А кто сказал, что все закончилось?

Йокогама. Капелла. Недалеко от кладбища. Худощавый темноволосый мужчина уже какое-то время промокал под дождем. Перед его глазами были невзрачные ворота бордового оттенка с ручками в форме колец. Пальцы то касались их, то одергивались. Звук, издаваемый стихающим железом давил на уши. Наконец, переступив через себя, Лидер крыс все же пробрался внутрь. Помещение наполнял мрак. Лишь тусклый свет солнца, закутанного тучами, изредка проскальзывал сквозь пыльные витражи. — Как дома, — чуть заметно просиял Фёдор. Сняв свой головной убор, он беззвучно отметил: промок, до нитки. Чей-то еле слышный всхлип пронесся эхом по залу. Повернувшись к источнику шума он увидел знакомые фигуры в траурных одеждах. Горе витало в воздухе. Подойдя к процессии, Достоевский кивнул про себя: — Да, все верно. Осаму. Его взгляд приковался к бездыханному телу своего недруга. Лицо было бледным, под стать мрамору, а на шее виднелись швы и ещё свежие следы от веревок. Грудь невыносимо сдавило. Фёдор протянул свою тонкую светлую руку к безжизненному лицу. Взгляды присутствующих тут же обратились к нему, но тому было все равно. Нехотя принимая действительность, Достоевский отступил от гроба и присоединился к прощальному обряду. Ближе к полудню дождь прекратился. Закончив отпевание покойника, священник и группа присутствующих направились к выходу. Гроб с телом Дазая несли несколько человек. Изголовье держали два молодых человека: что был по левую сторону, плача прильнув к дереву — с серебристыми прядями, по правую сторону, костяшки пальцев были напряжены, словно боясь не ощутить груза, въелись в кору ящика — с короткими темными прядями и мертвенным, нечитаемым взглядом. Изножье же замыкали двое зрелых фигур с пепельной и темной макушками. Через некоторое время стали размыто показываться изгороди Сада покоя. Воздух становился все более тяжёлым. Запах сырости после дождя и несчётное количество памятников создавали ощущение тупика. Во время погребения Фёдор наблюдал за вспыльчивым рыжеволосым парнем. Его визги вызывали головную боль. Столько нецензурной брани… — Чертов ублюдок, да как ты мог?! Серо голубые глаза полыхали от нестихаемой злости. Дама с карминовыми волосами подошла к кричащему во весь голос юноше, пытаясь утешить, отводя того от гроба, похлопывая по спине. Что говорить? Это не было действенно. Закинув одинокую каллу на уже покоившийся в погребной яме гроб, Достоевский отошёл в сторону и больше не проронил ни слова. Когда все закончилось, все начали расходиться. Последовав примеру, мужчина тоже поспешил удалиться. Федор шагал медленно, ни одной его мысли не находилось какого-либо логического заключения. Вот же оно! Главный и дотошный противник мертв. Фёдор победил. Нет нужды беспокоиться. Какое облегчение! Однако, едва мужчина покинул пределы кладбища, его голову будто прошиб тяжеленный удар молота, а виски прожгло тавром. Он вдруг осознал… осознал, что Осаму Дазай — заклятый, притворный и ненавистный, единственный, кто понимает его…мертв. Внешне Фёдора не могло выдать ничего, но внутри была целая буря: растерянность, волнение, непринятие… Нет. Нет! Этого просто не может быть! НЕТ! НЕВОЗМОЖНО! Сорвавшиеся с места ноги сами понесли его обратно к нужному надгробию. Глаза хаотично метались в стороны, ища предмет для раскопки земли, но, не найдя нужного, мужчина обессилено упал на твердую поверхность. Сейчас терпение было не той чертой, что помогла бы ему. Лишенный всякого понимания, словно умалишённый, Достоевский припал к земле, начав шкрябать ее голыми руками. Он бредил, правда бредил. С его губ то и дело слетало нечленораздельное подобие слов. — Это невозможно… ты не можешь уйти, нет! Ты. Не. Можешь. Уйти. Не сейчас! Пальцы были разодраны до крови, но Фёдору не было жаль. Адреналин бил в голову, боли совсем не было. Ничего вокруг не имело значения. — Да! — возликовал мужчина. Усилия были не напрасны. Наконец показался желанный краешек гроба, а затем и целый ящик. Не церемонясь, он откинул верхнюю гробовую доску в сторону и замер в немом изумлении вновь: каштановые пряди, тонкие запястья, синеватые губы… Это было маняще желанно. Дотронувшись до щеки шатена он с паузами произнес: — холодный… прекрасный… — лобзая своими губами его собственные, закончил Достоевский. Лоб. Глаза. Руки. От каждого прикосновения губ отдавало нещадящим напором. Устало выдохнув, мужчина небрежно отпрянул. На его лице проступила ухмылка, и он хрипло произнес: — Вставай.