Самая любимая дочка

      Женя гремела посудой, пытаясь заглушить досаду и калейдоскоп прочих мыслей. Да, на ее голову порой тоже обрушивался поток мыслей горной лавиной, еще более горной, чем ее горный велосипед. Именно – не возникал в голове, а обрушивался на голову, будто бы извне. Или это были субъективные ощущения спортсменки, за полтора десятка честно прожитых лет еще не вполне привыкшей к процессу зарождения мыслей в голове… Но ведь они были, мысли! Женя была не только самой сильной девочкой, она была еще и самой умной после Галины Сергеевны сообразительной девочкой. А не такой, какой ее пытается кое-кто представить… Посуда мылась будто сама собой, отлаженными натренированными роботизированными движениями, но удивительно, как ни одна тарелка не разбилась, учитывая раздраженное состояние Евгении. Перед ее глазами проносились лица спортсменок, которым она когда-либо в жизни проигрывала. Такое случалось! Покажите хотя бы одного чемпиона без проигрышей. Или чемпионку без оных. Евгения была Женей, а не Мэри Сью. А учитывая, что бегать кросс она начала раньше, чем ходить, и перезанималась бóльшим количеством видов спорта, чем в программе обеих Олимпиад, – соперниц, выигравших у нее, было немало.       Она помнила их всех. Лучше, чем турнирную таблицу. Стократно лучше, чем таблицу Менделеева. Хотя, если бы Сера выиграла у нее кидком через бедро, Евгения точно запомнила бы ее номер в таблице Менделеева, и отыскала бы соответствующую ячейку с завязанными глазами. А если бы Бериллий был хотя бы наполовину так же красив, как Роналдо, или забил бы тот самый хет-трик каким-то африканцам (алжирцам? Автор помнит еще кнопочные телефоны, даже проводные, даже дисковые, но события пятилетней давности не помнит, кроме одного – ежедневного просмотра по 4 серии ПД) на ЧМ-2018, он точно был бы любимый Женин элемент, и она не пропустила бы ни одного урока Кирилловны, – хотя бы потому, что он висит в кабинете химии в таблице прямо над ее головой.       Перед глазами Жени возникали лица всех, кто когда-либо попрал ее спортивное честолюбие, обломал амбиции, поверг ее в пыль дзюдоистского ковра. Настя Силаева, Вика Лысюк, Юлиана Вексатер, Дара Мельникова, Венера Навальнева, Мирра Карпич, Лика Ежихина, Катя Старшухина, Катя Дынина, Саша Думова, дылда Саша Затыкина, лопоухая Яна Сигина, Валя Прыщенко, Карина Головенко, Кира Ли, Сабина Нигматуллина, Камея Салимбекова, Мила Колизеева… Ненавидела ли их Женя? Разве что свою зеленоглазую ровесницу Милу, красивую, крутую, резкую, хитрую на татами, способную сломать сопернице ногу. О ней даже единственная подруга Милы по спортшколе, Алиса Иванько, сказала: «Никогда не поворачивайся к другу спиной». Досады добавляло то, что Женя походила на Милу, как ни на кого из сестер. Внешностью (хотя была красивее), вздорным характером. Какой-то, порой в ней проявлявшейся, жестокостью. Странное чувство – ощущать, что больше ты похожа не на тех, кого любишь, а на ту, которую ненавидишь, и которая причинила тебе боль… Путь даже эта боль – спортивная. Не оттого ли Женя и плакала после проигрыша Миле – второй и последний раз за всю жизнь плакала из-за проигрыша (первый раз был в младшей школе, и был вообще ее первым проигрышем), будто на Олимпиаде? Будь на месте автора другой, непременно добавил бы в рассказ линию фемслэша, да присыпал стеклом…       Проиграв своему «двойнику», Женя чуть не впервые в жизни ощутила себя беззащитной. Чувство это пришло уже дома, когда настала пора втирать мази в синяки и рефлексировать. Женя не знала, что она рефлексирует (а Галина Сергеевна ей не сказала), но все-таки она рефлексировала. Узнав об этом, она брезгливо вскочила бы с кровати и кинулась убивать красный мужской торс в углу – красный, видимо, оттого, что она сбила с него всю кожу в кровь, заодно и со своих желтых костяшек. Но вместо злобы, тем более благородно-спортивной, отчего-то пришла саможалость. Глядя с верхнего яруса кровати в потолок, особенно близкий к ней из-за высоты постели (Женя всю жизнь прожила на верхнем ярусе – не только дома, но и в поездах в дороге на сборы и обратно, и только школа спускала спортсменку на землю, не давая зазвездить районными кубками), Женя чувствовала, как потолок давит на нее, будто падает. Галя, в общем-то, чувствовала себя так всю жизнь, обитая в постели под Женей. И рефлексировала куда чаще. Но тут даже она испугалась за сильную сестру – настолько та выглядела беспомощно, долго не слезая с вершины мебельной конструкции, причем было видно: это не отдых после проигрыша… Горе слабого человека ужасно своей абсолютно раздавливающей безжалостностью. Но горе сильного еще ужасней – своей нетипичностью, дающей понять: если горя со слабыми не должно быть, то с сильными горя не должно быть вообще. Каким же огромным, страшным должно быть горе, чтобы сразить не слабака, а сильного, и что оно способно сделать со слабыми…       Если Женя частенько защищала в школе Галю (до самого перевода последней в класс Ильи), то самой Жене приходилось рассчитывать на собственные силы. Но так тоже было не всегда – все мы были слабыми детьми. Даже львята очень беззащитны, пока покрыты точками, будто мишенями… Некий юный жлобок Медведев заприметил русогривого зубастого львенка Евгешу в младших классах, когда она была еще более пухлогуба… То ли казалась ему смешной рыбьими губами и выступающими зубами, как у рыбы-клоуна, то ли, наоборот, понравилась ему… но он стал ее бить. Меткими точечными ударами, подкарауливая по углам, под лестницей, у черного выхода из школы, через который повадилась ходить, чтобы не столкнуться с ним у главного. Потом у Гали повторится такое же с Соколовым, и Женя разнесет ему клюв, напоследок размазав словами: «Ни фига ты не Сокол. Ты с**ный Петухов!» Но петухи и даже соколы – не медведи. Кто мог справиться с более страшной, дурной животиной из школьного зверинца? У Жени-то Жени не было! Родители? Жене не позволяла гордость – она предпочитала терпеть боль (тем более что Медведев бил ее не оставляя следов на лице – в живот, по бицепсам, голеням…). Полежайкин? Мог бы вмиг, хлебом не корми (только голубцами), он старше, но на него выходов не было – с ним еще не училась не только Галя, но и Даша, он еще не остался на второй год, еще не оказался в Дашином классе. Маша? С ее-то худобой? Она обожала, когда бьются насмерть из-за нее, но чтобы самóй… Сергеевна? Но она еще не училась в Академии МВД…       Но однажды входная дверь распахнулась, и грузно ввалилась Даша. Не Тарантул. Тогда она из готов слушала только Короля и Шута (искренне считая это готикой), нехило доставая Женю, Галю, Машу, маму, папу. У нее еще не было черных платьев. Одевалась в зеленую спортивную футболку, на которую Женя уже положила зеленый глаз, серьезно собираясь донашивать за Дашей, когда вырастет до размера, а та размер перерастет. Большие руки Дашки, как и у младшей боевой сестренки, вечно были сбиты ссадинами. Обычная русая сероглазая девчонка с широким ртом и темными бровями, нарисованными природой чуть по-клоунски, что придавало лицу то насмешливое выражение, то трагичное, когда Дашонок грустил… В тот раз, когда она ввалилась особенно гулко, Женя сидела на диване и кусала пухлую губу, готовясь пустить слезу из-за удара Медведевым под дых, оставившего не синяк, но долгую боль, причем боль обиды была еще дольше. Женя подняла на Дашку голову – и вскрикнула, забыв о своей боли: вся ее любимая зеленая футболка сестры была в свежей крови. Под клоунскими Дашкиными бровями краснел клоунский нос – не гримом, а кровью. Большие губы были так густо ею залиты, что можно было сказать: именно в этот день Дашка стала вампиром. И, похоже, бессмертным, – если ей удалось выжить в такой передряге. Выжить ценой потери обуви: она была босиком – видно, убегала, а в ее шлёпках это было неудобно.       – Дашка!! Ты крови напилась? Ты убила человека?! Ты убила, да?! – заистерила самовозбуждающаяся импульсивная Женя, завизжала, засуетилась. Вскочила с дивана – она тоже была босиком. – Хорошо, шо родаков нет! Что делать? Дашка!! Что мы будем делать? Я звоню в «скорую»! Я зову Галину Сергеевну!       – А ну, стопэ! – как заправская гопница, гаркнула Дашка, еле стоя на босых ногах, нашаривая руками диван, чтобы рухнуть. Она радовалась, что родителей нет: не придется тащиться лишние метры до своей комнаты, запираясь там от них, чтобы не увидели кровь. Закинула большие голые ступни на диван, и Женя увидела красные звездочки брызг на пальцах ног. «Кровавый педикюр… И как она не плачет, это ж больно! Я ж сама знаю, я ж уже дважды на дзюдо была!»       – Чё стоишь, дура? Неси перекись! И ветошь какую смочи, мне умыться надо, – геройствуя, блатовала Даха с дивана, сверкая серыми глазами, шевеля пальцами ног, чувствуя себя Воином Света и защитницей первобытной семьи с огромным потомством. Женя засверкала голыми пятками в ванную, потом резко развернулась на пятке, как фигуристка на льду, чуть не сделав штопор, едва не поскользнувшись на Дашкиной крови, дернулась в противоположном направлении – на кухню: там не только вода, но и аптечка. Она-то знала, где перекись: у самой колени и локти были в ссадинах, а однажды рассекла себе и без того пухлую губу…       – Нифига он не Медведь. Так, медвежонок. Еще немного, и я б ему горло перегрызла. Шкуру содрала! – пафосно и довольно улыбался на адреналине Дашонок опешившей Жене, застывшей от неожиданности над диваном с так и не переданной водой в дрожащей руке, как верный юный оруженосец перед рыцарем.       – Да какой он там медведь! бык он, вот кто! – поняла сестру Женя. Даша улыбнулась кривой кровавой ухмылкой, хищно обнажая угол рта. В серых глазах пелена адреналина сменялась паволокой усталости. Она понемногу отходила от стресса. Взяла руку сестры, зажавшую мокрое полотенце, в свою большую ладонь:       – Сорян, сестренка, сегодня ужин без медвежатины. Кста, что ты там приготовила? Гречу? Тащи. Сейчас бы даже медведя съела… И шубу тебе подарила.       Было в тот миг в грязных босых ногах девчонки Даши (не готки), в упругих пальцах ее ног, крепких пятках что-то властное и притягательное. Что-то первобытное времен матриархата, героическое времен амазонок, величественное времен египетских цариц, какая-то первозданная неусмиренная сила и дикая необузданная красота. Женя, как пересохшая от волнения губка, на глазах Даши наполнялась живительной влагой спокойствия, и одновременно пьянящим пенным нектаром возбужденной радости. И восхищенной гордости за сестру. Проучившую быка с медвежьей фамилией, ни дня не ходив на боевые искусства. Конечно, Женя пару раз ей показывала, но сама еще была далеко не профи. Именно тогда, а не во время медведевских побоев, Женя окончательно избрала путь воина, тропу боевых искусств. По которой Даша, однако, не пошла: ее дикая агрессия бойца-самородка предпочитала оставаться вне правил. И не рвалась наружу, как у неугомонной Жени, а надежно дремала в мрачных глубинах Дашкиного нутра. Пробуждаясь, только если опасность грозила хозяйке или кому-либо из ее семьи.       …С тех пор большой веснушчатый нос Даши (который потом так понравится Венику), пережив касание медвежьей лапы, стал расти немного вбок… Но Вениамин не дурак, он окажется прав: это прекрасный нос. Невероятно прекрасный нос. А Даша с того дня потеряла страх перед болью и смертью. И стала готом.       Она пережила инициацию болью, как сказали бы индейцы. И убила страх. Может, стала нагвалем. У мастеров боевых искусств есть инициация коброй: пережить ее укус, и стать просветленным. Жаль, не спросить индейцев (индейских языков не знаю, не Галина я Сергеевна), есть ли у них инициация Тарантулом…       Жизнь иногда выпускает жало,       Плюет в лицо, будто ядом кобра.       Другая сразу бы завизжала,       Когда жизá поглядит недобро.       Но твой характер бойцовый       Сдаться не даст.       Девчонка с кровью отцовой       Вас не предаст.       И кобре шею свернет,       И все пойдет как по маслу.       И гильотиновый нож       Об ее шею сломался.       В чем же причина? – Сестра.       Ты с ней свернешь даже горы.       За кофе с ней до утра       Вела ты вновь разговоры…