Василий (рассказ к Цикорию)

На высушенных бежевых стеблях мальвы, усаженных кубышками семян, проросли и распустились полуподвядшие и дырявые кремово-розовые цветы; один раскрылся наполовину, а второй напоминал ещё винт старой железной мясорубки: сочные лепестки начали расплетаться крест-накрест. Залаяла собака и запахло костром, на жёсткий забор кустов взлетели пушистые коричневые воробьи и закачались, мотая ветви своими тяжёлыми тёплыми птичьими телами. Густое масляное солнце конца августа запуталось в волосах Алины, упавших к самой земле тёмным оранжевым водопадом, когда она склонилась к кустам. В садике за её спиной медленно чесал асфальт скучающий молодой дворник, шваркая разнопрутневой метлой по пыльным серым трещинам. С шуршащими пакетами медленно проходила женщина из ТЦ Куба, печатая каждый шаг в полосатых сабо морщинистыми загорелыми ногами. Алина протянула руку, схватила монетку и выпрямилась; серо-медная поверхность выдавленной пятёрки выпячивалась на диске, сверкала, как новая. Но она была не новой. Это была чья-то печать. Алина положила пятёрку в карман и быстро пошла к улице Курчатова, поглаживая монетку кончиками пальцев. Печать была холодной; кому потребовалось запечатывать пространство для заклинания, а потом бросать печать посреди людного места так надолго? Если только заклинание пошло не так. Это был район полупрозрачных прямоугольников; Алина просмотрела прямоугольник области слева, а потом справа. Слева был пустырь — сложная и комплексная область с колышащимся по поверхности голодным одиноким туманом и областями тёмного мира, бьющими через реальность, как родники. Кажется, его называли пустырём песка и ветра, у многих были на нём инциденты, но Алина не заходила в этот район, ей не нравилась его энергетика, она казалась безвкусной и пыльной, с привкусом бетонной крошки и металла на языке. Хотя от пустыря веяло многовкусием, многотравием — это была красивая волчья песня серо-сиреневых сумерек, пронзительного и полубезумного единения с дикостью, ока бури. Монетка чуть потеплела; Алина прошла вдоль светлой пятиэтажки, усаженной яблоней и внезапно раскинувшейся белой акацией — и свернула во дворы. Здесь что-то было, и Алина снова замерла, прислушиваясь к ощущениям — она была нативной ведьмой, и для неё слушать отголоски эмоций и образов в своей голове было привычным делом. Чуть дальше. У дома, стоявшего прямо напротив такого же белого кирпичного уродца, доцветал шиповник, роняя последние лепестки в угасающее солнце. Здесь был карман реальности. Алина нащупала его шнуровку, потянула на себя и шагнула вперёд. Боль, бесконечное количество боли, пульсирующее в висках, крики, несколько одновременно из одного и того же сознания, разбивающиеся, дробящиеся в миллиарде отражений, вспышки воспоминаний распадающегося разума, острый запах слёз и разрубленных стеблей мелиссы, слегка лимонных, на которые её собственная лесная фиалка откликнулась стоном сочувствия и потянулась соединить их обратно — Алина позволила это, вскинув руки и направив силу на восстановление чьего-то растения сердца. Больше она всё равно ничего не видела, это был один из слепых карманов, и ориентироваться она могла только на запах мелиссы. Стебель за стеблем, она восстанавливала связи, сочетала сухожилия, сплавляла тонкие зелёные струи внутренних соков, прикрепляла почти слитые в кашу нежные листья — листья последнее, главное — корни не повреждены. Крики стали слабее, а потом начали затихать. Неизвестный затаился, приходя в сознание и генерируя силы. Алина чувствовала его, сильный и статный организм, мягкое тёмное сознание, почти бархатное, звёздное. Он потянул за монетку, горящую теперь в её кармане, и она протянула ему монетку. В момент, когда их руки соприкоснулись, он вытащил их из кармана и запаял его единым движением пальца. Они стояли в низине, на заливном лугу, среди высокой поседевшей травы. Темноволосый юноша покачнулся и со стоном рухнул на колени; Алина, не раздумывая, встала на колени перед ним и взяла его за руки, передавая ему силы. Его руки были почти ледяными, перерасход энергии был критичным. А его тёмные кудри — нежными, мягкими. Он постарался что-то сказать, но она шикнула на него. — Молчи. Сейчас я восстановлю тебя, а потом дам сладкий кофе. Только после этого начинай говорить. Он кивнул почти незаметно и склонил голову. От лица медленно уходила смертельная бледность, а тёмные глаза начали фокусироваться. Ресницы у него тоже были мягкие, как волосы — чёрные и пушистые, и одежда мягкая — фланелевая рубашка, серая майка, тёмно-бархатные джинсы. Кажется, он был даже младше Алины, скорее всего, лет семнадцать, года два разницы. На запястье болтался какой-то браслет, его металлическая часть прохладно задевала её пальцы. Когда пальцы в её руках перестали дрожать, она вытащила из рюкзака термос с кофе, открутила крышку и передала парню. Тот пил, захлёбываясь, с трудом удерживая термос в руках — и Алина положила пальцы поверх его пальцев. Он был ей приятен, и он легко входил в её поле, почти незаметно, чего не было никогда. Может, из-за того, насколько он был ослаблен. — Теперь говори. — Я не волшебник. Алина удивлённо посмотрела на него. — Ты только что вытащил нас из кармана реальности. — Я лекарь, — сказал он. — Точнее я был им. А потом меня полгода назад взяли учить ведьмачеству. Алина посмотрела на него и протянула ему рюкзак. — Положи под голову и ложись. Парень не стал спорить; просто лёг в траву, примяв её рюкзак своими тёмными локонами. Алина легла ему на грудь, положив ладонь на его сердце. Оно билось всё спокойнее — земля давала ему силы теперь, когда механизм иммунитета его внутреннего растения был восстановлен. Вокруг кружили насекомые и медленно покачивались седые колосья. — Как ты меня нашла? — Нашла твою монетку и стала искать не закрывшего заклинание, — ответила Алина. — В этом городе всегда закрывают заклинания, здесь непрочный фон. — Что это значит? — спросил юноша. — Много родников магии. Она просто просачивается, притягиваясь к незакрытым заклинаниям, образует что-то вроде торнадо. Иногда начинает прорастать в соседние здания, пространства, менять их. Это опасно — вся низина проросла магией. Поэтому ты так легко здесь восстанавливаешься. — Ммм, — сказал юноша и прикрыл глаза. В него из земли медленно потёк поток густой, как варенье из грецких орехов, проточной силы, заполняя его магией с торфяным вкусом, сладкой пыльцой и шелестом сухих стеблей. Алина тоже прикрыла глаза, но тут же открыла их: по её ноге скользнуло что-то влажное и ледяное, перебирая маленькими лапами. Это был тритон. Он посмотрел на неё и пополз выше. Потом ещё один и ещё — тритоны облепляли её, охлаждая, обвивая — а потом вдруг бросились в разные стороны, как пиявки с ножками. — Ты ошибся в заклинании? — спросила Алина. Грудь его поднималась и опускалась медленно и уже почти спокойно. — Нет, — ответил юноша. — Меня запаяли. — Чужая сила? — Мой учитель. Алина поднялась и посмотрела на него изумлённо. Юноша сел и отряхнулся; он приходил в себя невероятно быстро. — Василий. — Алина. Он встал — чуть покачнулся, но встал на ноги достаточно твёрдо. Алина всё ещё смотрела на него вопросительно, но не спрашивала: захочет — сам расскажет. У ведьм не принято было задавать лишние вопросы, а она и так задала слишком много. Пролетели три утки, тяжело бряцая в воздухе крыльями, неуклюжие, как перьевые груши. Одна из них крякнула устало и ненастояще, а в болоте забулькали в ответ лягушки. — Какой сегодня день? — встрепенулся Василий. — Среда. Он изменился в лице. — Мне нужно сказать бабушке и деду, что я жив. Меня не было с воскресенья, — он вопросительно посмотрел на неё. — Мне же уже можно ходить? — Да, — ответила она, бегло осмотрев его внутренним зрением. — Тебе нужно несколько часов не спать, даже если будет очень хотеться. Примерно часа четыре, потом без проблем. — Спасибо, — сказал Василий. — Я… Сам не местный, ты не подскажешь, как отсюда дойти до улицы Тольятти? — Какой? — спросила Алина. — Нет, погоди, покажи визуалом… А, Харитона. Да, давай я тебя провожу. — Бабушка называет её Тольятти, — смущённо пробормотал Василий. — Пойдём, — сказала Алина и взяла его за руку рефлекторно. Он не убрал руку. Только мягко сжал её пальцы в своих.