47. Отсутствие
30 марта 2025 г., 22:24
Собственные шаги всегда кажутся далекими, ненастоящими. Глухой стук будто чужих каблуков об асфальт отсчитывает время. Этот звук — как эхо реальности под плотным покрывалом воды.
Сколько секунд прошло с тех пор, как Се Лянь вышел из машины и зашел в здание? Он старается угадать: примерно тридцать. Или сто? Подняться на этаж выше — еще десять… или две? Выйти в зал, поприветствовать всех, улыбнуться… Тут Се Лянь сбивается и бросает игру со своим неадекватным восприятием времени, — в любом случае ему не победить.
Фансайн длится долго. Бесконечно долго. Се Ляня предупреждали: на фаната — по минуте, но сейчас ему кажется, что он тратит на каждого по несколько часов. Он улыбается, кивает, улыбается и снова кивает, как игрушка на лобовом стекле. Подписывает маркером постеры. Делает комплименты: «ты милая», «у тебя классная футболка», «научишь так же рисовать?». И медленно сходит с ума.
Разве он не разговаривал с этой девушкой буквально пару-тройку лиц назад? Или это была другая? Та, которая говорила про свою собаку… или та была с розовыми прядями? Может, это один и тот же человек? Почему же их так много…
Прежде Се Лянь удавил бы себя за подобные мысли. Ведь каждый из этих людей приходит к нему с искренними чувствами. Они ждут его месяцами, копят деньги на билеты, стоят в очередях под дождем и солнцем. Они поддерживают его… Его, вечно юного, вечно улыбающегося, всегда идеального.
Это благоговение во взгляде легко принимать, лишь когда ты такой, как о тебе думают, или когда ты достаточно глуп, чтобы верить в свою исключительность. Се Лянь же за последние годы слегка поумнел.
У него снова что-то болит. Девушка перед ним бурно его благодарит и отходит в сторону, а он ловит момент, чтобы с трудом прислушаться к своему телу. Что именно болит? Затылок. Голову простреливает тупая настойчивая боль, будто кто-то пытается вбить гвоздь прямо в череп.
По дороге на встречу звонил Му Цин, чтобы раздать указания, и по традиции не упустил случая застращать. Сказал, что если Се Лянь будет наклоняться через стол так же низко, как в прошлый раз, кто-нибудь точно вцепится ему в волосы и выдернет клок, или полезет целовать и заразит какой-нибудь дрянью, или выцарапает глаза, и охрана не сможет подоспеть на помощь…
Неужели это будет хуже нестерпимой головной боли?
Слова Му Цина проносятся в сознании искаженной пленочной записью, которую поставили на ускорение. Се Лянь, вопреки предупреждениям и будто под действием неведомой силы, наклоняется ближе к очередной поклоннице, чтобы расслышать ее тихий голос. Та что-то с трепетом говорит о том, как его песни помогли ей пережить… что-то там. Признания тонут в гомоне толпы, но Се Лянь кивает, улыбаясь и не задавая уточняющих вопросов.
Вдруг он чувствует, как его дергают за рукав. От неожиданности он вздрагивает. Девушка перед ним краснеет до корней волос и торопливо извиняется: «Простите! Я просто… просто хотела поблагодарить вас!». Ее голос колеблется от смущения. Се Лянь мягко улыбается, аккуратно отводя ее руку от себя плавным и спокойным движением.
Охранник, угрожающе сделавший шаг вперед, становится на место. Се Лянь подает ему жест: все в порядке, все под контролем.
«Спасибо вам за поддержку», — отвечает он поклоннице привычной фразой, которая слетает с губ автоматически, вместе с улыбкой, скрывающей гримасу боли.
Шум вокруг становится громче, наваливается тяжелой волной и заставляет желать оказаться как можно дальше отсюда. Если бы это было возможно.
Как бы хитро время не пыталось запутать и обмануть Се Ляня, он знает — фансайн далек от завершения.
***
Не включая свет при входе, Се Лянь первым делом тянется к тумбе, где лежит фитнес-браслет, и надевает тот на запястье, даже не задумываясь, что делает. Когда-то это вызывало у него бессильное внутреннее сопротивление. А теперь — просто привычка. Никакого раздражения, никакой борьбы. Он небрежно скидывает кожаные туфли. Пройдя пару метров, избавляется от пиджака — тот остается бесформенной кучей лежать на полу. Следом летят ремень и джинсы. Кто первым посетит утром, тот при желании и наведет порядок. Скорее всего, это будет Му Цин. Его раздражает убирать за Се Лянем. Каждый раз он ворчит: «я тебе не горничная», но потом методично раскладывает вещи по местам. Или же придет Фэн Синь. Тот обычно не тратит время на упреки — убирается в тишине. В общем-то, не имеет значения, что будет утром. Если не придет никто, а одежда останется валяться на полу, Се Лянь не расстроится. Он не заметит. А если вдруг ему устроят разнос за то, что он опять «превращает квартиру в свинарник», он не заметит особенно. Для Се Ляня нет ни свинарника, ни квартиры. Большую часть времени он не ощущает подлинной связи ни с вещами, которые его окружают, ни с местом, где находится. Едва ли не полное отсутствие в человеческой системе координат. Пробравшись в спальню и избавившись напоследок от рубашки, носков и трусов тем же пренебрежительным образом, он валится на смятую кровать. Против всех правил — не умывшись и не почистив зубы. Тот, кто придет утром, разберется и с этим, не забыв, конечно, как следует отчитать. Что ж… Се Ляню все равно. Нестерпимо противно быть голым, равно как и одетым. Он кутается в одеяло с головой, пытаясь спрятаться от всего на свете. В полной темноте он не видит рук, перепачканных маркером. Накатывает странное, знакомое состояние, как будто тело теряет форму, распадается на части и растворяется в пустоте. Становится чуть легче. Шторы в комнате всегда задернуты, а за ними опущены блэк-аут жалюзи. Свет здесь — редкий гость. Да и зачем? За окном ничего привлекающего взгляд: только смог, собирающийся в огромные серые клочья на уровне тридцатого этажа, и серый недосягаемый город, по которому не определить, что сейчас поздняя весна. Се Лянь зажмуривается, пытаясь сделать плотную темноту гуще, словно ему недостаточно темно. А возможно, это путаница ощущений, и ему на самом деле слишком громко. Дневной шум не отпускает, да и небоскребы не умеют быть тихими. Здесь всегда гудят коммуникации: трубы, вентиляция, лифты. Этот звуковой фон пронизывает все вокруг, как будто где-то живет назойливый рой насекомых: м-м-м… з-з-з… Невидимый, но вездесущий — он заполняет пространство до краев. Се Лянь ворочается, но безуспешно. Ему мешает абсолютно все, в том числе шорох ткани и собственное дыхание. Хотя есть одно слабое утешение: после таблетки перестала болеть голова. Если бы так же могло перестать болеть… все остальное. Перед сном, в моменты одиночества Се Ляню хочется одной вещи: чтобы пришел кто-то, кто его остановит. Безликий и невозмутимый. Не человек, скорее дух или тень. Этот кто-то стиснет его собой, как смирительной рубашкой, и будет держать в неподвижности, пока… Нет, всегда. Вечность. Се Лянь был бы не против, чтобы смятение в нем усмиряли вечность. Вжимали в холодную постель, пока воздуха не станет катастрофически мало, сознание не начнет покидать и спасительное забытье не поглотит весь мир. И все затихнет. Иногда кажется, что этот кто-то уже совсем близко, уже стоит за дверью. Вот-вот войдет, и все кончится. Но никто не заходит, а дышать, к сожалению, необходимо. Поэтому из-под одеяла приходится высунуть нос. В коридоре издает жалобное пиликанье телефон. Се Лянь игнорирует звонок. Браслет на запястье уже связывает его с внешним миром настолько, насколько нужно — Му Цин буквально держит руку на пульсе. Как же странно… Мысли безвольной субстанцией перетекают в старый сосуд, в котором не один раз бывали прежде. Они текут медленно, вязко, как смола, и оседают внутри, там, где давно нет места для чего-то нового и светлого. Се Лянь отстраненно наблюдает за этим процессом с самого дальнего кресла в своем личном темном кинозале. Что за дикое существование он ведет? Замкнутое, застывшее, управляемое извне. Обременительное для всех, кто рядом, и для него. Почему он такой? И какова жизнь нормальных людей? Где он оступился, раз перестал быть к ним причастным? И главное — был ли он когда-нибудь одним из них? Этот вопрос тянет за собой бесполезные обрывки воспоминаний. Те слишком размыты, чтобы сложиться в цельную картину. Лица, голоса, вспышки. Был ли он где-то там, в прошлом, или просто выдумал себя прежнего, чтобы зацепиться за что-то осязаемое? Ох… Сейчас — не все ли равно? Электронные часы на прикроватной тумбе показывают половину двенадцатого ночи. Слишком поздно. Спать осталось меньше пяти часов. Возможно, сегодня не получится уснуть. Возможно, сон окажется настолько тяжелым и тоскливым, что пробуждение вызовет приступ страха и тошноты. Всякое возможно. Но одно случится совершенно точно — завтра Се Ляню придется открыть глаза и встретить новый день. И если бы кого-то волновало, Се Лянь бы искренне ответил, что совсем этого не хочет.
