Истинная свобода

      День за днём… Неделя за неделей… Близились экзамены. Каждый час я тратил и трачу на подготовку, каждую минуту — на страх, но он, как бы фантастично это ни звучало, с каждым вдохом всё заметнее сходил на нет. Безвыходность сего положения диктовала перестать боятся. Иногда я слушал. Иногда не выходило, но общий градус страха снижался вне зависимости от моего «недовыбора». Коля буквально аплодировал, родители снизошли до пары одобрительных комментариев, одноклассники тоже подметили, а ребята из театралки вообще ахнули, когда на последней репетиции я не обложался из-за дрожащего голоса. Чехов тоже подметил перемены. А я подметил перемены в нём. Антон вышел из своего «странного расположения духа», вновь превратившись в доброго доктора Айболита. Удивительно, но он стал меньше лезть, куда не просят. Кажется, док узнал о личных границах. Я о них уже имел представление, оттого не и не спросил о причине. Раньше молчал — и теперь смолчит. Нечего на него давить.       В общем и целом, от изменений в лучшую сторону стало тепло на душе. Кажется, именно оно и согрело землю. Появились подснежники. Нежные, хрупкие… Они напоминали мне Колю. В порыве любви и невиданной щедрости я засыпал его цветами, словно пытаясь извиниться за всё. Или надышаться перед смертью… Не хотелось подозревать себя в том, что просто хочу, чтобы меня запомнили хорошим человеком перед воображаемым расстрелом. Но приходилось. Такие мысли действительно проскальзывали и сложно было их отрицать. А дни всё шли и шли…

***

      Дни шли. Болезненная бледность Феденьки отступала, он, кажется, достаточно окреп, чтобы не грохнуться в обморок от того, что кто-то рядом щелкнет пальцами неприемлемо громко. Солнце постепенно накладывало на него ровный и, ого, здоровый загар. Хотя приходить в чувства он начал куда раньше, только сейчас его физическое состояние пришло в слабую, но норму. Я был спокоен. За Федю. Остальное отходило на второй план, хотя и не могло не заставлять… Задуматься. Как-никак концентрация внимания падала до непростительных минусовых величин, и я откровенно тупил да щёлкал клювом. Оставалось около полутора месяца до экзаменов, пробники были на высоте, но во время я еле укладывался, ведь каждую минуту находилось нечто куда интереснее. Это было глупо. Я знал, что это было глупо. Я продолжал глупить. Сесть и сделать просто, когда ситуации действительно давит. Пока она не давила. Не на меня. Я мог, очуметь как мог, верить в то, что в критической ситуации напишу всё за минимальное время! Да что уж говорить, в это не нужно было даже верить. Это простая истина!!! Но для простого человеческого спокойствия нужно было показывать подобные результаты и ранее. А я расклеивался. Спал всё больше и больше. Прокрастинировал и врос бы в диван всем телом, а рукой в телефон, если бы не Федюша и здравый смысл. А, ну и театралка. Репетиция программы для поступления — это единственное, чем я занимался в полную силу. Федя подмечал, что у меня отлично выходит. Меня трогали комплименты. Слыша их, я цвел и пах, как и всё в эту чудесную весну. Поскорее бы всё закончилось. Мне до боли невмоготу стоять на одном месте.

***

      Всё кончилось. Всё кончилось ровно в тот момент, когда я двадцать третьего мая увидел бланк. Литература перестал пугать. Я отпил немного воды из бутылки, съел первый кубик шоколадки, вдохнул, выдохнул и начал читать задания. Медленно, вдумчиво. Так же и писал ответы. Внутри, кажется, мой кишечник свернулся в мертвую петлю, но душа словно и вовсе вылетела из треклятого тела, оставшись безмятежно отстраненной. Слегка дрожащая рука вела ручкой по бумаге. Впереди были ещё экзамены. Впереди были часы перед бланком. Но это утратило свою значимость. Что будет, то будет. Я сделал всё возможное. Больше был нельзя.       Я это знаю.

***

      Результаты по литературе наконец-то пришли!!! Федя предложил посмотреть вместе. Вот мы и сидим с миской чипсов, коробкой пиццы и тазиком мороженого. Моральная поддержка!!! Феденька огроменной ложкой черпает мороженое, а во второй руке держит телефон. Я же жамкаю «пробел» на ноуте в надежде на то, что результаты выйдут на экран. — Так… Грузись, грузи-и-ись!.. — сгораю от интереса я. Когда мои мольбы оказываются услышаны, я, отпрянув от монитора, одаряюсь головой о голову Феди, одновременно с этим выкрикивая: — Девяносто четыре!!! — Боже, а у меня что?! — он наконец отводит экран от тела, чтобы глянуть. — Восемьдесят девять?! — воскликликает Фёдор то ли недовольно, то ли восторженно. Я, не зная, какую эмоцию испытывать, чтобы его не задеть, кладу руку на плечо. Но Фёдор тут же поворачивается лицом. На нём широкая улыбка. — Я так рад за тебя!!! — произносит он. — Чего? — ответ застаёт меня в врасплох. — Я рад, что у тебя больше баллов. Рад, что у тебя был вариант по лучше. Рад, что ты не переволновался, — Федя тепло обнимает меня, утягивая после в невесомый поцелуй. Он оставляет сладкий отпечаток мороженого на моих губах. — И тебе не обидно? — облизнувшись, я выгибаю бровь. — Я тебе завидовать должен? — с пренебрежительной усмешкой фыркает Фёдор. — Ну, это было бы оправдано. Ты всё же больше трудился… Так переживал ещё. — Может и так, но ты ведь мне не враг, чтобы я не гордился тобой.       Я чуть усмехаюсь, всё ещё считая это дешёвым розыгрышем. — Да-а-а… Не враг. Никак не враг…       Поддакивание не удаётся, и Федя смеется, откидываясь назад на кровать. — Каким бы ни был твой результат, мне всё равно было бы побоку. Я на твоей стороне. Даже если бы ты всё списал. Даже если бы подкупил наблюдателей. Плевать. — Интересно… — Невероятно интересно. — Я помню, что ты когда-то давно очень обиделся, когда я занял место выше в олимпиаде по литературе. Мне это так в память въелось, что теперь даже неловко, — находя необходимым объясниться, проговариваю я. — Это из-за учительницы всегда было. Она ж любительница припомнить неудачи. За тот один балл она меня тюкала года три. Ты не видел? — Нет… — но теперь это начинает иметь смысл… Я смутно припоминаю все сомнительные фразы учительницы и недоумеваю: «Как я мог это игнорировать?» — Она делала это тонко. Но суть в том, что на тебя я никогда не обижался. Я обижался на неё и её манеру вести дела. — На тебя надежды всегда были больше, чем на меня… Оттого и такое давление, да? — Ага. К счастью, мы уедем, и больше она мне этого не припомнит. — Осталось совсем немного, — я блаженно вздыхаю. — Ты будешь тосковать? — Ничуть. Свобода этого не предполагает. — Свобода…

***

      Снова крыша, снова город, снова закат и снимок в руках, на котором жадная тьма съедает последние проблески алеющего солнца. Фотография в руках дрожит от разыгравшегося ветер. Коля касается моего плеча, заглядывая из-за него. — Красиво тогда было… — полушепотом отмечает он с нежным ностальгическим вздохом. — Ты обычно подписываешь фотографии. Не секрет, как эту обозвал? — вопрос, пускай и ожидаемый застаёт меня врасплох. Откашливаюсь. — Ты будешь смеяться. Я не переписал это… — И не надо! Мне интересно, что ты тогда думал, — я не упираюсь и переворачиваю снимок. Коля, не успев прочитать в уме, озвучивает: — «День, когда я окончательно влюбился в Николая, лишив его той свободы, которую он только что испытал. Лишив его истинной свободы», — с каждым прочитанным словом, его голос всё менее смеющийся. — Серьёзно? — то ли возмущенно, то ли печально молвит он. — Я тогда так и считал, — повожу плечами, не шибко меняя тон, хотя внутренне уже раз пять поперхнулся воздухом. — Самому стыдно. За это… Сколько моих ай-кью безвозвратно кануло в бездну? Николай хихикает, похлопывая меня по спине, мол, обычное дело. И всё… Тихо. В тишине бьётся моё сердце. Словно в такт ему бегут облака. Совсем другие, но такие похожие на те, что на снимке. Это слегка улыбается меня. Когда голова Коли падает меня на плечо, я совсем расплываюсь в глупой и счастливой лыбе. — Но, знаешь, я наконец-то понял кое-что, — Николай даёт понять, что слушает, лишь слегка поведя головой вправо. — В тот день мне думалось, выйдет ли вспомнить свои чувства, каждую мысль и идею через месяцы, годы. Или же они потеряют свой вес совершенно. Я часто о таком думаю, но каждый раз забываю, подтверждая, что всё это пережитки прошлого. Но тот день я помню необычайно четко. — Да? И что же тебе так въелось в память? То, как ты кровожадно отнял у меня последний вздох? — подтрунивает Николай. — Ко-ля, — с потешной строгостью предупреждаю я, нарочито громко вздыхая, тем самым возвращаясь к прежнему нейтральному тону. Идеально для безучастного повествования. Плоховато для этой ситуации. Но я боюсь потерять мысль. — Тогда я рассуждал о тайне заката, о его загадке, которую я, бездарь, никак разгадать не могу, ведь ещё даже не загадал. В тот день и птицы перестали быть свободны, и я повесил на себя непосильный груз, и ты колохнулся в сторону мимолётной свободы. Это было так важно для меня, так тревожно, что я каждое своё слово подвергал сомнению, каждый жест отправлялся в ящик к недопустимым. А чувства так переполняли, что резали, мечтая вырваться наружу. Я весь оставшийся день размышлял и любил. До боли в сердце любил. То было так странно, так необычно и неясно, что оно и вцепились ко мне в воспоминания. Ранее я считал, что ответом на загадку заката было «свобода». Я ошибся. — «Любовь»? — Да. Она всё это время была ответом. Даже на «свобода» можно ответить «любовь». Теперь, — блаженно прикрыв глаза, чувствую то, как яркие лучи болезненно въедаются в них. Тепло. — Антонимы с тобой становятся синонимами. Как часто я повторял, что ты удивителен? — Коленька неспешно выпрямляется, становясь рядом, а не позади. — Очень, — окинув его мимолётным взглядом и зацепившись за удивительно опрятный вид, склоняю голову я. Николай тоже не перестаёт поражать. — Действительно… Хаха, знаешь, для меня тот день тоже важен. Как и любой день с тобой. Он для меня не такой особенный, но такой, какой хотелось бы повторить… Я тогда обещал помнить его всю жизнь, да? — Ты всегда так говоришь, — по-доброму закатываю глаза. Коля супится. — Именно. Я бы хотел, чтобы мои слова имели для тебя, для нас… Больший вес, — я сперва и не замечаю а собой, что ловлю каждое слово, дублируя его в голове, будто выводя каллиграфическим почерком. Не замечаю и того, как впиваюсь в ясные глаза Николая, блики в которых трепещут. — Я ведь не забыл. Просто откинул… Отныне и впредь — не посмею. Если это важно для тебя, то и мне небезразлично. Я всегда хочу разделить с тобой время. Если сейчас его в обрез, то в прошлом — предостаточно. Стоит воспользоваться, переосмыслить… — Ты всегда был мастером креативных решений, — киваю я. — Но разве время не появилось? — Пока нет. Не через мою призму, — что-то глубоко обреченное слышится мне в этих словах. Но мы не обречены. Не в жизни. — Надеюсь, она не треснула? — вкрадчиво уточняю я. — Не бойся, скажу, если вдруг. — Я зн… Не сомневаюсь.       Последний день в этом городе… В городе воспоминаний и любви. В нём всё. От тревог до восторга, от разочарований до любви. Мы пришли на крышу, чтобы их забрать. В багажниках места нет, в карманах тоже. Но есть в нас. Собирая воспоминания друг о друге по кусочкам, по песчинкам, мы складываем их для отправки в дальний путь. В путь из неудач и успехов, из сожалений и благодарностей. В путь по дороге, на которой достаточно места для двоих. В дом с кучей ключей и замков, которые только предстоит сопоставить. Коля для меня всё ещё полон загадок. А я — для него. И когда все будут разгаданы, я буду нежно лелеять в сердце надежду на то, что осталась ещё одна. И она останется… Ха.       Что бы ни случилось, куда бы не повернула жизнь, я с тем, кто действительно мне дорог. С тем, кто смог понять меня, игнорируя все сложности. И я сохраню это. Как и город. Как и дом. Как и каждое слово, сказанное здесь.       Не всё, что я сказал было правдой. Не всё, что я решил было правильно. Я ошибался и глупил. Но в конце-концов счастлив. Всё сложилось в мою пользу. В нашу пользу. Я молю Бога, чтобы удача и впредь нам благоволила, но надеюсь всё равно на себя. Я хозяин своей судьбы — вот чему я научился. Пускай свобода сопутствует нам и тоже будет свободна. Будет рада одаривать нас своим сиянием.       Истинная свобода заключается в мимолётных моментах счастья, в чувствах, позволяющих душе распуститься. Не в жестокости и безнаказанности. Да будет так всегда.       Я отпускаю город, отпускаю свободу, отпускаю всё лишнее, что мешает жить. Коля сжимает мою руку. — Последнее фото?       Отпускаю, чтобы любить.       Во имя свободы.

The end.