Все в порядке

Кафе доны Лукреции встречает посетителей запахом домашней выпечки и ароматного кофе. Посетителей очень много, из-за чего в помещении довольно шумно, и в этом всем несколько официантов, лавируя между столиками с подносами, обслуживают клиентов. За всем процессов чутко наблюдает сама Лукреция, иногда властным тоном раздавая задания своим подчиненным. Зейн, который решил перед работой выпить кофе в тишине и спокойствии, явно не ожидал увидеть подобной картины. Он стоит у двери, не зная даже, куда присесть, немного растерянно оглядывается по сторонам, стараясь не проникаться шумом и оглушительной манерой речи бразильцев. Лукреция замечает мужчину и машет ему, подзывая к себе. Зейн благодарно кивает и, стараясь ни с кем не столкнуться, продвигается внутрь кафе. — Зейн! — громко и уверенно говорит женщина. — Добро пожаловать, рада вас видеть. — Взаимно, Лукреция, благодарю. — Садитесь за вот этот столик, выпейте спокойно кофе. Насколько это возможно, — шутливо улыбается. — Обязательно, — едва заметная улыбка на губах и учтивый кивок головой. Женщина уходит готовить заказ, оставив Зейна одного. Он задумчиво смотрит куда-то вдаль, думая о предстоящих делах, медленно постукивая длинными пальцами по столу, и не успевает заметить, как мысли его приобретают четкий образ. До невозможности вызывающая одежда, парик, черные очки. Довольная улыбка после очередной выкинутой фривольности. Полное безрассудство и дикость в зеленых глазах. Девушка, которая одним случайным касанием чуть не выбила из легких весь воздух, так этого было мало — положила свою кучерявую голову ему на плечо, макушкой коснувшись чуть ниже скулы. Даже сейчас, подумав об этом, тяжко вздыхает. Ситуации, выходящие из-под контроля, опасны. А из-под его контроля, если что и выходит, то непременно пресекается на корню. Поэтому Зейн себе такого никогда не позволял. А сейчас от собственной беспомощности злится, в первую очередь себя пытается образумить. Так и не может понять, как получилось, что голова ее покоилась на его плече, а рука случайно коснулась его бедра. Ситуация, абсурдная до невозможности, и он честно об этом и мыслей не допускал, старался все на стечение обстоятельств спихнуть, после прибытия в Бразилию и вовсе заставил себя об этом забыть. Но мысль, что она где-то здесь, рядом с ним, а он может вновь заглянуть в ее большие глаза и увидеть в них бескрайнее море, кипятит кровь; он вновь злится, что неосознанно на лестницу, ведущую в пансионат, поглядывает, неосознанно чего-то ждет. «Безрассудная девчонка», — думает про себя и злится. Отказывается даже вспоминать, что из-за какой-то юной особы, которая до сих пор не научилась пользоваться телефоном и выкинула свою странную фразу «…и больше не потревожу ваш сон», он действительно не мог уснуть от гудящей из-за мыслей головы. В итоге на утренних встречах едва улавливал происходящее; до того плохо спал. — Ясмин еще не покидала своей комнаты, — вырывает из дум звонкий голос Лукреции. Женщина ставит на столик чашку ароматного кофе и тарелку с небольшим пирожным — небольшой комплимент. Делает вид, что не заметила секундную обезоруженность на лице мужчины после ее слов. — Выходной, — быстро возвращает привычное выражение лица. — Наверное, еще спит. — О, нет. Я хочу угостить ее своим яблочным пирогом. Звонила ей, скоро она придёт. Зейн смотрит в сторону нечитаемым взглядом, не реагирует на ее слова. — А вообще, господин Зейн, мне кажется, у нее не все в порядке. — Что случилось? — моментально спрашивает Зейн, повернув к ней голову. Лукреция, не ожидая такого отклика, отвечает не сразу. — Не могу сказать, — поджимает плечами. — Ей тяжело, наверное, дается переезд. Пару раз слезки от меня прятала. Хотя держится молодцом. Прошу прощения, телефон звонит, — Лукреция отвлекается на вибрирующий в кармане платья мобильный. — Да, Ясмин? Мужчина мгновенно прислушивается. — Почему ты не можешь? Нехорошо себя чувствуешь? — она как бы невзначай переводит на Зейна, который почему-то очень сильно хмурится, услышав эти слова. — Да, конечно, моя дорогая, я все понимаю. Отдыхай. Лукреция убирает телефон обратно в карман и уже было собирается уходить, но сталкивается с вопросительным взглядом мужчины; он недоуменно смотрит на нее, ожидая ответа. — Сказала, что просто хочет отдохнуть у себя. Но голос был неважный, снова, наверное, из комнаты не выйдет, — говорит как бы мысли вслух, но следит, как меняется выражение лица этого вечно невозмутимого мужчины. Уходит, оставляя Зейна одного. Мужчина прислушивается к себе. К тому, как все нутро моментально реагировало на все, что касалось этой девушки. На сердце неспокойно, почему-то даже стало тяжелее дышать. Мысль, что ей плохо, вызывает доселе неведомые чувства. Он задумчиво хмурит брови, ведь ясно понимает, что девушке действительно плохо, а придумала она глупую отмазку. Отчего-то ему особенно неспокойно понимать, что девушка обычно не склонна прятаться — напротив, она идет вперед, разбивает все преграды, как бы ни было тяжело. Вернее не так — особенно когда тяжело. Зейн не знает, как поступить. Кажется, он впервые находится в той ситуации, когда ответ нужно искать у сердца. Оно мечется от беспокойства, ноет, никак не успокаивается. Оно кричит, что нужно как можно скорее пойти к ней, а разум кричит, что тем самым он вторгнется в ее личное. Может, это не его дело, может, он сделает хуже и заставит ее страдать, может, он — последний человек, которому она хотела открыться. Перед глазами ее едва сдерживаемые слезы, мокрые глаза, то, как усиленно она держится, чтобы не выдать себя, когда он отвозил ее домой там, в Сефере, после ее благополучного возвращения из пустыни. Но она храбрилась, на ногах твердо стояла, пусть и в такие моменты, если быть к человеку внимательным, можно заметить во взгляде немой крик о помощи, осязаемую уязвимость, — то, что как раз так усиленно пыталась спрятать Ясмин. Еще и наговорила Зейну, который и сам не ожидал подобного. Насколько ей сейчас должно было быть тяжело, что она решила спрятаться ото всех? Он не знает, насколько правильно поступает, но знает одно — одну не оставит. Зейн, больше не раздумывая, поднимается с места и идет к ней. Минуя коридоры, ведомый желанием поскорее увидеть ее, не оставлять один на один в таком состоянии, он не заметил, как подошел к ее двери. Аккуратно стучится. Ответа нет. Мужчина напрягается, но старается быть спокойным. Стучит еще раз. Тишина. Вмиг беспокойство овладевает им. Он, сдерживаемый собственными принципами, крепко держит ручку двери, но не дергает. Несколько долгих секунд — ответа по-прежнему нет, как бы долго он ни звал, поэтому, забыв обо всем, резко дергает ручку от себя; дверь оказалась незаперта. Проходит внутрь. Напряжение усиливается, он оглядывается по сторонам и не видит девушку нигде, куда бы ни посмотрел, но потом замечает копну ее кудрявых волос у изножья кровати. Широкими шагами буквально подбегает к ней, нахмурив брови. Резко останавливается. Ясмин сидит, прижавшись спиной к кровати; голова ее покоится на согнутых коленях, которые она прижимает к себе руками. Волосы ниспадают с плеч, блестят в лучах яркого солнца. Зейн облегченно выдыхает. Он уже было раскрывает рот, чтобы высказать все, что он подумал за эти долгие несколько минут, но резко осекается. Так и стоит молча. — Что-то случилось, Зейн? — бесцветно задает вопрос. Она его слышала. Возможно, даже по твердым шагам там, когда он еще по коридору шел, услышала. Но чуть не молилась, чтобы он не заходил сюда, чтобы не заметил ее. Не хочет, чтобы видел ее слезы. Мольба ее услышана не была, и сейчас она чувствует себя так неловко, так ужасно, что хочется провалиться сквозь землю. — Почему вы сидите на полу, Ясмин? — недоуменно спрашивает Зейн. Он не видит, как разбитая улыбка искажает ее красивое лицо. Мужчина уже не уйдет, наверняка не упустит возможности прокомментировать увиденное. — Не нашла себе другого места, — горько ухмыляясь, говорит она. Зейн сразу улавливает двойной смысл ее слов, поджимает губы, не найдя подходящего ответа на ее фразу. Но долго смотреть на то, как ей тяжело, но при этом она упрямо молчит, он не может. — Расскажите мне, что вас тревожит, — говорит тихо, так, будто боится спугнуть. Девушка не ожидает такого. Давит мгновенное желание вывалить все, что чувствует, и показать, как ей плохо, но вовремя осекается. С чего ему слушать? Слова его… не более чем вежливость. — Не беспокойтесь — все в порядке, — отрешенно отвечает она. Воцаряется тишина. На такое детское поведение — убежать, закрыться и молчать — Зейн бы уже давно отреагировал жестко и бескомпромиссно. Обязательно бы отметил, что так себя вести не подобает уже взрослой и самостоятельной особе, что проблемы таким образом не уйдут, должна быть выдержка. Скорее всего он бы ничего и не озвучил; ядовито усмехнувшись, давно бы покинул комнату, не желая в это ввязываться. Но почему-то молчит. Так и стоит, нависая над сжавшейся в комочек Ясмин, смотрит на нее, такую беззащитную и хрупкую, и едва заметная улыбка, полная нежности, трогает его губы. Он всегда знал, что за этой безрассудной дикаркой, как он всегда любил ее называть, скрывается нежный цветок. И порой его забавляло, как эта девчонка, обладая невероятно острым языком и непредсказуемым нравом, почему-то именно ему особенно пыталась доказать обратное. Была до невозможности упряма и всегда добивалась того, чего хочет, при этом малейший выход за рамки — и перед ним представала истинная сущность Ясмин. И он ведь все понимает. В одночасье уехав из города, в котором прожила всю жизнь в комфорте и в достатке, в совершенно другую страну, выйти из своей зоны комфорта так резко и бесповоротно. Начать совсем другую жизнь, так еще и принять решение о работе, что по сей день мысленно заставляет Зейна хвалить девушку. Конечно, ей тяжело и непривычно, она подстраивается под бешеный темп новой жизни и еще пытается разобраться со всем, что происходит в ее родном городе. Зейн знал, что рано или поздно этот стресс и напряжение дадут о себе знать и почему-то желал, чтобы в этот момент он оказался рядом. Чтобы смог протянуть ей руку и помочь подняться, дальше продолжить свой путь. Чувствует болезненный укол вины, что вовремя не заметил, что не обратил должного внимания на ее состояние. Возможно, до горьких слез в полном одиночестве и не дошло бы. Он смотрит на ее маленькую фигурку посреди большого номера, и доселе неведомые чувства затапливают с головой, покалывают на кончиках пальцев. Что им движет и почему он так поступил, Зейн так и не понимает. Но, желая разделить с ней ее боль, медленно подходит и опускается на мягкий ковер на позволительном расстоянии от Ясмин. Не зная, куда деть длинные ноги, немного поджимает их к себе; спиной упирается к изножью кровати. Так и сидят. Ясмин недоверчиво прислушивается к тишине, окутавшей комнату. Слышит за спиной ровное спокойное дыхание. Ощущает его присутствие, чувствует запах его духов. Значит, не показалось. Зейн действительно рядом с ней. От этой мысли моментально защипало в глазах. Кажется, она еще сильнее сжимается, бесшумно плачет, ощущая себя бесконечно слабой. Он — последний, перед кем она бы хотела показать свою такую уродливую слабость. Ей всегда хочется ему показать, что она сильная, смелая и все может преодолеть, а свою снисходительность и покровительство он может оставить при себе. А сейчас все ее представление рухнуло, как карточный домик, и он видит все это. Давит всхлипы, лишь плечи подрагивают, не хватает дыхания. Всеми силами пытается не выдавать себя, упрямится, пусть и догадывается — в такой тишине слышен каждый шорох. — Все в порядке, Ясмин. Я все понимаю, — мягко говорит спустя некоторое время. — Что вы понимаете? — сквозь слезы бурчит. — Что вам тяжело. — Это не из-за этого, — снова с трудом разборчиво бурчит. Сказала, лишь бы не оставить без ответа его реплику. Опровергнуть его правильные слова, не дать праздновать свою очередную победу. Зейн на это лишь устало прикрывает глаза, глубоко вздохнув. — Это нормально, Ясмин, когда становится тяжело. Не стоит меня смущаться. Он говорит спокойно, размеренно, и Ясмин заслушивается его голосом, таким глубоким, обволакивающим. Будто бы он поманил ее к себе, пообещал раны бережно заживить. Кажется, все нутро тянется к нему, как бы разум ни кричал, что делать этого не нужно. — Вспомните то, какой путь вы уже прошли и сколько было сделано. Не обесценивайте свой труд. Пусть станет вам утешением. Его присутствие, его тихий бархатный голос ослабляют бдительность Ясмин. Она отчаянно хочет раскрыть ему свое сердце, показать, где болит, и почему-то особенно сильно хочет, чтобы именно он ей подарил свое тепло. Не может молчать; слова, словно ком в горле, делают больно. — Я ничего такого не сделала. Не помогла ни отцу, ни своему городу, так еще и остальным доставляю неудобства. Излишняя требовательность, мешающая девушке посмотреть на ситуацию со стороны. Так знакомое для Зейна чрезмерное упрямство — он словно в ней видит молодого себя. Слегла усмехается этим мыслям, покачивает головой. — Ну да. Вы просто были похищены мятежником, после едва выбрались из пустыни, вас чуть не застал Идрис Салех, вы внезапно уехали в другую страну далеко от отца, еще и решили устроиться на работу и перешли на совершенно новый уклад жизни. А так вы правы — ничего такого. То, как спокойно Зейн сказал это, — так, будто будничным тоном зачитал статью в газете, заставило Ясмин рассмеяться. Сначала бесшумно, еле сдерживая смех, но потом сдалась; звонкий заливистый смех в истеричной манере нарушил осязаемую тишину в комнате. Смеется, проматывая в голове все, что с ней произошло, и понимает, что все это случилось за какие-то пару недель. А до того момента она была просто девочкой, юной девушкой под защитой отца и опекой Зулейки. Зейн, не ожидавший такой реакции на свои слова, сидит за спиной девушки и сдерживает довольную улыбку. Поняла, наконец, какой тяжелый путь проделала. Замечает, что напряженное тело постепенно расслабляется, плечи опускаются, а сама она глубоко вздыхает — так, будто избавилась от тяжести на сердце. — Ни к чему стыдиться своей слабости. Все нормально. Девушка медленно выпрямляется и вытягивает затекшие ноги; густые кудрявые волосы прячут ее лицо. Она опустила голову, почему-то чувствуя себя будто бы обнаженной перед мужчиной, что наблюдал за ней выворачивающим душу взглядом. Лить слезы она позволяла только перед женщиной, заменившей ей мать; и то, становясь старше, она училась справляться с этим сама. Перед отцом слезы были заведомым проигрышем, потому и думать о таком не смела. А сейчас, сидя на полу, вся красная, зареванная и разбитая, она все еще не могла осознать, что рядом с ней, действительно сидя на небольшом расстоянии от нее, находится Зейн. Ей приятно, что мужчина озвучил такие мысли вслух. Видит, что, может, внешне и все хорошо, она в порядке, улыбается, смеется и, кажется, полностью влилась в новый ритм жизни, но внутри нее сидит маленькая девочка, которая от напряжения и тревоги забилась в угол и трясется от страха. — Спасибо, — вдруг говорит Ясмин. — За что? — тихо спрашивает. — За то, что все понимаете. Они так и сидят, даже не смотря друг на друга. Чем больше она думает о том, что рядом с ней сидит этот мужчина, который не ушел, оставив ее одну в таком состоянии, так еще и разделил с ней ее слабость, тем сильнее щиплет в глазах. Снова. В это же время Зейн прислушивался к себе, к тому, как сердце окутывают ранее совершенно незнакомые ему чувства; то, насколько правильно он ощущает себя в такой фривольности — сидеть на полу, находиться в одной комнате с дочерью своего друга, стать свидетелем ее обнаженной души, которая горела синим пламенем от печали и тревоги. Почему-то ему было спокойно. Думать о чем-то ему больше не хотелось. Лишь насладиться моментом, когда свои мысли можно было растворить в спокойной тишине. — Когда я был в вашем возрасте, у меня не было такой возможности, — вдруг тихо произносит. — Какой? — несмело поворачивает к нему голову, так, чтобы не было видно лица. — Разделить с кем-то свои тревоги. Снова наступает тишина. — Оказывается, это очень ценно — иметь такую возможность. Зейн, не желая смущать девушку, которая явно переживала из-за своего внешнего вида, не поворачивался к ней, но чувствовал, как она смотрела на него, изучала. — Вы абсолютно правы. Важна рука, что позволит тебе подняться. Она замечает тень печали, что легла тенью на его лицо. По-прежнему спокойный и невозмутимый, он смотрел отрешенным взглядом куда-то в стену, кажется, полностью погруженный в свои мысли; невозможно было понять, о чем он думает. Ясмин, чьи глаза вновь наполнились слезами, давила в себе всхлипы. Отчего-то нещадно заныло сердце, понимая, что, значит, в свое время Зейну никто не помог так, как он помог сейчас ей. До того, как он пришел к ней, Ясмин, горько плача, чувствовала себя самым одиноким человеком на земле. В целом мире ощущала себя брошенной, никому не нужной, неприкаянной, словно листочек, гонимый ветром. Но пришел Зейн и вернул ей почву под ногами. Одним присутствием вокруг нее тьму рассеял, показал, что вокруг много света; она не потеряется в этом мраке и может спокойно продолжить свой путь. Ясмин от переизбытка чувств сама не своя, ее бросает из одного угла в другой, и эмоции в виде слез появляются, пока она их отчаянно в себе удержать пытается. Снова начинает плакать — громкий всхлип особенно болезнен в тишине комнаты. Сердце мужчины нещадно заныло. — Позвольте мне. Говорит, а сам голос разума заглушает, отбрасывает куда подальше, потому что выстоять перед таким не в силах. Девушка совсем не понимает, что именно она должна позволить, но даже не спрашивает. Доверяется. Заплаканная, с красными глазами и шмыгающим носом, замешкавшись на пару мгновений, несколько раз кивает. Она чувствует сначала несмелые, аккуратные объятия, что тут же согрели, как от сильного мороза. Эти объятия становятся постепенно становятся крепче, бережнее, он начинает гладить Ясмин по волосам так нежно и осторожно, будто бы побаиваясь, что она не выдерживает, не осознает, как горькие слезы орошают лицо, не останавливаются. Она зарывается лицом в его плечо, глубоко вдыхает этот ни с чем не сравнимый запах. Ей не справиться с этим, ее чувства, как птица в клетке, мечутся, и она, глухо плача, снимает с себя кандалы и поддается. Крепко обнимает его в ответ, осознавая, как сам мужчина, почувствовав ее ответные объятия, кажется, еще ближе прижимает к себе, будто бы самое сокровенное. Ясмин прижимается щекой к его шее, ощущает, как колется щетина, но не обращает внимания. Зейн ласково гладит ее по голове, пропускает сквозь пальцы ее нежные, как шелк, волосы, пытается выдержать натиск противоречивых чувств, разрывающих ему голову. Какая фривольность, какое безрассудство — поддаться ему, взрослому осознанному мужчине, своим желаниям и обнимать ее так, как никому, кроме отца или мужа, больше нельзя. Но она прижимается к нему, и она же дарит ему свое тепло. Зейн понимает, что в этот момент по-другому и не получилось бы — просто смотреть на расстоянии за ее бессилием, которое, он уверен, лишь временно, он бы не смог. Здесь ни к чему слова, ни к чему успокаивающие речи — лишь человеческие тепло и забота. Зейн прячет свое отчего-то слегка смущенное лицо в ее волосах, вдыхает аромат ее волос. Он знает, что на сегодня уже лишился своего сна — в очередной раз, и причина — она, что будет не раз ругать себя за столь опрометчивый поступок, но есть что-то вне его контроля, что желает быть ближе к этой безрассудной девчонке, видеть ее в поле своего зрения, контактировать с ней, — это что-то вроде потребности, пусть и такой неправильной, такой запретной. Ясмин не знает, сколько они так сидят; замечает, что ее слезы оставили свои следы на его белоснежной рубашке, чувствует, что затекли руки — до того она сидела неподвижно, не желая выпускать мужчину из своих объятий. — Больше не закрывайтесь, когда вам плохо, — шепчет ей на ухо, так, чтобы только сердцу было слышно. — Вы можете все рассказать мне. Я пойму. Они разорвали объятия, и теперь Зейн смотрит прямо на нее. Видит ее глаза, опухшие от слез, красное лицо, ее уязвимость. Она опускает голову, чтобы он не видел ее такой, но мужчина, здравый смысл которого вернулся, бесшумно возвращается на свое место. Девушка сначала робко поглядывала, не зная, куда себя деть — отвернуться не могла, ее будто что-то держало на месте; мужчина смотрел прямо на нее, глаз не сводил, терпеливо ждал ее ответного взгляда, и ей пришлось взглянуть на него. Взгляд Зейна был наполнен безграничной нежностью и теплом, в нем не было ни капли насмешки или неприязни от увиденного, пусть и лицо оставалось непоколебимым, невозмутимым, но он согревал ее одним взглядом; она чувствовала себя в безопасности. — Вы из-за этого пришли? — робко спрашивает она. — Из-за чего? — не понимает. — За то, что мы договаривались выпить кофе, а я не спустилась к вам. Зейн, пока она вновь прячет глаза, успевает вовремя сдержать глупую улыбку, едва не разрушавшую его имидж. Он вскидывает брови, смотря на ее смущение, и покачивает головой. Ничего она не понимает. Ну что за безрассудная девушка. — Да. Это меня расстроило. — Я угощу вас, — поднимает голову, смотрит на него заплаканными глазами, но при этом застенчиво улыбается. — Не нужно. Угощу вас я, — говорит уверенно, а в душе радуется. — Но ведь… — Не спорьте. Сказав это, Зейн поднимается с пола, протягивает ей свою широкую ладонь, слегка наклонившись. Снова эта фирменная ухмылка, взгляд, полный превосходства и уверенности. Чувство безопасности и защищенности, которые Ясмин ощущает всегда, стоит ему оказаться рядом. Девушка поджимает застенчиво губы, несмело, тысячу раз смущаясь, не зная, что легкий румянец на щеках выдает ее, протягивает свою ладонь, аккуратно кладет в его. С его помощью она поднимается и вновь чувствует почву под ногами. Зейн, увидев привычный блеск в ее красивых глазах, чувствует, как, наконец, успокаивается сердце. Тем временем дона Лукреция стоит за стойкой, протирает стаканы и усиленно сдерживает широкую улыбку, поглядывая на столик, где стоит давно остывший кофе.