Принц нации

Пальцы чуть сильнее сжимают телефон. В теле покалывает усталость, особенно в ногах, но Хуа Чэн привычно отмахивается от этого ощущения. «Ты в общежитии? Все хорошо? Поел?» — сыплет докучливыми вопросами человек-задача. Пожалуй, настала пора смиряться с повышенным контролем своего местоположения, состояния и аппетита. Не стоит мешать Инь Юю выполнять работу ассистента. Каким бы суровым псом-одиночкой, не знающим опеки ни чужих, ни близких, Хуа Чэн ни был, но вот строптивым подопечным, усложняющим жизнь и так наверняка занятого человека, он становиться точно не желает. Поэтому послушно и ровно докладывает: — Я еду туда. Все в порядке. И я ел. Взгляд невольно падает на пакеты с едой, составленные в ряд на сиденье. Се Лянь, конечно же, настоял, чтобы он их забрал. — Если голоден, поешь сейчас последний раз, но не позже, чтобы не было отеков, — наставляет Инь Юй. — Утром обязательно помой волосы и высуши их феном с термозащитой. Хуа Чэн задумывается, в том числе о том, где ему взять термозащиту, но человек-задача, как всегда, впереди: — Я отправил тебе посылку со всем необходимым, заберешь ее у охранника на первом этаже. Завтра приеду за тобой в восемь тридцать, будь готов. — Окей, буду… — тут Хуа Чэн спохватывается, припомнив важную мысль, до которой дошел перед самым звонком. — Погоди… Мы можем до начала работы заехать в одно место? Это ненадолго. — Куда? Он называет адрес вечерней школы. По большому счету, не такая уж она и вечерняя и открыта весь день, чтобы работающие люди могли посещать занятия. Повисает небольшая пауза — на том конце что-то прикидывают, стучат клавиши ноутбука. — Давай так. Я заеду за тобой в семь сорок пять, чтобы мы точно не опоздали на площадку. Хуа Чэн удивленно приподнимает брови. Человек-задача действительно готов подстроиться под него? Не вызнавая все детали? Признаться, он не думал, что все будет настолько легко… — Спасибо! — облегчение в голосе слышится совсем уж явно. Инь Юй шелестит страницами, кажется, исписанного блокнота, а когда отвечает, из его тона пропадают механические ноты, с которыми он озвучивал инструкции. Голос становится более естественным. — До завтра, Хуа Чэн. Выспись как следует. За окном центр города живет своей жизнью: шумный, освещенный, бесконечно далекий. Такси почти на месте, поэтому Хуа Чэн сгребает пакеты, заранее закидывая рюкзак на плечо, и машинально берется за ручку заблокированной дверцы. В самом конце репетиции, когда он — собранный, переобутый обратно в свои кроссовки и так же держащийся за дверь, которой при первом появлении получил по лбу — стоял на пороге классной комнаты, Се Лянь сказал, что всю информацию по предстоящему концерту отправит завтра. С вежливостью выразил надежду, что Хуа Чэн найдет возможность и придет посмотреть выступление. И Хуа Чэн — как иначе — клятвенно пообещал, что придет. Из-за выбитых пробок не было света, а с фонариком телефона нельзя было четко рассмотреть выражение на чужом лице. Но Хуа Чэн ощущал: что-то в Се Ляне изменилось. Когда стало темно, когда они упали, когда прекратили беспрестанно двигаться, а на теле начал остывать холодный липкий пот, — произошла неуловимая перемена. Она лишь усугубилась, как только пришло время расставаться. Се Лянь чувствовал… раздражение? Хуа Чэн, несмотря на всю тяжесть комплекса неполноценности, который за восемнадцать лет пророс в нем густым лесом Цзяньфэнлин, отчего-то четко осознавал, что это раздражение направлено вовсе не на него. Оно родилось в Се Ляне самостоятельно, когда они оборвали танец, и так же самостоятельно замкнулось на себе. А неопределенная фраза «мне в моем возрасте ничего не хочется» стала кульминацией. Хуа Чэн не понял, к чему она была сказана, однако резанула она по сердцу так, будто он этим самым сердцем со всего маху наткнулся на острый угол кровати. Догадываясь, что ему откажут, он все-таки предложил вместе дождаться вездесущего Ши Цинсюаня. И Се Лянь, конечно же, не согласился. Выпроваживая, он говорил все те мягкие и заботливые слова, что и обычно: «Уже поздно», «Тебе нужно отдыхать», «Напиши, как приедешь». Но звучал при этом так неумолимо и строго, что Хуа Чэн невольно сделал шаг за порог. В самом деле, лучше бы на него накричали. Так они и разошлись. А сколько было ожиданий… Хмуро спускаясь по темной скрипучей лестнице, Хуа Чэн снова и снова прокручивал мысль о том, что, может, Се Лянь все-таки заметил, в каком перегретом состоянии был его напарник, когда они упали? Это его рассердило? Но нет… нет. Не мог он заметить, никак не мог. Хуа Чэн был в этом уверен. Он всеми силами зажимался от Се Ляня, чтобы не допустить лишних прикосновений. Но что тогда? Просто расстройство и усталость, потому что из-за отсутствия света они не смогли закончить репетицию? За две последние недели Хуа Чэн не раз видел Се Ляня «просто уставшим», и это было совсем по-другому. С другой стороны, Се Лянь — живой человек, и уставать он может по-разному. Сегодня, например, он начал злиться… И лучше бы уж злился в полную силу, не сдерживаясь, чем вот так замыкался в себе, прячась за гребанной вежливостью, которой не было видно конца. За короткое время их знакомства Хуа Чэн успел наговорить Се Ляню много слов — и глупых, и странных, и восхищенных, и даже игривых. Каждым он пытался убедить: с ним можно быть любым. Он бережно примет что угодно. И Се Лянь слушал его, кивал с самой доброй, чуть растерянной улыбкой, скрывая за всем этим непроницаемую стену. Кто для него Хуа Чэн? Малознакомый трейни, младший брат, паренек в незавидном положении, которому за упертый характер и стремление хочется порой подсобить. Возможно, он — попытка что-то доказать Му Цину и ему подобным. Но никак не тот, перед кем желаешь обнажать душу. Статус Хуа Чэна предрешен. Ему останутся лишь эти мягкие, вежливые улыбки, гладкие и отстраненные, как у музейной статуи. Хотя и у статуй порой появляются трещины. Ему довелось увидеть кое-что недоступное — на большее рассчитывать не приходится. Холодный воздух обжигает лицо, стоит Хуа Чэну вылезти из нагретого такси на улицу, шурша пакетами. Через пару секунд он снова в тепле — в пропахшем быстрорастворимым кофе холле общежития. На стойке охранника он забирает посылку от Инь Юя и поднимается к себе. Еда, которой его нагрузил Се Лянь, не помещается в мини-холодильник, скрытый за дверцей личной мини-кухни. Намучившись в тетрис, Хуа Чэн сдается и идет на общую. Там почти пусто: лишь кто-то забыл кружку с недопитым чаем у раковины. В полноформатный холодильник контейнеры встают удачно. Хуа Чэн засовывает их поглубже, пряча за чьи-то соусы и коробки с лапшой. Вернувшись в комнату, распаковывает посылку от Инь Юя. Внутри не только обещанная термозащита для волос, но и целый арсенал: пенки, кремы, маски, салфетки… Се Лянь такими же смывал с Хуа Чэна макияж. Кажется невозможным, что это было всего несколько часов назад. Хуа Чэн откладывает уходовые средства в сторону и берет смартфон, но не находит ни одного нового сообщения. Вернее, их очень много, снежный ком из непрочитанных грозится перерасти в лавину, но того самого — нет. С каких пор ему стали писать все эти люди? И что они хотят? Ну, с Сян Цзяном все ясно… А остальные? Устройство — прежде игравшее роль плеера, кошелька и хранилища фотографий Се Ляня под паролем — без каких-либо прелюдий стало реальным средством связи. Однако Хуа Чэн не готов ее устанавливать. По крайней мере, не с этой буйной толпой. Се Лянь — другое дело. Надо бы отписаться, что благополучно добрался, поинтересоваться, как доехал он сам. Можно было бы завязать непринужденный разговор об уходе за лицом, ведь Се Лянь обещал с этим помочь. Но после их принужденно-любезного расставания нет ничего глупее, чем заводить беседу на такие пустяковые темы. Хуа Чэн устало откидывается на твердую, но комфортную кровать, переворачивается на бок и открывает в телефоне нужный диалог. SanLang321: Гэгэ, я приехал. Надеюсь, ты тоже дома. Закончить на этом? Да сейчас. Хуа Чэн и так весь вечер призывал себя к порядку. Пусть Се Лянь получит целую серию сообщений, пусть его телефон завибрирует — раз за разом, заставив проверить, кто же так настойчиво его донимает… SanLang321: Спасибо, что позвал меня потанцевать. SanLang321: И спасибо за приглашение на концерт. SanLang321: Думаю, не удивлю тебя, если скажу, что очень ценю возможность проводить с тобой время. SanLang321: Учиться у тебя и узнавать о тебе. SanLang321: Теряюсь в догадках, чем все это заслужил. SanLang321: Я правда везучий поклонник *улыбающийся эмодзи* На губах нет и намека на улыбку. Хуа Чэн блокирует экран, а потом долго смотрит в черноту, ожидая и при этом опасаясь, что та вспыхнет оповещением. Но спустя минуты этого так и не происходит. Резким движением он тянется к пульту от телевизора на тумбочке и нажимает кнопку включения. В комнате слишком тихо. Настолько, что мусорный шум каналов предпочтительнее. Небольшой настенный монитор заполняет комнату ярким светом и приглушенными звуками какого-то вечернего юмористического ток-шоу. Хуа Чэн не слушает, не смотрит — просто оставляет фон и, прихватив бутылки с косметикой, решительно направляется в ванную. Принимает освежающий душ, а потом методично умывается пенками, пытаясь приноровиться к процессу. Кажется, с этих пор ему придется делать это ежедневно. Хуа Чэн никогда не жаловался на проблемы с кожей — за исключением пожелтевших синяков, которые окружающие едва ли могут игнорировать — но впереди съемки. Каждая мелочь станет заметной для камеры. Пугает ли эта перспектива? Честно — Хуа Чэну было бы совершенно плевать, не будь в его жизни Се Ляня, который случайно или от скуки может глянуть на то, как справляется его протеже. Но вот в чем загвоздка: не будь Се Ляня, его бы никогда и не снимали крупным планом, он бы никогда не оказался среди участников шоу, не занялся танцами, да и творчеством в целом. Не переехал бы в Пекин, не делал столько маленьких и больших шагов на пути, откровенно, в неизвестность. Он просто остался бы в родной провинции. Работал бы на местном рыбном предприятии или в какой-нибудь шиномонтажке и совершенно не парился насчет состояния кожи, доставшейся от прадеда одежды или отросшей щетины. А из фотографий у него имелся бы один захудалый снимок за девятый класс. Он жил бы совсем по-другому: медленно, однообразно, по накатанной, не зная толком ни удовлетворения, ни раздражения. Зато в полной мере вкушая тоску — по чему-то светлому и осмысленному, красивому и чувственному. Чему-то такому, от чего сердце сжимается и все внутри дрожит… Он был бы чертовски несчастным человеком, если бы даже не знал, по кому так отчаянно тоскует. Хуа Чэн вздыхает и осматривает свое отражение в зеркале. Лицо усталое, но собранное. Утром оно должно быть просто собранное, так что пора послушаться Инь Юя и отправиться отдыхать. Внимание возвращается к телефону, лежащему на кровати, но Хуа Чэн продолжает упрямо готовиться к завтрашнему дню. Он подбирает вещи, разгребает в рюкзаке завалы хлама из старых чеков, маньхуа, манги, школьных бумажек, и вдруг его осеняет: все договоры на оказание образовательных услуг и прочие важные документы остались на съемной квартире. Это открытие заставляет подвиснуть в задумчивости. На встрече с Се Лянем ему пришла гениальная в своей простоте идея. Раз уж все равно придется писать заявление на академический отпуск, почему бы не забрать приличный аванс, который он на протяжении месяцев вносил за учебу, — ради билета на концерт? Для этого он и попросил Инь Юя заехать в школу. А теперь… Есть ли смысл ехать без документов? Долбанная бюрократия. Готовый написать кому-нибудь с вопросом, несмотря на поздний час, Хуа Чэн раздраженно косится на телефон, но внезапно к себе приковывает включенный телевизор, который до этого момента совершенно не интересовал. — Они пришли сюда покорять, — произносит из динамиков мужской грудной голос. Экран на миг погружается в темноту, а затем постепенно картинка оживает. Свет софитов скользит по полу, выхватывая разбросанный танцевальный инвентарь. — На этой сцене нет места для сомнений. Каждое их движение — вызов для зрителей и битва друг с другом, — упомянутая сцена взрывается красками, вспышками света и дымом, создавая ощущение чего-то эпического. В зрительном шуме проглядывается силуэт — мягкие линии рук, резкий поворот головы. — Готовы ли вы увидеть страсть и искусство, выходящие за пределы возможного? «Здесь танцуют» — станьте очевидцем переворота в танцевальной индустрии Китая! Уже в декабре… Все подробности на сайте телеканала и в социальных сетях. Как точно мозг способен вычленять из окружающего мира то, что ему важно… Хуа Чэн ни разу не видел тизер предстоящего шоу, что вполне объяснимо: он не смотрел телевизор. И тут — при первом же случае без труда его распознал. Примечательно, что не показали ни лиц, ни имен участников. Их можно найти на том же Вейбо — там и про самого Хуа Чэна что-то есть. Но горячего желания о ком-то читать он не испытывает. Тех, кого нужно, он и так увидит завтра на съемках. К тому же иконка приложения уже успела собрать пугающие «+1000» предупреждений о лайках и комментариях. На Вейбо он точно сунется не скоро… Вспомнив день, когда решалась его судьба в шоу, Хуа Чэн кривится. «Менять здорового осла на хромую лошадь», — так они выразились. Сильно ли тот «осел» обиделся, узнав, что его вышвырнули в последний момент? Не стоит об этом даже задумываться. Мир несправедлив по определению ко всем, и если кто-то был вынужден уступить Хуа Чэну место, значит, так тому и быть. Это не его проблема. У него своих хватает. Планируя все-таки поискать что-нибудь о правилах возврата средств, он тянется за смартфоном. И при первом же взгляде на устройство сердце подпрыгивает к горлу. Наверное, не наступят благостные времена, когда Хуа Чэн, получив сообщение в том самом диалоге, не будет переживать микроинфаркт. С номером у Се Ляня поменялся и аккаунт в Вичате. Немного жаль, ведь к прежнему Хуа Чэн успел прикипеть. Хотя совершенно не имеет значения, откуда и как Се Лянь пишет… Лишь бы не переставал это делать. EchoesOfWind: Сань Лан, я рад, что у нас получилось выкроить время в твоем плотном графике. Знаю, как сложно бывает с учебой и работой. EchoesOfWind: Но, пожалуйста, не говори такие вещи… Что ты как-то это заслужил и все подобное. Для Хуа Чэн раз за разом внимательно проходится по строчкам. Сообщение оборвано на полуслове, однако продолжение не следует. Да и чего тут ждать — Се Лянь себе не изменяет, выражается вежливо и обтекаемо. На это остается поскорее набрать несущественный ответ. SanLang321: Значит, дело все-таки в моем невероятном везении *улыбающийся эмодзи* Следующее сообщение Хуа Чэн почти слышит — слышит укорительный тон и вздох в конце. EchoesOfWind: Сань Лан… EchoesOfWind: Подожди EchoesOfWind: Я отвлекся и не закончил. EchoesOfWind: Я хотел сказать, что для меня это тоже важно. Не меньше, чем для тебя. Возможно, больше. EchoesOfWind: Нет, я уверен, что больше. SanLang321: Гэгэ, ты же не всерьез?.. EchoesOfWind: Я абсолютно серьезен. Хуа Чэн живо вспоминает Се Ляня в последние минуты их встречи: тучи, набежавшие на лицо, раздражение. Может… может, все-таки дело в самом Хуа Чэне? Но он, хоть убей, не помнит и не понимает, что именно сделал не так. Каким-то образом продемонстрировал легкомысленность? Только если разрядить обстановку… Кровать под задницей кажется все жестче и неудобней. Хуа Чэн ерзает, не находя себе места. SanLang321: Гэгэ, если тебе вдруг по какой-то причине кажется, что я недостаточно серьезен, я хочу разрешить это недоразумение. SanLang321: Все, что я говорю, от чистого сердца. Я правда думаю, что мне выпала большая удача. SanLang321: Иногда я не могу поверить, что мы с тобой можем так легко встречаться и общаться. Он нервно облизывает пересохшие губы. Телевизор все еще включен, но звучит будто из-под воды. EchoesOfWind: Сань Лан, постой, я ни в чем тебя не обвиняю. Скажи, мы ведь друзья? SanLang321: Конечно, мы друзья. EchoesOfWind: Друзья должны быть на равных, так? От этих сообщений Хуа Чэн готов на стену лезть. Если бы он мог забраться Се Ляню в голову и во всем разобраться, насколько было бы проще… Отвечать приходится осторожно. SanLang321: Это немного сложно в нашей ситуации, гэгэ, не находишь? Помнишь, что я сказал? Я безмерно тебя уважаю и ничего не могу с этим поделать. Если иногда тебе кажется это излишним, прости. Я исправлюсь. EchoesOfWind: Сань Лан, пожалуйста, не извиняйся за все подряд. И это говорит человек, который поступает точно так же. Ай-ай-ай… Хуа Чэн сказал бы, что думает по этому поводу, если бы был вправе. Но такого права у него нет, как бы Се Лянь ни убеждал, будто они закадычные друзья. EchoesOfWind: Что мне сделать, чтобы сократить дистанцию? К подобным вопросам жизнь не готовила. О чем именно речь? Но очевидно — представление Хуа Чэна о дистанции отличается от того, что имеет в виду Се Лянь. SanLang321: Пожалуй, это я должен многое сделать. Мне нужно очень много работать, чтобы хоть немного приблизиться к тебе. EchoesOfWind: Сань Лан, мне кажется, друзья не говорят то, что говоришь сейчас ты. Мы же не на соревнованиях. Вот уж Хуа Чэн никогда не думал, что однажды пожалеет, что не водил ни с кем дружбу. У него нет ни опыта, ни адекватного понимания, как реагировать в подобных ситуациях. И первый же человек, с которым ему приходится что-то строить, — единственный, перед кем он боится облажаться. SanLang321: Прости, гэгэ. Я постараюсь исправиться. EchoesOfWind: Сань Лан, опять! Сообщение заставляет нервно сжать телефон. Очень сильно вспотели ладони… Ну вот какого черта он такой тревожный? И забывчивый. SanLang321: Я понял. Больше никаких «прости». SanLang321: *извиняющийся эмодзи* Нахмурившись, Хуа Чэн в напряжении ждет ответ на свое ребячество, но когда получает один единственный закатывающий глаза эмодзи, его слегка отпускает. Он прыскает, и напряжение почти покидает плечи. Однако Се Лянь не хочет, чтобы он расслаблялся раньше времени. EchoesOfWind: Сань Лан, знаешь, я тут думал и понял, что, возможно, наша проблема в том, что я кажусь тебе каким-то старомодным чудаком… EchoesOfWind: Мне хочется быть с тобой на одной волне, но у меня не очень-то получается. Нет. На этой кровати больше не усидеть. Как на муравейнике. Нелепо облаченный в одни пижамные штаны Хуа Чэн встает и, ведомый нездоровым приливом сил, стремительно подходит к окну, готовый через него выйти. SanLang321: Гэгэ, ты и близко не угадал мое отношение к тебе. SanLang321: Нет никакой особой волны, под которую нужно подстраиваться. SanLang321: Я совершенно обычный парень, который счастлив с тобой общаться, вот и все. Если тебе со мной хотя бы комфортно, мне большего не надо. Ответа нет. Хуа Чэн бессознательно покусывает ноготь на большом пальце. Что бы он ни говорил, все падает в бездонный колодец, и хоронится где-то там, глубоко, в холоде и темноте. А Се Лянь, несмотря на все убеждения, что встреча с ним — счастливый подарок судьбы, продолжает делать одному ему понятные выводы. SanLang321: Гэгэ? Невозможно вечно кусать ногти и ждать ответного сообщения. Перебарывая себя, подавленный и хмурый, Хуа Чэн возвращается к своими делам, а именно — к подготовке ко сну. Последние недели выдались богатыми на события. Последствия ненормированного сна и питания ощущаются все сильнее. Нельзя похвастаться, что раньше он жил точно по графику, но с физическим приходом Се Ляня в жизнь — и сон, и прием пищи стали даваться с непривычным трудом. Шерстить интернет, чтобы узнать, как вернуть деньги, кажется уже бесполезным. Все равно утром все станет понятно, а метнуться сейчас в съемную комнату даже при большом желании не выйдет. Только дорога туда займет немилосердные полтора часа. Хуа Чэн несколько раз приседает и делает пару отжиманий — прогнать эмоциональное возбуждение и нервозность, неизбежно захватывающие его при каждом контакте с Се Лянем. Особенно в чате. Именно при переписке, а не личном общении, их разговоры становятся чересчур смелыми. Но все объяснимо: расстояние, без возможности видеть лицо собеседника, дает фору и шальную уверенность. Силой уложив себя под одеяло, Хуа Чэн вытягивает руки и ноги на упругом матрасе. Телевизор выключен, лишь с улицы доносится приглушенный шум дороги. И это почти приятно — быть в абсолютной тишине невыносимо. Чтобы поскорее успокоиться, Хуа Чэн воспользовался бы проверенным годами методом и включил бы голос Се Ляня. Но в нынешних обстоятельствах это, наоборот, помешает отрешиться от мира. Когда сон, вопреки бесконечному потоку беспокойных мыслей, затягивает в ослабляющий сознание водоворот, телефон разражается вибрацией. Рука летит к устройству быстрее, чем Хуа Чэн успевает сообразить, с какой стороны от себя его оставил. Веки чуть болезненно размыкаются. Ожидание увидеть что-нибудь по типу: «Хорошо, Сань Лан, спокойной ночи и приятных снов» — не оправдывается совсем. Он приподнимается на локтях с колотящимся сердцем и ожесточенно впивается взглядом в огромное полотно мелкого текста. EchoesOfWind: Сань Лан, про то, что с отношениями нужно повременить, я сказал из заботы, а не назидания или попытки, как «старший», чему-то научить. Подожди пару недель, когда шоу выйдет на экраны, и ты поймешь мою обеспокоенность… Все же я давно в шоубизнесе, и могу предположить, сколько внимательных глаз обратится в твою сторону. Ты сам говорил, что не хочешь известности, и если бы не вся эта неприятная ситуация с Му Цином, я бы не посмел ставить тебя в неудобное положение и договариваться с Ши Уду у тебя за спиной. Хочу сказать, что Му Цин совсем не плохой человек, но иногда он заходит слишком далеко, и, к сожалению, остановить его очень сложно, поэтому мне пришлось действовать на опережение. При этом я очень надеюсь, что новый опыт принесет тебе только выгоду, и в будущем ты сможешь пользоваться всеми преимуществами от участия в проекте так, как удобно тебе. Не знаю, как все сложится, это покажет время, но как иначе разрешить обстоятельства, чтобы не навредить тебе, я не придумал… Повторюсь, Сань Лан, ты всегда можешь обратиться ко мне за любого рода поддержкой, и я сделаю, что в моих силах. Я поступаю так не чтобы получить благодарность, а потому что ты мне нравишься. Ты молод, у тебя горят глаза, и ты вправе встречаться и переживать все прелести юности. Более того, ты должен это делать, если этого хочет твое сердце, но не забывай об осторожности. Я начинаю осознавать, что именно из-за моего решения ты потерял часть свободы, и мне нужно извиниться. Прости меня, Сань Лан. Я торопился и, вероятно, допустил ошибку, не учтя твое мнение. Ты мог заметить, все мои поступки довольно бестолковые, и если ты не захочешь продолжать общение, я приму это. Ты уважаешь меня, но после всего не может ведь это остаться прежним. Мне эгоистично хочется сократить дистанцию в первую очередь потому, что мне больно падать в твоих глазах. Я постоянно падаю, и ты неизбежно становишься тому свидетелем. К сожалению, это повторится не раз, и измениться я не смогу. В неудобном, замершем над подушкой положении проходят минуты. Руки дрожат, но каждое слово — особенно «нравишься» — четко оседает на сетчатках несмываемыми татуировками. Хуа Чэн, захлебываясь, пьет эти слова глазами, ныряет в текст с головой, выныривает, чтобы сделать короткий вдох, и снова мучительно погружается. Это как купаться голышом в Ледовитом океане. Уже от одного названия больно и холодно так, что даже горячо. Се Лянь, о чем же ты вообще думаешь?! И как ты носишь это в себе? Невероятно… SanLang321: Гэгэ, не забывай, что все случилось из-за моей бестолковой попытки скрыть правду. Ты заступился за меня и уберег от больших неприятностей. Но если ты все-таки считаешь, что поторопился и ошибся — ну и пусть! Не страшно. Мое мнение о тебе никогда не изменится, ничто его не изменит. Мы не боги, чтобы предвидеть будущее и всегда поступать верно. И даже будь мы ими, промахов было бы не избежать. EchoesOfWind: Сань Лан… Ну откуда ты такой? В груди тихо щемит, и Хуа Чэн слабо и грустно улыбается синему дисплею телефона. SanLang321: Между прочим, я согласен с тем, что пока не время для отношений. Я готов ждать того, кого люблю. Неважно, как поздно наступит подходящий момент, я дождусь. Из меня тот еще старомодный чудак, да, гэгэ? EchoesOfWind: Да ну тебя, Сань Лан *скептический эмодзи* От Се Ляня в сообщениях возникает то же ломкое чувство, что можно испытать, глядя на яркую звезду за завесой темных ночных облаков. Вас разделяют сотни световых лет, да еще и непогода — все против. Но в один миг, когда тучи расступаются, звезду видно в полном великолепии. Се Лянь боялся, или до сих пор боится, что Хуа Чэн разочаруется, отвернется и уйдет, не получив и не увидев того, что ожидал. Но ведь правда в том, что Хуа Чэн — несмотря на все — никуда не уйдет. Он будет смиренно сидеть, вглядываясь сквозь тучи, подгадывать миг. А Се Лянь, если пожелает, может скрыться, все оборвать, покинуть чат, больше никогда не писать и не звонить, побоявшись разочаровать — то ли Хуа Чэна, то ли самого себя. И тот факт, что он здесь, продолжает отвечать, делится тем, что его тревожит, — настоящее чудо, которое ни в коем случае нельзя спугнуть. SanLang321: Не веришь? Я не чувствую себя на свой возраст. EchoesOfWind: Ты мудр не по годам, вовсе не старомоден. SanLang321: У меня хороший учитель. Ты знаешь, о ком я, гэгэ. Хуа Чэну безусловно приятно услышать такое мнение о себе. И он бы поблагодарил, но, кажется, они негласно положили конец всем этим «спасибо», «прости» и «пожалуйста». Хотя бы сегодня, пока буря эмоций не стихнет. Остается одна важная проблема… Хуа Чэн чувствует, что этот вопрос стóит задать сейчас, когда Се Лянь открыт больше, чем обычно. Не хочется давить, но возвращаться к теме потом будет неуместно и поздно. SanLang321: Гэгэ, почему ты сказал, что тебе в твоем возрасте ничего не хочется? EchoesOfWind: Это глупости вслух, Сань Лан, забудь. SanLang321: Не похоже на глупость. EchoesOfWind: А на что похоже? SanLang321: На то, что тебя это беспокоит, гэгэ. Хуа Чэн хочет помочь. Если Се Лянь действительно готов сблизиться, он поддержит его. А если Се Лянь запутался в своих желаниях, Хуа Чэн, невзирая на свою неопытность, распутает этот клубок вместе с ним. Только не надо молчать. SanLang321: Ты сам веришь в то, что говоришь? EchoesOfWind: Ох, Сань Лан… *эмодзи со сдержанной улыбкой* Ты задаешь очень сложный вопрос. SanLang321: Тогда я спрошу позже. EchoesOfWind: Думаешь, что-то изменится? SanLang321: Вот мы и проверим, если ты не против.