At High Speeds

             

«С жизнью сложность в том, что она все время меняется, даже когда совсем не меняется.»

Даниэль Пеннак, «Собака Пёс».

                    Звонок телефона! О, это было не просто банальное «дзынь-дзынь», нет! Это был целый оркестр возмущённых звуков, симфония пробуждения, исполненная на самых высоких, самых пронзительных нотах! Словно кто-то задумал проверить акустику комнаты, взяв за основу драгоценный сон того, кого в итоге потревожили. Телефон, этот маленький гаджет, решивший поиграть в дирижера, неумолимо трезвонил. Экзистенциальный кризис для спящего человека! Каждая нота этого телефонного концерта, казалось, танцевала джигу прямо на лице парня, щекотала нос и упрямо твердила: «Просыпайся! Сказка окончена, пора в реальность… или хотя бы проверить, кто там звонит в выходной!».              — Нет, ну это просто издевательство какое-то! — проворчал Барри.        С утра в частичный выходной Барри Аллену не смел звонить никто. Вот вообще никто. Ни одна живая душа.        Все те, кому казалось, будто они его знали, полагали, что по утрам в выходные тот занимался какими-нибудь странными и пугающими «штуками». Да-да, именно «штуками», ибо ни они сами, ни даже Барри не имели чёткого представления того, что именно скрывалось под словом «штуки», хотя варианты были: «задротство», «сталкерство», «расчленёнка»… в общем, все то, чем якобы занимаются нелюдимые и чудаковатые одиночки, которые «себе-на-уме». Даже смешно. Те же, кто на самом деле знал его — а таких, надо сказать, было немного, ведь чтобы пересчитать хватило бы и пальцев одной руки — были уверены, что тот всю ночь ваял какой-то мудрённый механизм или читал комиксы. И те, и другие были неправы, конечно же, хотя осуждать их за это было глупо.        А телефон все надрывался, настойчиво пытаясь разбудить парня, что вчера так и не дошёл до кровати, уснув прямо за столом с распахнутым ноутбуком, где были разные наработки, которые он уже показывал на стажировке, но те оказались все забракованы, из-за чего и доводил их до ума, а все для того, чтобы в будущем его стажировка в «Stark Industries» получила счастливый финал: да, Барри мечтал, чтобы его взяли в компанию на полную ставку. И, честно говоря, сначала Аллену вообще не хотелось отвечать на звонок. По его скромному мнению, никаких хороших новостей звонок, раздавшийся в выходной с утра, не сулил. Скорее всего, какие-нибудь пустяки: реклама товаров по телефону или же просто кто-то ошибся номером. Выждав пока телефон прозвонит пять раз, словно бы проверяя настойчивость будущего собеседника, Барри все же ответил на звонок.              — Здравствуйте! — вещал бодрый женский, явно подкованный в ораторском искусстве, голос. — Это стоматологическая клиника «Веста»! У вас есть уникальная возможность проверить…        Как и следовало ожидать. Никаких хороших новостей звонок, раздавшийся в выходной с утра, не сулил. А ещё говорят, что утро понедельника обычно тяжёлое, но на поверку утро субботы не сильно от него отличалось. Барри даже дослушивать не стал — ему совершенно не сдались уникальные возможности что-то там проверить в стоматологической клинике: благо, хоть с зубами проблем не было.        Барри Аллен в большинстве случаев держался подальше от суеверий, глупых верований и прочего, предпочитая твёрдо и прочно стоять обеими ногами на земле. Да, именно что «в большинстве случаев». Ведь даже в детстве не особо понимал, что такое «вера в Бога», но это совершенно не мешало ему в приюте молиться перед завтраком, обедом или ужином — в такие моменты мальчишка относился ко всему проще, чем взрослые, предпочитая не просто благодарить за еду на столе, но даже успевал попросить у загадочного Бога мороженое или еще что, правда, ни мороженое, ни что бы-то ни было ещё после таких просьб, как правило, ни появлялось. Вот так мальчишка со всей этой своей острозаточенной приземленностью и вырос. К чему это?.. Точно. Барри в Бога не верил, но при этом считал, что вот для таких вот «рекламщиков» есть отдельный котёл где-то там в несуществующем аду.        Барри Аллен… кто он вообще такой?        Барри был похож на куклу, из-за чего его частенько дразнили. И речь не о конвейерной «барби», а о тех дорогущих фарфоровых шарнирных куклах, которые обычно собирают коллекционеры или кто-то вроде. Да, он был именно таким. Утонченные и тонкие черты лица, сильно отдающие тем самым видом «аристократизма», который въедался в ДНК, передаваясь из поколения в поколение, как и прямые чёрного цвета, едва прикрывающие уши, волосы, достались ему, видимо, от его отца, чья личность была неизвестна. Широкие точеные скулы, чуть раскосые зелёные, так походившие на горящие изумруды, глаза в обрамлении густых и длинных ресниц, маленький, немного вздернутый аккуратный нос, не слишком пухлые, но, вместе с тем, не слишком узкие губы, две безукоризненно четкие тонкие линии бровей и бледная кожа без веснушек и чего бы-то ни было ещё. Не высокий и не низкий, с длинными ногами, жилистый, гибкий. Действительно точно фарфоровая кукла со своей филигранной идеальностью в скромных одеждах.        Да, Барри знал, что никогда не был из тех маленьких мальчиков, которые обычно улыбаются с семейных фотографий, а потом их невинные лица с искрящимися широкими улыбками красуются на передовицах газет, подчас он и вовсе сомневался, что был человеком, учитывая те силы и способности, что так отчаянно скрывал и не менее отчаянно пытался контролировать — какие уж тут конкурсы «за милую мордашку»? Впору было бы огорчиться, но самого Барри подобное никогда не задевало, наоборот, он по-своему гордился тем, что «милое личико» — не единственное, чем он мог бы похвастать, ведь если так подумать, это даже не достижение. Он просто хотел осуществить свои мечты, вписаться в общество. Разве это так много?        Так… кто он такой?         Если верить последней переписи населения, численность населения Земли оценивается в примерно восемь миллиардов и девять миллионов человек, а конкретно в США проживает триста сорок восемь миллионов девятьсот шестьдесят три тысячи шестьсот восемнадцать постоянных жителей. Барри лично считал, что, без учёта его непонятной и временами пугающей силы, ничем не отличался от прочих, не выделялся, порою ему казалось, что он и вовсе был лишь одной из цифр из тех трёхсот сорока восьми миллионов девятьсот шестидесяти трёх тысяч, не более, и нет, не в начале и не в конце, затерялся где-то в середине, став просто частью статистики, что его вполне устраивало… наверное? Сложно сказать, на самом деле. Барри просто не знал, как воспринимать себя по-другому.        Парень, протяжно и сладко зевнув, посмотрел на часы на стене — было двенадцать часов утра. Поздновато, обычно он просыпался раньше: видимо, удалось немного расслабиться из-за того, что сегодня выходной. Поздновато — да. Но лично Барри, просидевшему всю ночь над своими наработками, собственное внезапное пробуждение от дурацкого звонка совсем не казалось поздним, скорее уж, преступно ранним. Даже захотелось подняться, как-то доковылять до кровати и со стоном упасть на подушку, для верности накрываясь одеялом с головой. В детстве вообще как-то легче верилось в то, что одеяло — универсальное средство защиты, и стоит укрыться им, то никакие «подкроватные монстры» ни за что не доберутся. Может, с монстрами такое и правда срабатывало, но с реальными проблемами одеяло никак не могло помочь, сколько под ним не прячься. Честно? Барри с удовольствием сейчас сам бы добровольно отдался на съедение какому-нибудь монстру, однако, видимо, они сбегали в ужасе, стоило ребенку хоть немного повзрослеть. Даже жаль.        Так что, пришлось брать себя в руки и подниматься, хотелось того или нет — сегодня ещё было много дел, пусть по календарю и значился выходной, но он был лишь по части стажировки. Что за дела? Ну, помимо стажировки, у Аллена ещё имелись пара подработок и, конечно же, учёба — благо, в университет сегодня не нужно было, а вот подработку никто не отменял.        Он родился самым обычным человеком, ну, или ему так казалось. Точно знал, что у него была мать. Но воспоминаний об этом было не так уж и много, даже с десяток не наберётся, будто все постепенно стиралось задним числом. Иной раз Барри даже надеялся, что у него все было не так, как запомнилось. А что? Читал некоторые биографические книжки. И не мог избавиться от странного ощущения. Детство известных людей зачастую казалось напомаженным муляжом, украшенческой бутафорией, за которой искусно прятали разного рода «некрасивости». Порою Барри почти тошнило от засахаренного мармелада, липшего к зубам: чужие матери в таких же чужих воспоминаниях — всегда нежны, отцы — заботливы, умны и мужественны, бабушки с дедушками — образцы мудрости и доброты. Вот и получалось так, что либо в книжках все врали, либо Барри запомнил все не так, как было на самом деле…              

«Друг матери подрабатывал извозом. Именно в его машине оказался Барри вместе со своей мамой. Вот только в какой-то момент двигатель оказался заглушён. Мать, сидевшая на переднем сидении, обернулась и посмотрела на сына долгим и странным взглядом — так она смотрела впервые. И, если честно, Барри тогда не понимал, что это могло значить. Но в детскую память особенно чётко врезались слезы, скопившиеся в уголках ее глаз, которые она спешно и даже как-то рвано смахнула рукой и… улыбнулась. Улыбка была такой же странной, как и взгляд. Ее словно бы и не должно было быть вовсе, будто бы ее приклеили к лицу неумелыми руками.

      

В глазах мальчишки тоже жгуче защипало, хотя… у него не было причин плакать… не было ведь? Барри никогда не относился к тем детям-плаксам, что лили слезы по всякому, даже пустяковому, поводу. Он плакал редко. Мама как-то даже сказала, что, будучи несмышленым младенцем, ее сын толком не кричал даже тогда, когда мочился в свои пеленки или хотел есть — просто смешно хмурил маленькие бровки. А тут… слезы сами рвались наружу, будто бы в ответ на скопившуюся влагу в уголках глаз матери.

      

— Бартоломью… — ее голос дрогнул. — Барри, ты ведь справишься… Я уверена, что справишься. Не можешь не справиться.

      

— Но… мам…

      

Барри не понимал, что мама имела в виду. Все было слишком странно, сложно, непонятно. С чем он должен справиться?

      

Однако никаких ответов не последовало. Рука матери легла на ручку двери, открывая. Взгляд… слишком короткий, но емкий — в этот раз слеза не удержалась веком и сорвалась вниз, проскользив по щеке.

      

— Прости, если сможешь…

      

Она вышла, закрывая за собой дверь. Машина тут же сорвалась с места, а Барри, развернувшись всем телом, все продолжал смотреть на стремительно удаляющийся силуэт той, благодаря кому появился на свет, той… кто была ближе всех… пока ее горчичное твидовое пальто не стало расплывчатым пятном, кляксой, которую должен смыть первый же дождь. Тогда он ещё не знал, что видел ее в последний раз.

      

А машина все продолжала ехать вперед…

      

Сгустившаяся внутри салона тишина периодически нарушалась проклятиями, которыми водитель щедро осыпал выбоины и редких пешеходов, переходивших дорогу в неположенном месте. И так было ровно до тех пор, пока мужчина вдруг не решил заговорить с Барри.

      

— Ты жив еще там, сзади?

      

Мальчик сначала словно бы и не услышал вопрос, но потом как-то медленно и неуверенно кивнул. И только с опозданием понял, что водитель, наверняка, его не видел, а значит… не видел и его кивка.

      

— Д-да… — голос почему-то дрожал.

      

Вопрос казался глупым и несуразным. Конечно, жив. Как иначе?

      

Но Барри не мог не заметить, что взрослые вокруг говорили ему странные вещи, которых он не понимал. Ему это совершенно не нравилось. Было множество вещей, коих мальчишка не понимал хотя бы в силу возраста. Обычно это воспринималось спокойно. Но… не сегодня. Мама вела себя слишком странно, как, собственно, и водитель.

      

— Ты это… Только не обижайся на неё… Ладно? — продолжил говорить друг матери.

      

Барри вспомнил, что его звали Бен. Возможно, он бы вспомнил об этом сразу, но как-то так вышло, что у мамы было слишком много друзей. И в какой-то момент мальчишка просто перестал запоминать их имена — не видел в этом смысла. Имя же водителя вспомнил лишь потому, что оно состояло всего-то из трёх букв, а ещё напоминало собою «Биг Бен» — в этом название тоже было «Бен».

      

На слова же про «не обижаться» Барри ничего не ответил. Не потому, что не хотел… совсем нет. Попросту не знал, что ответить. На что он не должен был обижаться? Почему мама просила прощения? С чем он должен был справиться? Все вопросы оставались без ответов и каких-либо пояснений. Это путало, сбивало с толку, заставляло теряться в догадках, в попытке понять, что именно было скрыто за этими вопросами и словами, почему именно они прозвучали.

      

— Думаю, она сама этого не хотела. Просто иногда такое случается… понимаешь, малец? Иногда так все складывается, что… — он словно бы задумался, подбирая подходящее слово. — …черт! — внезапно выругался, заставив тем самым мальчика удивленно моргнуть.

      

Взгляд сам собой скользнул к лобовому стеклу, а дальше и вовсе прорвался сквозь в него — прямо в даль, по той дороге, по которой мчалась машина. И впереди не было ничего, кроме пустыря и какого-то жалкого здания на нем.

      

Барри знал, точно знал, что есть места, которые притягивают к себе свет, добро и тепло. Мальчишка часто слышал о них в сказках или в тех историях, которые мама рассказывала перед сном. Но есть места… они злые от рождения. Тот дом, что был впереди… казалось, он сформировал сам себя. Как дерево, но сухое, безжизненное, без единого листочка. Если бы этот дом мог вдруг стать человеком, то несомненно обернулся бы каким-нибудь мерзким и беззубым стариком, что своим шамкающим ртом отчаянно просит хотя бы монету, вытянув руку.

      

— В общем, не держи на нее обид. Она не со зла. И это… не по своей воли, в общем. Просто так вышло.

      

Барри чувствовал, что его вот-вот стошнит. Нечто кисло-прогорклое комом подкатывало к самому горлу, отчаянно стремясь вырваться наружу. И он не знал, вызывало ли тошноту то стремительно приближающееся здание или… это были слова Бена.»

              Аллен далеко не сразу понял, что значили те слова матери. Он ждал, что она вернется за ним, заберет из этого проклятого места. Однако женщина, подарившая ему жизнь, так и не приходила. Зато… вместо нее пришло долгожданное понимание. Понадобилось время, но оно все же пришло.        За ним никто не придет. Он никому не нужен.         Первым пунктом в плане дальнейших действий значился душ. И именно туда парень и направился, взъерошивая на ходу свои волосы и все еще немного сонно щурясь, будто бы не проснулся до конца.        Мгновение.        И…        Барри исчез. Буквально растворился в воздухе. Точнее, так могло показаться со стороны, если бы за этим кто-то наблюдал. Но… нет, конечно. Барри никуда не исчезал. Просто ему временами было тяжело себя контролировать, и он ускорялся, причём, настолько, что даже время за ним не поспевало. Вот он только идёт в ванную комнату, а в следующую секунду дверь туда будто бы дрогнула, пока парень был уже в душевой кабине.        Как-то вместе с этим треклятым пониманием, пришли воспоминания о том, как именно все сложилось именно так, а не иначе. И Барри оставалось лишь удивляться, как он не понял всего раньше… еще до того, как оказался в машине Бена.              

«Дверь в комнату очередного нового отчима была приоткрыта. И Барри обязательно бы вошел внутрь, если бы вдруг не услышал голос матери. Они явно ругались. В очередной раз. Недолго думая, мальчишка решил подслушать, ведь заходить внутрь сейчас было явно не самой лучшей идеей.

      

— Он мой сын! — крикнула мать.

      

— Но не мой, — возразил отчим.

      

— И что? Ты предлагаешь выкинуть его на улицу только потому, что он не от тебя? — практически выплюнула она. — А дальше? Выкинешь на улицу и меня, когда я наскучу?

      

— Послушай…

      

— Нет! Это ты послушай! — перебила его женщина. — Он всего лишь ребенок! Я не могу избавиться от него, как от ненужной вещи! Я нужна ему! Это ты понимаешь?

      

Мужчина явно не выдержал. Потому, как грохот, с которым он ударил кулаком по столу, заставил вздрогнуть и Барри, который продолжал слушать, не замечая, как сильно вцепился в ручку двери. Даже костяшки пальцев побелели.

      

— Я не собираюсь кормить лишний рот! Особенно, если этот самый рот не имеет ко мне никакого отношения! — его басовитый голос был как никогда громким. — Для того, чтобы что-то требовать, сладчайшая, надо уметь, если не преумножать, то хотя бы сохранять!

      

На пару мгновений в кабинете отчима воцарилась тишина.

      

— Я помогаю тебе!

      

— Чем это интересно? Приближаешь меня к банкротству вместе со своим  ублюдком?

            

— Да как ты…

      

— Не важно. Не говори ничего больше. Устал от этих бессмысленных скандалов, — оборвал ее на полуслове отчим, в его голосе ярко чувствовалась утомленность. — Я все сказал. Если ты хочешь брак со мной, то избавься от своего бесполезного довеска. Тем более, ты сама его боишься. Я же вижу.»

              Тогда Барри мало что понял. Но время шло, и оно все расставляло по своим местам. Ведь именно спустя время мальчишка осознал, что тот подслушанный разговор напрямую повлиял на то, что с ним случилось. Именно из-за треклятого отчима он оказался здесь. Наверное, стоило винить мать… Но Барри не делал этого. Наоборот, нашел объяснение ее поведению — скомканное, детское, может, глупое, но оно было. Мальчишка просто уверился, что тогда был бесполезен для нее, в отличии от того мужчины. Ничем не мог помочь, ничего не мог дать, а отчим… с ним у нее была одежда, еда, дом. А еще… она его боялась. Боялась, ведь знала, что Барри… не совсем человек.        Оказавшись в душевой кабине, Барри включил воду, повернув кран до упора. Обжигающие своим холодом струи тут же окутали его с ног до головы. По телу пробежала череда хаотичных мурашек. Аллен поморщился и закрыл глаза, откинув голову назад. Какая-никакая, но вода приносила облегчение. Он мог сделать воду погорячее, — в конце концов, вода в бочке на крыше склада, в котором он жил, уже успела достаточно прогреться — чтобы стало теплее и почувствовать себя немного уютнее, но почему-то не стал этого делать. Сейчас нужно было именно взбодриться, а холодная вода для этого подходила лучше всего.              Вода стекала по телу. А Барри просто стоял, запрокинув голову, и не двигался. Кожа лениво и без желания, но начинала чувствовать. Да, чувствительность медленно возвращалась к Аллену, а вместе с ней и относительная бодрость.         Но Барри родился нормальным. Все из-за волны. Да, речь о волне голубого света, прошедшей по городку — именно из-за неё он обрёл те силы. Ту волну многие видели, объясняя все тем, что это вина пришельцев или последствия близкого расположения какой-то военной базы — дело было в Мохаве. В любом случае, волна была безобидной для всех… кроме Барри. Ведь сразу после этого странного происшествия Аллен тяжело заболел, что, естественно, взволновало мать. К сожалению, мальчик так и не вспомнил, что именно случилось во время болезни, но после неё стал замечать за собой разные странные вещи. Например? Он смог поймать падающую вазу, хотя находился в другом конце комнаты. А ещё все вокруг иногда замирало. Лишь по прошествию времени удалось понять, что это он сам просто ускорялся. Честно? По первости, мальчик очень сильно испугался. Ему даже показалось, что он сходит с ума. Это был первый страх. А вот второй… внезапное осознание, что он не человек. И вроде Барри выглядел, как человек, действовал, думал и говорил, как человек, но явно отличался от обычных людей, при каждой потери контроля в своих глазах напоминая больше монстра, чем человека. Ему ещё повезло, что никто ничего не понял. Конечно, совсем без свидетелей не обошлось. Однако небольшие странности, замеченные другими, легко списывались на случайности, один какой-то умник даже выдвинул теорию об изменении магнитных полей на территории Мохаве. Но Барри все равно было страшно, что все откроется, ведь тогда за ним придут «люди-в-белых-халатах». И если обычные дети были в страхе от того, что их заберет чудовище из шкафа или из-под той же кровати, то от приютских детишек можно было часто услышать страшилки о «людях-в-белых-халатах», которые могли забрать их посреди ночи, чтобы делать уколы и пропускать электричество через мозг — эти «страшилки» они слышали от взрослых, которые любили придумывать самые разные небылицы о военной базе неподалёку. Да, Барри понимал, что придуманное взрослыми и рассказанное детьми было глупостями, однако его страх того, что его заберут, запрут где-то и будут изучать был вполне реален. И именно поэтому Барри изо всех сил пытался научиться контролировать себя и свои странные силы. Но, видимо, ничего не вышло… ведь это была одна из причин, по которой оказался в приюте.        Приют? Это короткое и вместе с тем, довольно простое слово, которое совсем не раздражает слух и, если не знать истинного его значения, то оно не вызывает никаких негативных эмоций. Просто слово и ничего больше.        На самом деле, тот приют в Мохаве мало чем отличался от других. Само здание расположилось на самых окраинах. Здесь не было поблизости того частокола серых безликих домов — их с достоинством заменял заброшенный пустырь на мили вокруг. Единственными достопримечательностями был высокий серый забор, да высохшее безжизненное дерево. Сам дом явно старый, высотой в четыре этажа. Он, как еж, был утыкан проводами, похожий на облезлую рождественскую ёлку, которую обрядили мусором, а в довершение всему еще и выкинули на помойку степенно догнивать свой век. Побелка уже почти вся осыпалась. А стены покрылись трещинами, как лицо какой-нибудь злобной желчной старухи из маггловских сказок, испещренное морщинами. Неподалеку мусорные баки, еще и собачья будка рядом — правда, следов собаки не было: видимо, она оказалась не столь стойкой в борьбе с быстротечностью времени, как этот дом. Фасад же был гол и мрачен, каким ему, собственно, и полагалось быть. Табличка «Добро Пожаловать» на дверях облупилась, почти стерлась, что, впрочем, наверное, и к лучшему. Гости тут все равно явление явно не частое.         Барри с самого своего первого дня замечал взгляды, которые прохожие бросали на место, где обитали сироты. Приюты не любили. Вслух в этом вряд ли кто-либо признался бы, но горожане предпочли бы не жить рядом с таким местом, предпочли бы, чтобы его и вовсе рядом не было, как и детей, что его населяли.        К слову сказать, в приюте он не прижился.              

«— Не трогайте меня!

            

Звонкий крик ещё маленького, совсем юного Барри прорезал всю площадку перед приютом. А сам мальчик в это время закрывал голову руками, пытаясь защититься от ударов.

            

И ведь знал же, что крики и просьбы не помогут, но все равно кричал. И ничего удивительного, что в ответ раздался лишь многоголосый гогот.

            

Его грубо толкнули, и мальчик упал прямо в здоровенную лужу — хохот стал ещё громче.

            

Толпа, не теряя времени, обступила лужу со всех сторон, мешая мальчику подняться. А если Барри и пытался, то при каждой такой попытке встать кто-то из компании ногой толкал его обратно.

            

— Хватит! Перестаньте! — снова взмолился Аллен. — Пожалуйста, хватит! — но в ответ снова громкий гогот.

            

— Знай свое место, убогий, — буквально выплюнул один из ребят, сочащихся презрением, и пнул Барри ботинком в грудь.

            

Аллен понимал, что от него отстанут, что оставят его в покое, только если он перестанет сопротивляться. Это виделось шансом, в который он вцепился. И Барри терпел, стиснув зубы, отчаянно сдерживая свою силу, не позволяя ей вырваться, не разрешая себе сорваться с места и исчезнуть — от этого на ладонях остались кровавые следы-полумесяцы. Барри тихо всхлипнул, но не пошевелился, не встал. И даже не попытался остановить ребят, которые под собственный смех напоследок выпотрошили содержимое рюкзака мальчика в ту же лужу. А после… после они все же ушли, обсуждая результаты бейсбольного матча, совершенно потеряв интерес к Барри, будто того и не было никогда.

            

Наверху нависло свинцовое осеннее небо, не обещавшее ничего, кроме дождя, а внизу — огромная лужа: холодная, противная, грязная.

            

Барри почувствовал, как вода медленно забирается за шиворот, и поёжился, но не столько от холода, сколько от отвращения к самому себе. Тошнота подступила — рождаясь в ногах, волной поднималась выше, своей едкостью щекоча корень языка, заставляя сглатывать снова и снова… снова и снова, лишь бы притупить это мерзкое ощущение. Аллен сжал кулаки до побелевших костяшек.

                  

За что? За что ему это?..

            

Мальчик убрал со лба прядь мокрых волос, размазав по лицу грязную воду из лужи, и посмотрел вверх. Честно? В груди все сжалось от мысли, что под этим хмурым небом другие дети сейчас смеются и болтают с друзьями. Может, они даже пойдут в зал с игровыми автоматами — поговаривают, что один из ребят дружил с братом одного из тамошних работников. И только Барри в луже: одинокий, нелепый, жалкий и никому не нужный.

            

Сил подняться не было — тело будто бы пропиталось усталостью, смешанной со слабостью.

            

А нужно ли вставать? Вдруг его место как раз в этой луже?..

            

Но Барри все равно встал на колени и принялся вылавливать из серо-коричневой жижи тетради и учебники. Они были мокрыми, грязными — одним словом, безнадёжно испорчены.

      

Аллен не хотел плакать, но снова не получилось сдержаться. Хорошо хоть, что удалось не разрыдаться при всех — прогресс, но слишком жалкий, чтобы вносить его в список своих немногочисленных достижений. А ведь Барри каждый раз обещал себе сносить все унижения с достоинством, но предательские слёзы все равно обжигающими кожу каплями лились без разрешения.»

              Кто-то бы сказал, что Барри сам виноват. Всегда можно дать сдачи, оттолкнуть и сбежать, а последнее с его способностями — самое лёгкое. Вот только говорить так простое. На деле же мальчишка тогда был слишком слаб и хрупок, чтобы дать отпор даже кому-то одному, а там речь была о целой толпе. Силы и способности? Скрывать их, чтобы так глупо выдать себя? То, что он стал чуточку старше, не значило, что за ним не придут «люди-в-белых-халатах». Так что, у него с самого начала не было ни единого шанса, к тому же, если бы сопротивлялся дольше, все стало бы хуже. И это не глупое и бездумное предположение. Трусливо и жалко? Что ж… так и есть — достойного в подобном было мало. Просто порою ничего другого не оставалось, если не было желания очнуться в больнице.        Однако, несмотря на все сложности, к табелю успеваемости было не придраться. И это, наверное, неудивительно…        …ведь у Барри всё ещё были мечты. Он хотел убраться подальше от Мохаве и от приюта: туда, где его никто не знал, где можно было начать жизнь заново.         Немного приободрившись, вылез из полупрозрачной душевой кабины. Быстро отряхнулся, как это делают кошки. Взяв полотенце, он вытерся насухо, одновременно немного разогревая свою кожу мягкой тканью.        Короткий взгляд в зеркало…        …не выдержав, накинул на плечи полотенце, скрывая себя и застарелые шрамы, которые были словно олицетворением того, что из себя на самом деле представляла его прошлое в приюте.        Что толку сейчас думать о том, что было?        Барри уже давно не в приюте. Он закончил школу с отличием, в числе лучших и  поступил в Калифорнийский Технологический Институт по стипендии, как следствие, перебрался в Калифорнию, захватив с собой не только один единственный чемодан, куда и поместились все пожитки, собранные за шестнадцать лет жизни в Мохаве, но и свои мечты и цели. В общем и целом, собственное будущее казалось парню вполне себе светлым. А что? Закончил школу в числе лучших, поступил в один из престижных вузов мира по стипендии, чем можно и нужно гордиться. Получил долгожданную свободу от от приюта и того дурацкого городка. Переехал в Калифорнию без посторонней помощи. Да что там… пусть места в общежитии не было, нашёл амбар, что раньше использовался, как склад, в соседнем городке, который снимал — да, на окраине, однако большой и просторный, имелись тараканы, свет работал с перебоями, в душе не было горячей воды, если та не прогревалась за день, в паре мест, когда шёл дождь, протекала крыша, но все же! Пусть все было и не так идеально, как виделось изначально, но все равно… Барри двигался в верном направлении, а с амбаром на окраине даже здорово получилось, ведь с его способностями лучше жить в уединении и подальше от людей. До абсолютного счастья, когда воплотит свои мечты в реальность, достигнет поставленных целей, было рукой подать… по крайней мере, так ему казалось.         Вот только реальность так и не совпала с мечтами даже с натяжкой.         В нас всех на плодородной почве из собственных мечтаний, удобренной кинематографом и литературой, взросла своего рода житейская ловушка — непоколебимая уверенность, что все изменится, что стоит закончить школу и поступить в университет, сразу заведём друзей на всю оставшуюся жизнь, словно «друзья» походили на собак и самозабвенно ждали, когда мы явимся в питомник, что влюбимся, реализуем себя, что все обязательно будет хорошо... да-да, именно это слово, именно «обязательно». Но реальность работает получше вытрезвителей, бьет буквально наотмашь. Это растиражированное фильмами, сериалами, книгами и комиксами наличие «хэппи-энда» — не какая-то там монументальная обязательность, а исключение. Да, везёт лишь единицам, остальному же большинству остаётся лишь пережёвывать прогорклую серую действительность, которая неприятно хрустит на зубах и раздирает глотку в мясо.         Ведь помимо свободы и учебы нужны были деньги, чтобы на что-то снимать тот самый амбар, плюс, еда и другие потребности, про кроссовки, подошва которых стиралась в миг, стоило ему воспользоваться способностями, даже говорить не стоило — стипендии не хватало. Барри, в общем-то, и раньше понимал важность денег и необходимость их зарабатывать, но лишь сейчас столкнулся с настоящей реальностью, что жестоко и с неким неучтенным цинизмом отхлестала его по щекам, приводя в чувства. Работа. Ее попросту не было. Естественно, как и любой провинциал-мечтатель, прибыв в Ирвайн, Барри стал обивать пороги крупных фирм, однако чуда не произошло. Нигде и никому не был нужен первокурсник Калифорнийского технологического Института, даже в качестве курьера или уборщика. Да и если бы парень был бы уже выпускником с экономическим или ещё каким более полезным образованием, то ничего бы не изменилось. Состав работников в таких вот корпорациях уже давно укомплектован — никому не нужны незнакомцы с улицы. Так что, как оказалось, реальная жизнь отличается от фильмов, где все кажется таким простым и радужным — не то, чтобы Аллен и раньше об этом не догадывался, просто надежда на лучшее все равно тлела где-то глубоко внутри. Вот в мелких фирмах и конторах дела обстояли уже лучше. Барри успел поразгружать вещи на складах и даже раздавал флаеры, зазывая к какой-то доморощенной гадалке «Розалинде», от которой за милю несло чем-то спиртным и ещё чем-то таким, от чего аж зубы сводило, да только это не шибко помогло.        Барри понимал, что вряд ли ему повезёт, ведь до этого момента с везением у него складывалось как-то не очень. Однако мечты все равно были, несмотря на это пресловутое «понимание». Но время шло. По мере того, как внутри блекла надежда, с которой парень приехал в Ирвайн, еще внутри него крепла эдакая предопределенность в том, что никакого светлого будущего и никакой достойной жизни не было вовсе, что в конечном итоге ему придётся собрать вещи и уехать обратно в Мохаве. Барри почти сдался. Но именно на втором году обучения а Калифорнийском, когда ему стукнуло восемнадцать, случились первые изменения. Какие же? Ему удалось отыскать две более-менее постоянные подработки: в кафе официантом, и в ней же доставщиком — очень удобно. Помимо всего прочего, благодаря успехам в Калифорнийском, он попал в число стажеров не куда-то там, а в «Stark Industries», что было его мечтой. Жизнь налаживалась, верно? Можно сказать и так, а на то, что в «Stark Industries» он был всего-лишь мальчиком на побегушках у какого-то старого маразматика из инженерного отдела, вполне удачно получалось закрывать глаза, ведь в этой компании он даже был согласен и туалеты мыть, если придётся.        Готов к выходу, к слову, Барри был уже минут через пять. Белая рубашка с длинными рукавами застегнута почти под горло, лишь две верхние пуговицы не в петлях. Джинсы. Сумка почтальонка. Ничего особенного. Самый обычный вид.        Однако… выходить почему-то не спешил.              И ведь понимала, что надо. В конце концов, не на прогулку собрался, а подработку никто не отменял. Вот только… внутри что-то словно зудело — странное ощущение. Выходить из дома не хотелось совершенно, казалось, что если сделает это, обязательно случится что-то плохое. Даже вдруг почему-то вспомнился фильм «Пункт Назначения», где люди чудом выжили в катастрофе, но спустя пару месяцев стали загадочно умирать в том же порядке, в котором должны были погибнуть в той катастрофе. Его ждёт что-то такое, если выйдет из дома? Нет, это слишком абсурдно даже по меркам Аллена.              Барри поправил в очередной раз рубашку, потом сумку. Но все равно не спешил  выходить, будто специально находя поводы задержаться здесь, подольше не выходить из дома.                    — И что только за глупость в голову лезет?.. — со вздохом.               И…              Направился к выходу, ведь время поджимало — если опоздать, ни к чему хорошему это точно не приведёт. А что до предчувствий… Барри в них никогда особо не верил, так что не стоило и начинать, верно?