Не осуждай

      Линии, аккуратно выведенные чёрной гелевой ручкой, растекались по бумаге школьной тетради, складываясь в рисунок.       Салли не считал себя таким же художником, как его сводный брат или подруга, те были гораздо лучше и опытнее его, но всё же оба успели вложить хоть немного в его творческие начинания. Тратить деньги на относительно профессиональные материалы, а уж тем более заимствовать их у брата, не хотелось, поэтому парень обходился подручными средствами. Сначала на полях тетрадей, между записями, иногда на самой парте. Потом, спустя полгода, была выделена тетрадь, вторая, третья, подаренный блокнот — спасибо, Тодд — и вот у Фишера набрался целый ящик бумаги, так или иначе испачканный в чернилах.       Рисунки были странные даже по меркам самого Салли. Конечно, началось всё с деревьев, природы, излюбленных глаз. После — лица окружающих людей, части тела. А закончилось тем, чем закончилось. Ему до странного нравилось выводить линии, что после складывались в тонкие венки. Он рисовал по наитию, не с натуры, но даже так получалось довольно неплохо. Ларри сначала не выкупал прикола, а потом привык к странностям парня. Как там говорил Генри? Спасибо, что вены не режет. Действительно, зато он тщательно прорисовывает их, чтобы добавить больше жизни в свои художества.       Больше никто не знал, даже Ларри не должен был, но тот вечно суёт свой длинный нос куда не нужно. Фишер хотел сохранить хобби при себе, больше даже не из-за стыда, а потому что не хотелось делится этим или сойти за психа. Кто в здравом уме начнёт вдохновляться и искать эстетику в этих рисунках, кроме самого парня? Никто.       Так и продолжалось, а потом наступил дачный сезон. Трэвис, друг Салли ещё с пелёнок, наконец вернулся из Нью-Йорка, чтобы повидать отца, церковь и друзей. В такие приезды он частенько оставался ночевать в апартаментах, у Фишера в комнате, пока его отец с Лизой сидели в подвале и смотрели очередные новости, а Ларри ходил с Тоддом по разным заброшкам.       Они могли говорить всю ночь, хотя в основном это всё же делал Фелпс. Рассказывал про свои путешествия, учёбу, людей, что сильно отличаются от местных жителей. Трэвис рассказывал, а Салли слушал, размышляя о своём следующем рисунке.       — Мне Ларри рассказал, что ты увлёкся рисованием, — говорил блондин, а сам осматривал комнату на наличие холстов, тюбиков с краской или любой другой атрибутики, что обычно захламляет половину комнаты Джонсона.       — Не то чтобы увлёкся, так, черкаю на бумаге, если Пакерсон начинает бубнить себе под нос.       — Покажешь?       — Всё у Ларри в комнате, я обычно там сижу ведь, здесь бываю редко.       — А, ну потом, значит. Мне очень интересно, что там мой друг делает, пока я в крупном городе.       — Аккуратно, скоро нос отрастет длиннее, чем у Ларри, будешь как Пиноккио.       — Иди ты!       — Вот и пойду, надо хвостик расплести, да и спать пора.       Фишер уходит в ванную, оставляя парня одного в комнате. В последнее время он отошёл от своей детской причёски и стал заплетать один тугой «конский» хвост. Так действительно было удобнее, хотя затылок после этого болел достаточно сильно.       Возвращаясь, он ненадолго затормозил перед дверью, прислушиваясь. Было неожиданно тихо, даже непонятно, есть ли кто-то в комнате. Приоткрыв дверь, он увидел Тревиса. Тот сидел в позе йога, а вокруг него была куча листов. На каждом по одному рисунку Салли.       — Чел, это…       — Не осуждай незнакомого человека, особенно за его хобби!       — Мы знакомы с детского сада!       — Тогда тем более!       — Блять, Сал, тут больше сотни рисунков члена!       — Зато каких! Все с венками, и уретра выделена!       — Это пиздец, чел, — Трэвис взял самый ближний к нему, один из самых свежих. Тот его прекрасно помнил, ведь тогда ради интереса попробовал использовать угольный карандаш, что ему одолжила Эшли. — Это настолько стремно, что даже красиво.       — А я о чём.       — А мой нарисуешь?       — Иди ты.