Ты заслуживаешь любви.

      Кэйа Альберих не думал, что всё кончится так. Как же это было глупо, он бы даже сказал, что в стиле Беннета притянул к себе огромную неудачу, но, к счастью этот милый ребёнок был абсолютно здоров, чему капитан не мог не радоваться. И Кэйа не был бы собой, если каждый чёртов день не радовался, не улыбался, не надевал на лицо маску жизнерадостного человека, которого не заботит практически ничего. Сильного мужчины, который просто не мог с чем-то не справиться. И многие верили этой проклятой маске, считали, что молодой парень и правда не мог иметь каких-либо значимых проблем, до тех пор, пока не стало слишком поздно. Обладатель крио стихии слёг также неожиданно, как выпадает первый снег, и для многих это стало ударом. Никто и представить себе не мог, что Кэйа столкнётся с этой страшной болезнью, но все знали, Ханахаки не щадит никого.       Первой, кто узнал об этом недуге, была Кли — маленькая девочка, заставшая Кэйю за стенами Мондштадта, когда тот в приступе сидел на коленях, вытаскивая, даже почти вырывая, изо рта стебли травы, с которых обильно капала кровь, парень должен их вытащить, как бы больно ни было, как бы он не напугал Рыцаря Искорку, в ином случае, он бы попросту задохнулся, упал бы на траву, облитую его кровью, опаленную холодом его стихии и последнего, мёртвого выдоха. Малышка не на шутку перепугалась, увидев старшего в таком состоянии. А капитан кавалерии и не мог никак успокоить ребёнка, было слишком больно, слишком противно от самого себя, ведь девочка может запомнить этот момент на всю жизнь, для неё подобная картина точно станет потрясением. Рыдая от страха и паники, девочка помогала Альбериху не упасть на траву, уже осыпанную кровавыми стеблями. Она кричала и звала на помощь, пока Кэйа захлёбывался собственной кровью и задыхался от невыносимой боли, пронзающей изнутри, слава Архонтам, малышку услышали рыцари Ордо Фавониус, что патрулировали данную местность, обходя водяной ров с резким спуском в воду. Увидев, в каком состоянии находится смуглый парень, рыцари и сами были напуганы, но взяли себя в руки и первым делом отвели теряющего сознание Кэйю в собор Фавония, путь до которого был усложнён обходом высокой стены и множеством лестниц, они надеялись, что сестра действующего магистра Джинн способна помочь капитану ордена. Но Барбара не могла… Кэйа слишком долго скрывал факт болезни, слишком запустил её, и обратить процесс уже было невозможно, даже если он признается объекту своей симпатии, и тот ответит ему взаимностью, болезнь вряд ли отступит.              Слухи расползлись мгновенно, скрыть от глаз гражданских окровавленное тело их капитана кавалерии, пронося его через город — было невозможно. Город Свободы гудел от столь громкой новости. Всеми обожаемый капитан умирает от неразделённой любви. Те, кто был в близком кругу голубоглазого не могли не винить себя за произошедшее, они не заметили, не уследили за ним, ни разу не обратили свой взор на изменения в поведении или состоянии капитана кавалерии, давая букету распуститься в его груди. Барышни, что были в близких отношениях с юношей, лили слёзы горя. Мужчины пытались держать себя в руках, не показывая слабости, но оставаясь наедине с собой, в углу одной из таверн, также не могли не проронить слёз. Казалось, весь город был в трауре, даже небо казалось более серым, облака тяжелыми, окутывающими Мондштадт, а сам виновник массовой скорби улыбался и шутливо ворчал, смотря в высокий расписной потолок своей палаты, что они хоронят его раньше времени. Он утверждал, что ещё всех их переживёт, рано ему ещё гроб заказывать, но и сам понимал, в запасе у него не более недели, и в такие моменты улыбка медленно сползала с лица, а кожа, потерявшая свой свет в сером тумане, словно бы медленно покрывалась инеем, делая его внешний вид только хуже и хуже с каждым днем. Корни травы-светляшки уже обвили его органы, когда они прорастут в сердце или закупорят проход к кислороду — лишь вопрос неумолимого времени.       Последний, кто узнал о приближающейся смерти Кэйи был его названный брат. Дилюк Рагнвиндр случайно услышал разговор служанок после своего возвращения из Ли Юэ, о том, что произошло. Он не стал спрашивать подробности, времени было и так мало. Собрался и молча покинул винокурню, отправляясь в собор, где находился рыцарь морозного ветра. Сейчас ему было плевать на все свои обиды и убеждения насчёт этого болвана. Он мог не успеть, больше никогда не увидеть этого наглеца в своей таверне или на улицах Мондштадта, и это уже было огромным поводом простить ему всё, что он когда-либо сделал не так.       «Мы ценим близких и окружающих нас людей, только когда потеряем их.» — именно такие слава сейчас давили на его сердце, давая с полна проникнуться ими и ускориться.       Он хотел знать, у кого хватило сил сломить брата, кто смог ему отказать, кто смог заполучить его сердце. Прибыв на место, Дилюк направился глубже, обходя скамьи для прихожан. Его прожигающий взгляд отталкивал от себя не то что людей, мебель словно бы отскакивал из-под его твердой ноги, и двери сами распахнулись перед его ликом. Пару долгих секунд у входа, не слышно было даже дыхания, грудь в один миг округлилась под тяжестью вдоха и груз собственной вины сдавил горло. Дилюк прошёл в палату Альбериха и так же замер напротив койки, на которой лежал измотанный капитан кавалерии. Смуглая кожа казалась светлее, под синими глазами залегли мешки от постоянного недосыпа, преследовавшего Кэйю не первую неделю, от постоянных приступов кашля ему не удавалось спокойно поспать, а белые наволочки подушки были в кровавых следах, ведь сестры собора не могли менять их так же часто, как больной задыхался от жгучей боли с послевкусием травы и железа. Голубоглазый молодой человек не спал, но и не рвался заговорить первым, лишь устало смотрел на гостя. Его истерзанное горло не позволяло ему говорить без ощутимой боли. Даже простое дыхание приносило ему боль, не щадя больного мужчину, но понимая, что это неловкое молчание уж слишком затянулось, Кэйа всё-таки начал, пока чужие глаза медленно изучали его и время от времени метались к потолку, дабы не пролить слёз сожалений. — Господин Дилюк, каким же ветром вас ко мне занесло, не уж то соскучились? Я знаю, что соскучились, иначе и быть не может, верно? — каждое слово резало горло, словно лезвие, но рыцарь не подал виду и натянул на губы измученную улыбку, только вот его единственный, неприкрытый повязкой, глаз, в котором можно было прочесть боль, обиду за несправедливость и что-то ещё, что понять Дилюк был не в силах, выдавал его с головой. — Кто она? — эта единственная фраза прозвучала, как гром среди ясного неба, охрипшим, почти надрывистым от эмоций голосом. Дилюка больше интересовала девушка, покорившая сердце брата, та, кому он не смог признаться, или же был отвергнут ею. — Да какое теперь дело? — маска Альбериха мгновенно слетела, разбившись о бетонный пол. «А ведь он так и не понял» — мельком пронеслось в чужой, синеволосой голове. Теперь эмоции можно было прочесть не только в уставших глазах, но и на лице, — это уже не имеет значения, дорогой брат, ты и сам наверняка слышал, мне осталось пару дней, и я хотел бы попросить тебя, пока это возможно. Могу я провести их в твоём доме?       Это было неожиданно. Рагнвиндр не думал, что Кэйа захочет провести их на винокурне. В том месте, что когда-то давно, пусть и было его домом, но после смерти отца, перестало быть таковым. Дилюк ни разу не приглашал брата посетить «Рассвет», никогда не был рад его приходу, а сейчас, когда единственный родной, пусть и не по крови, человек, в последние дни своей жизни решил провести в том месте, где был гоним… Внутри что-то оборвалось, обладатель пиро почувствовал, как его окатило чувство вины перед Кэйей. Его детские обиды, непонимание и непринятие забрали у него кое-что важное — время, которое они могли провести вместе. Будь его воля, Рагнвиндр бросился бы к больничной койке рыцаря и разрыдался от отчаяния и разочарования, но он смог сдержать себя и коротко кивнул. — Слышал… Я подготовлю повозку для тебя. С Барбарой я поговорю сам, — Дилюк развернулся, чтобы уйти, но на пороге остановился, бросая через плечо, — Кэйа… мне жаль, — но договорить ему не дали. — Нечего меня жалеть, я сам молчал. Иди, я надеюсь, что отправимся мы сегодня.       Спорить магнат не стал, отправляясь к Духовному Пастору Ордена, которая упрямилась, не желая отпускать больного, опасаясь ухудшения его состояния вне стен собора. Дилюк долго пытался убедить её, что это нужно для Кэйи, но в ответ получал лишь крики и упрямство девушки, которая и слушать ничего не желала. Барбара считала, что сможет справиться с болезнью парня, найдёт способ в древних мемуарах и записях целителей прошлых лет, находящихся под собором, вот только в это уже не верил никто, поэтому целеустремлённость девушки поражала. — Хочешь ты этого или нет, я заберу его. Если не просто так, то на правах родственника. Барбара, пойми, он молчал слишком долго, он понимает, что ему уже нечем помочь, и последнее, чего он желает — провести время в доме своего детства. Не лишай его этой возможности из-за собственного эгоизма, я попытаюсь разузнать о том, в кого он влюблён и найти этого человека, но на большее уже надеяться нельзя, — больше мужчина ничего не слушал и пошёл готовить повозку, оставляя девушку одну. Пусть до винокурни было не далеко, но в состоянии рыцаря, было опасно передвигаться пешком или на лошадях.       Вечером этого же дня всё было готово. Барбара больше не препятствовала и позволила забрать Альбериха из собора, а Дилюк не оставлял надежды разузнать, кто же отверг его дорого брата. Кэйя молчал долго, отворачивался, рассматривал пейзажи, пытался перевести тему на то, как прошла его сделка в Ли Юэ, но упрямый юноша не отступал, и Альберих всё же сдался, немного приоткрывая завесу этой тайны. — Меня никто не отверг, я просто не признался, я и без того знаю, что этому человеку я абсолютно безразличен, что уж говорить о любви? — что-что, а такого Дилюк не ожидал. Он считал Кэйю упрямым, считал, что он не побоится открыть свои чувства какой-то барышне. И тут Дилюка осенило. «Барышне… а ведь он не сказал «ей», он сказал «этому человеку» …» — Это мужчина? Тот, кому ты не смог признаться — парень? Поэтому ты считаешь, что точно будешь отвергнут им? — Братец, а ты всё же не на столько глуп. Да. Это парень, теперь ты доволен? Перестань мне докучать этим, всё равно уже ничего не изменишь, микстуры отсрочат неизбежное, но не остановят рост этой проклятой травы, — Кэйя был порядком раздражён тем, что его допытывают на протяжении всей поездки до винокурни, но уже не было в нём столько терпения, чтобы игнорировать чужие вопросы.       Дилюк замолк, но решил, что уже дома расспросит его как следует, а пока, стоило обдумать все слова рыцаря. Кто этот мужчина? Как в принципе его Кэйа мог влюбиться в мужчину? Почему этот упрямец уверен, что ему откажут? Неужели у того мужчины уже была жена? Ни на один из вопросов владелец винокурни не нашëл ответа. У его братца было слишком много знакомых для того, чтобы легко строить предположения о том, в кого он мог влюбиться. Но, когда названные братья всë же прибыли в особняк и расположили Кэйю в одной из свободных спален, Дилюк вновь стал докучать обладателю крио стихии своим допросом, пока тот горестно вздыхал, косясь на мужчину, что даже сел рядом с ним, показывая, что он точно не сдвинется с места, пока Альберих не признается в кого он влюблён.       Парень долго отмалчивался, после отшучивался и просто называл Дилюка дураком на его предположения, кто же мог быть объектом его любви, вот только и в этот раз его терпение подошло к концу. Люк был на удивление настырен и это не могло уйти от внимания рыцаря. — Дилюк, хватит. Это уже начинает раздражать, какое тебе дело до того, кем является этот человек? — Кэйа и правда не понимал его мотивов или даже не пытался понять, а Дилюк, прежде державшийся более или менее спокойно, поднял на него взгляд полный боли и, кажется, слëз. — Я не хочу тебя терять. Я не хочу терять ещë одного своего близкого, того, с кем я вырос и кого всё это время называл братом. Если я найду этого человека… Может быть, ваша любовь будет взаимной, тогда и болезнь отступит… Прошу, Кэйя, скажи мне, кто он? — Ладно, я расскажу тебе. Но ты должен понимать, что после моего ответа, ты можешь быть разочарован, может быть даже зол. Да и вряд ли моë признание и взаимная любовь помогут побороть Ханахаки, я слишком запустил эту болезнь, Люк, — Кэйя протянул руки к чужому утончённому лицу, и, аккуратно взяв его в свои ладони, притянул ближе, смотря в янтарные глаза напротив, в которых он читал непонимание вперемешку с волнением и предвкушением ответа, который последовал почти что мгновенно за тихим выдохом в самые губы. — Это ты, дурак, — и юноша прильнул к чужим губам, совсем не надеясь на то, что ему ответят тем же. Он мягко целовал красноволосого парня, который замер в удивлении. А Кэйа ждал, что Рагнвиндр оттолкнёт его, разорится в праведном гневе, закричит, что это мерзко или нечто близкое к этому, но никак не то, что произошло. Он не ждал, что его крепко обнимут и поцелуют в ответ, когда придут в себя, что будут неумело сминать его губы. Поцелуй был нежным, на столько же, как лепестки бутона травы-светляшки, парни не углубляли поцелуй, не превращали его в страстный, нет, это лëгкое касание чужих мягких губ было признанием Кэйи, его тëплым шëпотом о любви, которую он испытывает к названному брату.       Поцелуй длился совсем недолго, и, разрывая его, Дилюк не желал отпускать от себя Кэйю. Он обнимал его, прижимался ближе и прятал лицо в чужом плече. — Почему ты не сказал мне раньше? — тихий шёпот магната раздался в тишине, повисшей на пару долгих, но не гнетущих минут. — Ты не пускал меня порой и на порог своей таверны, так что же я должен был думать, когда со мной поступает так объект моих воздыханий? Я думал, что ты меня ненавидишь, — и правда, Дилюк предпочитал не видеть «брата», не хотел смотреть на него и знать, что никогда не будет дорог этому человеку по-настоящему, дорог так, как самому Дилюку дорог Кэйа. Ему было сложно смотреть на весёлого парня в окружении девиц, что так и норовили приударить за ним, а тот, кажется, был и не против, потому и злился, потому и не хотел его видеть рядом, чтобы не терзать своё влюблённое сердце, но, кажется, он ошибся, и эта ошибка будет стоить ему слишком дорого, жизни его Кэйи, это будет именно та ошибка, которую он не смел совершать. — Прости… Прости меня. Я тоже люблю тебя, Кэйа, очень люблю… — Дилюк был в шаге от того, чтобы пролить слёзы за собственную глупость, потерянное время и непонимание. Он не понял ни одного намёка Кэйи, не понимал, зачем тот приходит каждый вечер в таверну, даже когда не заказывает выпить, не понимал, почему садится за барную стойку и пытается с ним говорить, почему покрывал его, «полуночного героя» от рыцарей ордена и не просил ничего взамен. А Кэйа и не держал на него обиды, попросту не мог злиться на него, слишком сильно любил и дорожил им, чтобы тратить драгоценное время на подобные глупости.       Альберих чуть подвинулся на кровати и попросил Дилюка сесть ближе. Он аккуратно обнял своего винодела и поглаживал того по спине, чувствуя, как стремительно намокает его плечо, где находилась красноволосая макушка Люка. Больной юноша ничего ему не говорил, просто обнимал и гладил, боясь, что от каких-либо слов зайдётся в приступе невыносимого кашля, он не хотел бы пугать его этим, не сейчас, когда чувство вины легло на плечи неподъёмным грузом.       Так они и уснули в объятьях друг друга, но увы, полноценно поспать им не удалось. Кэйа подорвался среди ночи, откашливая проклятые светящиеся кровавые бутоны и стебли, что уже плотно засели в груди. Крепко держась за изголовье кровати и наклоняясь в сторону от неё, чтобы не запачкать белые простыни, он сквозь боль вытаскивал части растения. Это нужно было сделать как можно скорее, но из-за боли, следовавшей за каждым рывком, парень медлил, вот только с каждой секундой промедления, страх задохнуться рос и был куда сильнее муки, поэтому, собравшись с силами, рыцарь изо всех сил дёрнул за отростки, вышедшие с потоком крови. Хрипя и вдыхая драгоценный воздух, Кэйа не сдерживал слёз, было слишком больно, слишком мерзко от всего, что сейчас происходило с ним, а Дилюк, напуганный в ужасе смотрел на возлюбленного и не знал, как ему следует поступить, как ему помочь, как сделать хоть что-то, чтобы облегчить чужие страдания?       В ту ночь обладатель огненной стихии больше не сомкнул глаз. Он разыскал зелья, что облегчили страдания его рыцаря и всю ночь утешал его, следил за тем, чтобы он точно дышал, чтобы не задохнулся в очередном приступе. Дилюк не был к такому готов, не был готов, к тому, что Кэйа продолжит медленно умирать у него на глазах. Он считал, что из-за признания, из-за их взаимных чувств, Кэйе станет легче, болезнь отступит и больше не побеспокоит его. Как же он ошибался. Каждый день и каждую ночь капитан кавалерии мучился от невыносимой боли, от приступов кашля и невозможности сказать хоть слово из-за растерзанного горла. Рагнвиндр же искал способы остановить всё это, он готов был отдать всё, что у него было и больше, лишь бы найти лекарство, лишь бы спасти своего любимого, но все поиски проходили даром, даже учёные из Сумеру не знали, как помочь голубоглазому мужчине.       Сегодня Дилюк не проснулся посреди ночи от надрывистого кашля. Он не слышал страшных хрипов рядом, не проснулся от чужих содроганий и слëз или стонов боли, он не чувствовал, как вздымается грудь под его рукой. Осознание окатило его ведром ледяной воды. Он не верил, что всë закончится именно так, он признался! Кэйа признался ему и Рангвиндр принял его чувства, Дилюк ответил взаимностью, так почему так?.. Слëзы горя скатились по его бледным щекам, прижимая к себе тело любимого человека, парень не сдерживал громкие горькие рыдания. Он потерял всë. Всë, что было ему так дорого, он потерял по собственной глупости и эгоизму. Его любимый, его названный брат, его Кэйа больше никогда не откроет глаза, не скажет колкость или какую-нибудь глупость, он не обнимет его, не натянет улыбку на лицо, чтобы лишний раз не беспокоить, а Дилюк больше не почувствует на чужих тонких истерзанных губах металлический вкус крови вперемешку со вкусом целебных трав и противных микстур, ведь его любимый Кэйя больше не дышал.