотя бы куртки. Вообще, внешний вид и поведение его нового посетителя не внушают доверия, поэтому указательный палец на всякий случай лежит на тревожной кнопке, пока… Пока он наконец-то не обращает внимание на бьющую чужое тело дрожь. Несколько секунд уходит на то, чтобы принять единственное верное решение, и Хан начинает готовить двойную порцию прянично-имбирного капучино, зачем-то добавив туда немного корицы — потому что сам такой любит. Пока он возится за стойкой — ничего не меняется. Ему даже кажется, что посетитель без лица — ведь Джисону так и не удалось его разглядеть — и вовсе заснул. Только серый, заполненный ледяной пустотой взгляд въелся в душу, вгрызаясь в самое сердце. Поэтому, взяв капучино, он тихонько крадётся к нему и ставит чашку на белоснежном блюдце на стол. Реакции, как и ожидалось, никакой не следует, и Хан, поджав губы, кладёт ладонь на плечо незнакомца, тихонько тормоша его. — Я ничего не заказывал, — бубнит тот, не поднимая головы. — Это за счёт заведения. — Заберите, — стряхивает чужую руку с плеча, отчего Хан вздрагивает — всё это время он продолжал держать его, сам того не осознавая. Джисон теряется, но отступать не планирует. Собирает смелость в кулак, делая глубокий вдох: — Я настаиваю. Я вижу, что вам плохо, а капучино со вкусом имбирного пряника способен исправить эту ситуацию. Обещаю, — мягко улыбается в никуда, потому что на него всё равно никто не смотрит. Неожиданно незнакомец расправляет плечи и поднимает сверкающий ртутью взгляд, от которого по телу Хана бежит ледяная дрожь: — А мышьяк у вас есть? — Что? — Имбирный пряник мне сейчас не поможет. Только мышьяк, — поясняет тот, растягивая губы в печальной улыбке. — Я Минхо, — неуверенно представляется, но всё-таки обхватывает руками тёплую чашку с капучино. — Хан, — кивает Джисон, наблюдая, как новый знакомый делает первый глоток приготовленного для него кофе, не в силах отвести взгляд. Минхо прикрывает веки, когда губ касается пряничная сладость, и это нежным сиропом растекается по телу Хана. Он впервые замечает подтёкший макияж на чужом лице, и сердце пропускает удар, когда Джисон осознаёт, что на щеках застыли грязно-чёрными дорожками следы слёз. Ресницы Минхо слегка подрагивают, заставляя сердце Хана затрепетать в грудной клетке — ему хочется унять эту дрожь, хочется пересчитать каждую ресничку, пока по ним будут плясать блики золотистых гирлянд. Руки Минхо крепче обхватывают чашку, отчего паутинки вен расползаются до локтя, а Хан только и видит в воображении эти руки на своей талии. Почти чувствует, как они сжимают его кожу, и от этого дышать становится практически невыносимо. — Господи… — слетает тихое с губ Джисона, когда он наконец отгоняет от себя оглушающее наваждение и отворачивается, медленно отступая обратно к стойке. Что это вообще такое было сейчас? Он действительно стоял и тупо пялился, как кто-то просто пьёт? Буквально пускал слюни на чужое, пусть и такое красивое, лицо. Что за нонсенс? Сердце клокочет в груди, сбивая с толку все мысли, роем кружащиеся в голове. Сосредоточиться не выходит ни на чём — ни на секундной стрелке на часах, ни на сломленном дыхании, ни на пересчёте оставшихся сладостей. Все мысли буквально занимает громкое: «Джисон, ты влюбился с первого взгляда!», которые Хан выталкивает прочь, не желая признавать очевидное. — Хан? — в другом конце кафе раздаётся голос Минхо, и ему приходится выйти из своего укрытия, вопросительно вскинув брови. — Можешь принести меню, пожалуйста? — Там нет мышьяка, — отшучивается Джисон, но всё же подхватывает со специального держателя заламинированную картонку. Он направляется к сидящему за столом парню, пока взгляд не падает на рассыпанные по полу зонтики. — А ты всегда такой неуклюжий? — спрашивает, передавая меню в руки и, не дожидаясь ответа, поднимает подставку, закидывая туда зонтики один за другим. — Я не неуклюжий, я злой, — бормочет Минхо, виновато косясь в сторону копошащегося Джисона. — Помочь? — Я справлюсь, — Хан отмахивается, продолжая заниматься своим делом, не поднимая взгляд. Боится вновь потерять себя в чужом очаровании. — Неудачная ночь? — Скорее, пара десятков ночей, — тяжело вздыхает Минхо, ногтем методично цепляя уголок меню. — Прости за беспорядок, я правда не хотел, — с искренним сожалением слабо улыбается. — Всё в порядке, — протерев руки антисептиком, Джисон подходит к столу. — Ну что, выбрал что-нибудь? — Да. Хочу черничную нежность. Ты пробовал? — и смотрит снизу вверх, чуть склонив голову набок и невинно хлопая ресницами, словно прекрасно знает, что выбрал тот единственный десерт, о котором всего час назад так мечтал Хан. Почему так сложно соврать? Оставить себе этот дурацкий последний кусочек, а Минхо предложить что-то другое — не менее вкусное. Джисон многое перепробовал, сможет посоветовать то, что действительно понравится. Но тот так смотрит на него сквозь серебристую чёлку, лезущую в глаза, что коленки подкашиваются от одного только взгляда. — Нет, сейчас принесу, — коротко отрезает и вновь сбегает за прилавок, прижимая ладонь к груди, чтобы утихомирить сошедшее с ума сердце, разгоняющее адреналин с щепоткой замешательства по организму. Хану кажется, что он сейчас грохнется без сознания. Его руки так сильно дрожат, что об маленькое десертное блюдце тарахтит серебряная чайная ложка, создавая вокруг себя перезвон рождественских колокольчиков. Пока он возвращается к Минхо, старается мыслями зацепиться за музыку, что разливается по кафе. Так проще не думать — лучше про себя напевать любимые песни, фокусируя внимание на тексте, а не сидящем к нему полубоком красавце, покорно ждущем своё угощение.

Something is in the air tonight

Oh, you melt me when you get this close

Like the snowflakes on your winter coat

Baby, kiss me, or we’ll never know

We can blame me on the mistletoe

Ella Henderson & AJ Mitchell — Blame It on the Mistletoe

Чёрт. Взгляд автоматически взмывает вверх, и Джисон замечает омелу, которую сам же повесил над каждым столом, в надежде подарить какой-нибудь парочке романтичное праздничное воспоминание. В купидона решил поиграть, посмотрите на него. Минхо поднимает голову, тоже задумчиво разглядывая символичное украшение, после чего уголки его губ игриво ползут вверх, выбивая из лёгких несчастного Хана последние остатки кислорода. — Я не целуюсь до десерта, если ты тоже об этом подумал, — голос Минхо словно горячий шоколад — обжигает сладостью, мягко окутывая каждый оголённый нерв. — Не подумал, — мямлит Джисон, ставя на стол желанный десерт и делая пару неуверенных шагов назад. Прячет вспотевшие ладони за спиной, а сам не находит в себе сил отвернуться и уйти, будто надеется на что-то. Какая же глупость. — Посидишь со мной? — из размышлений его вырывает Минхо, давая то, чего он неосознанно хотел. — Не люблю есть один. — Я не могу… — неуверенно бубнит Хан. — Мне нужно работать. — Что-то я никого не вижу тут, Ханни, — зажав ягодку между указательным и большим пальцем, Минхо направляет её в рот и откидывается на спинку стула, лопая чернику зубами. — М-м-м… Его стон наслаждения становится последней каплей, ломающей крепость сопротивления Джисона. — Хорошо, только захвачу себе что-то попить. Ты будешь? — найдя единственный путь к отступлению, спрашивает Хан, зачарованно наблюдая за тем, как Минхо облизывает губы, в уголке которых спряталась сиреневая глазурь. Просто невозможно. — А ты что будешь? — и, не дожидаясь ответа, добавляет: — Возьми мне то же самое. Хочу узнать, что тебе нравится. «Ты. Ты мне нравишься», — кричит всё нутро Джисона, но он лишь молча кивает и вновь скрывается за стойкой кофе-бара. На самом деле, ему всё равно, что пить. Единственное, чего он хочет — это поскорее вернуться к Минхо, но теперь чувствует давящую обязанность удивить его своими вкусовыми предпочтениями. А это Хан Джисон умеет лучше всего. В начале декабря он приготовил несколько авторских купажей чёрного чая, и теперь намерен заварить один из них. Выбор падает на один из самых рождественских вкусов — глинтвейн. В небольшой стеклянный чайничек, рассчитанный ровно на двоих, засыпает лепестки чёрного чая, немного фенхеля, кориандр, корень лакрицы, сахарные ёлочки, корицу, семена аниса, кусочки сливы, розовый перец и ягоды смородины. Заливает всё это кипятком, и, водрузив на поднос вместе с двумя чашками, направляется обратно к Минхо. «Coffee Rush» тут же заполняется ароматом праздничного напитка — сладковато-пряным, с фруктовой кислинкой и игривой ноткой специй. Джисон гордится проделанной работой и надеется на искреннюю похвалу, когда ставит поднос на стол. — Пахнет восхитительно, — Минхо подаётся вперёд, подставляя нос под ароматный пар и делая глубокий вдох. Он по-кошачьи жмурится, отчего сердце Хана вновь сбивается с ритма. — Спасибо, — улыбается широко и искренне, стараясь выглядеть расслабленным. Но его то и дело выдают нервные подёргивания коленом под столом и периодическое поскрипывание плитки под подошвой кроссовок, когда он пытается усесться поудобнее. — Ты не ешь десерт. Тебе не нравится? — волнуется Хан, словно от его оценки зависит жизнь. Минхо смотрит изучающе на Джисона, потом переводит взгляд на кусочек торта, где не хватает пару ягод черники, и обратно на Джисона. Молчит, будто бы подбирая правильные слова, но в конечном итоге сдаётся и говорит, как есть: — Хотел предложить тебе съесть его вдвоём. — Что? — ошарашенно спрашивает Хан, чувствуя, как по щекам предательски разливается румянец. — Что? — на губах Минхо сверкает озорная улыбка, и Джисон готов поклясться — тот тоже краснеет. — Родители учили не принимать еду от незнакомцев, — не найдя ничего лучше, чем просто отшутиться, произносит Хан, пока в висках оглушающе стучит смущение. — Ну и зря, я дважды предлагать не буду — сам всё съем, — не то серьёзно, не то в шутку отвечает Минхо и с наслаждением смакует первый кусочек. Ещё немного — и замурчит от удовольствия. — Точно не будешь? — Точно, — господи, нет. Хан мечется между «Дай попробовать» и «Я хочу слизать этот сладкий крем с твоих губ», но озвучить желаемое не находит смелости. Лишь молча наблюдает, как издевательски медленно Минхо ест чайной ложечкой чёртову нежность, которая овладела Джисоном. Если любовь с первого взгляда выглядит так — то Хан Джисон готов влюбляться в него каждый день. За окном громко взрывается хлопушка, и Джисон подпрыгивает на месте, коленом ударяясь о стол. Шипит от боли, потирая ладонью ушибленное место, пока сквозь щели дверного прохода звонкий смех посторонних нарушает царящую идиллию крошечной кофейни. И он совершенно не замечает мрачного взгляда, которым Минхо зыркает в сторону группки подростков, торчащих у входа. — Прибил бы, — недовольно рычит он, мотая головой. — Что? Почему? — Хан переключает на него внимание, разливая по чашкам настоявшийся чай. — Сегодня же праздник, пусть веселятся. — Запретить нужно все эти взрывающиеся штуки. Если не ради людей, то ради животных. — Ты меня сейчас с животным сравнил? — серьёзно спрашивает Хан, едва сдерживая улыбку. — Я? Нет, я не… Забей, — Минхо вновь краснеет, а по венам Джисона растекается победный эликсир. — Расскажи о себе, — просит он, ставя перед гостем наполненную ароматным напитком чашку. — Почему ты сегодня один? — Я не один, — подмигивает Минхо, делая маленький глоток. — Чёрт, а это вкусно! — Ты понимаешь, о чём я, — мягко настаивает Хан. Ему правда интересно, как так вышло, что самый красивый человек во вселенной застрял с ним в одной кофейне и по какой-то неведомой ему причине до сих пор не сбежал. — Это долгая история, — вновь ищет отговорки, глядя прямо в глаза, но, видимо, понимает, что не отвертится. — И позорная. — Тебя выгнали из стриптиз-клуба? Дымка серых глаз холодеет, и Джисон ёжится, чувствуя, что попал в яблочко, сам того не желая. — Почти. Я должен был выступать на новогоднем корпоративе у одной известной корпорации, — Минхо кивает на стоящую рядом гитару в чёрном неприметном чехле. — Но один из местной элиты решил, что… — он запинается, и Хан видит, как тяжело ему даются следующие слова: — Решил, что я игрушка. Что меня можно купить и использовать, как вздумается. Джисон не успевает осознать, как его ладонь накрывает чужую, аккуратно сжимая. Кожу от прикосновения к желанному покалывает миллиардом кружевных снежинок, и он не успевает среагировать, как Минхо разворачивает запястье и самостоятельно касается его пальцев, не желая отпускать. — И ты просто ушёл? — в голосе сквозит сочувствие. — Нет. Сначала врезал ему в челюсть, потом схватил гитару и убежал до того, как меня успела схватить охрана. — А твоя одежда? — Осталась там, — Минхо пожимает плечами, словно ему всё равно. — Заберу завтра. — Хочешь, я с тобой схожу? — зачем-то предлагает Хан, хотя меньше всего ему хочется нарваться на тупоголовых амбалов, что обычно охраняют подобного рода заведения. — Я справлюсь, Ханни. Тебе там нечего делать. — Но я хочу помочь. — Ты уже помог. — И чем же это? — Пока не знаю, — задумчиво улыбается Минхо, аккуратно отпуская ладонь Джисона и возвращаясь к десерту. — Ну так что, попробуешь? Я рассказал тебе одну из самых постыдных историй своей жизни, уверен, меня уже можно не считать незнакомцем. Как же сильно хочется сказать «Да». Даже не сказать, а громко закричать — чтобы весь мир услышал, как сильно Хан об этом мечтает. Но всё, на что его хватает — это слабый, неуверенный кивок, от которого губы Минхо растягиваются в кошачьей самодовольной ухмылке. Он аккуратно отламывает ложкой небольшой кусочек, заботясь о том, чтобы захватить все слои — медовый бисквит, сливочно-ягодный крем и, конечно же, саму чернику. Протягивает руку, удерживая вторую ладонь так, чтобы ничего не упало, и Джисону ничего не остаётся, кроме как податься немного вперёд, чтобы испробовать желанный десерт с рук человека, что зимним вихрем ворвался в его размеренную жизнь. Сладость десерта щекочет вкусовые рецепторы, и он на мгновение прикрывает веки, фокусируясь на мягком, нежном вкусе, ласкающем язык. Всё происходящее кажется невероятным — и открывать глаза страшно, ведь вдруг всё это лишь игра воображения или ночная дрёма, захватившая его на рабочем месте в рождественскую ночь? — Понравилось? — чужой голос мурашками рассыпается по телу — ресницы Хана подрагивают, и он распахивает глаза. — Безумно, — он не знает точно, о чём говорит — о торте или о том, как именно он его попробовал. — Хочешь, я сыграю для тебя? — неожиданно предлагает Минхо, вынимая гитару из чехла. — А ты можешь? — Нет, дурачок, я просто так её с собой таскаю, — с ноткой снисходительности отвечает тот. — Выключишь музыку, пожалуйста? — Конечно, — Джисон вскакивает и в несколько коротких шагов преодолевает расстояние до ноутбука, с которого всё это время играл праздничный плейлист. Заодно ещё сильнее приглушает верхний свет, оставляя сиять практически одни только гирлянды. Минхо в это время поднимается с насиженного места, и становится у стола, опираясь на него бедром. Хану впервые удаётся рассмотреть его в полный рост, и открывающийся вид врезается в подкорку мозга самым памятным полароидным снимком. Минхо выше его всего на пару сантиметров, но даже это делает его идеальным в глазах Джисона. Серебристые волосы небрежно спадают на красивое лицо, на шее сверкает чёрный чокер, от которого в горле Хана образуется ком волнения, который невозможно сглотнуть. Рваный чёрный свитер заправлен в такого же цвета местами потёртые до блеска джинсы, что обтягивают крепкие мужские бёдра. На ногах — массивные ботинки с грубыми застёжками, окольцовывающими щиколотки. Но гитара в его руках сразу же смягчает этот колючий образ, делая его мягче и романтичнее. Минхо в его глазах похож на сбежавшего из сказок братьев Гримм принца — с тёмным прошлым, но светлой душой. Джисону трудно в этом признаться, но, вероятно, он понимает придурка, которому было мало одних лишь песен. Трудно устоять, когда перед тобой находится настоящее произведение искусства. Хан отзеркаливает позу Минхо и становится напротив, уперевшись ладонями в столешницу, на которую уселся. Он завороженно смотрит, как мерцание гирлянд танцует вальс на гитаре, которой бережно касаются пальцы музыканта. Тот делает пару пробных аккордов, подкручивая струны, чтобы настроить гармонию, а потом поднимает голову, стреляя обезоруживающим взглядом в Джисона. Золото новогодних лампочек сливается с пепельной радужкой, и Хану ничего не остаётся, кроме как стоять и пялиться, тихонько про себя молясь, чтобы это мгновение никогда не закончилось. С лица Минхо не сходит улыбка — он с нежностью перебирает аккорды, наполняя мелодичным звуком всё пространство. Даже когда поёт — продолжает улыбаться, и смотрит прямо в глаза застывшему Джисону. Поёт только для него — медленно пробираясь под самую кожу, касаясь натянутых струн первой влюблённости. Его голос — мягкий и проникновенный, он обволакивает сахарной паутиной, которой Хан уже давно перестал противиться. Лишь слушает очарованно, не сводя глаз с чужих губ, и позволяет Минхо сплести прочный кокон вокруг своей грудной клетки, где в исступлении трепещут огненные бабочки. Перед финальным припевом он откладывает гитару обратно к чехлу, но петь не прекращает. Сердце Джисона ухает вниз, когда Минхо медленно приближается — шаг за шагом сокращая спасительное расстояние — и тянется к нему с немым приглашением во взгляде и едва уловимой дрожью в голосе. Дыхание обрывается, но Хан делает неуверенный шаг навстречу, вкладывая свои руки в открытые для него ладони. Минхо тут же притягивает его ближе, и воздух совсем покидает лёгкие — потому что вот он, всего в жалких миллиметрах, так близко, что можно задохнуться. Чужое дыхание щекочет кожу, когда он с тихого пения переходит на нежный шёпот куда-то в изгиб шеи. Руки Минхо опускаются на бёдра Хана, чуть сдавливая выступающие косточки, пуская по его телу мощный электрический разряд, а после — обвивают талию, прижимая к себе. Джисон, ведомый чужой властью, оплетает шею Минхо, пальцами пробегаясь по чувствительной коже, с наслаждением замечая цветущую улыбку и слабый румянец на лице напротив. Они медленно кружатся, почти не двигаясь. Просто топчатся неловко на месте, пока мужской голос наполняет смыслом всю вселенную. Обнимают друг друга, будто бы это их первый и последний раз, позволяют себе насладиться трепетом момента, забыв обо всём на свете — о дурацком корпоративе, о раннем утре рождественского дня, о снующей туда-сюда за окнами толпе, что в любом момент может обратить на них внимание. Всё утрачивает значимость, когда Минхо нежно поддевает указательным пальцем подбородок Джисона, вынуждая его поднять тёплый как топлёное молоко влюблённый взгляд. Их губы встречаются в трепетном поцелуе, наполненным лаской и томительной негой. Они медленно изучают друг друга, внимательно прислушиваясь к тихим стонам и дуэту двух сердец, что рвутся друг к другу сквозь грудные клетки. Хан непроизвольно сжимает серебристые пряди на затылке Минхо, срывая с его губ протяжный рык, и тут же чувствует, как чужие пальцы до боли сжимают талию — так, как нужно. Так, как правильно. Словно он всю жизнь только и делал, что ждал, пока эти самые руки коснутся его, заявляя свои права. — Что ты подсыпал в капучино? — оставляя невесомый поцелуй в уголке губ Хана, отстраняется Минхо, вновь лукаво улыбаясь. — Что? Я… Ничего не подсыпал, о чём ты? — А по-моему, подсыпал. Приворотное зелье или что-то такое… Потому что я никогда раньше не испытывал ничего подобного, Ханни. — Ты дурак? Только честно скажи, — Джисон упирается кулаками в мужскую грудь, недовольно нахмурившись. И только потом до него доходит смысл сказанных слов. Хан не один в своём помешательстве. Минхо, всё так же глупо улыбающийся всего в нескольких сантиметрах от него, испытывает такое же безумие, что и он сам. До искр на кончиках пальцев, до порхающих бабочек под рёбрами, до черничной нежности на губах. Табличка на двери круглосуточного кафе ошибочно гласит «Closed», не позволяя посторонним нарушить сладостное мгновение зарождающейся трепетной любви. И всего этого достаточно, чтобы Хан Джисон наконец-то искренне поверил в любовь с первого взгляда и в истинное рождественское чудо. И он верит, когда губ вновь касается трепетный поцелуй, связывающий две судьбы прочной алой нитью.