pressure

      У Минхо коленки колет и пальцы ног немеют. Немеют они еще и из-за того, что он стоит долго в одном положении, потому что ему кажется, что двигаться вообще нельзя. Дернет лишний раз рукой — и все.       Все насмарку.       Когда он наконец-то дожидается своей очереди — не то чтобы скоро, но Минхо знает, что ему еще повезло, потому что многие вообще не дожидаются — Чанбин почти не глядя подзывает его рукой, и Минхо семенит к нему неуверенностью радостного щенка.       Вау. Его берут.       Ночь колкая и с шумом редко проезжающих машин. Минхо семенит в прямом смысле, потому что шпильки ужасные, тонкие, да и не его они — кое-кто одолжил, потому что «Минхо-я, ну что ты, правда, как целочка? Кто тебя такого возьмет?».       Минхо и не брали. А вот со шпильками — берут.       Волосы липнут к щекам (тональник дешевый и липкий, да и хайлайтер не лучше. еще и воняет как-то странно, но Минхо и такому рад — другого все равно не было), лезут в глаза, но рука не поднимается заправить прядь за ухо. Вдруг он что-то не то сделает, оступится или дернется, и парик слетит?       Ужасно получится.       Глаза поднять он тоже не решается. Смотрит в серый асфальт и на кроссовки Чанбина. Чужие — незнакомые — кеды даже случайно взглядом зацепить боится.       Ждет, когда они о чем-то с Чанбином договорятся.       Когда Чанбин мягко хлопает его по заднице — мол, пошел, родимый; удачи, — Минхо дергается, как воробей под упавшей капелькой, бегает взглядом вокруг, избегая насмешливого прищура (не Чанбина), и проходит к машине.       Обычная такая тачка, киа рио. Без наворотов, с дешевым пластиковым салоном. У друга Минхо когда-то такая же была.       Он смотрит в приборную панель, сжимает в руках маленькую сумочку и колени, потому что замерз. Сетка на ногах никак не спасает от осеннего ветра; это чистой воды аксессуар. И красный неоновый баннер.       Возьми меня.       Минхо не думает. По крайней мере — старается не думать. Отвлекается на что-то постороннее: на котов своих дома (вспоминает, обновил ли миску с водой перед выходом, потому что вернется он не скоро. Можно понадеяться на Феликса, но тут уж не факт, что он после смены будет в силах думать о благосостоянии минховских кошек, а звонить при посторонних как-то неловко). Смотрит в окно и пытается припомнить, был ли он в этом районе раньше. Трет остроконечные носки друг о друга, чтобы хоть чуть-чуть почувствовать пальцы и проверить в них тепло кровообращения.       На водителя не смотрит.       Не смотрит и тогда, когда они останавливаются в обычном спальном районе, и он пытается вылезти из машины так, чтобы не порвать ни сетку на ногах, ни джинсовую мини-юбку. Та еще задачка: салон неудобный, сумка в руке мешается, ноги окоченевшие не слушаются.       Мысль о том, что скоро он окажется в теплом помещении, греет душу. И неважно, какое оно.       И неважно, что в нем будет.       В лифте мигает лампочка, и в глазах неприятно рябит. Гудят механизмы, и голова тоже гудит от этого. Но все это должно окупиться.       Непременно окупится.       В квартире темно и пахнет никак. Минхо ловит себя на том, что это странно: чужие дома всегда пахнут как-то по-особенному, своим запахом — приятным или не очень. У кого-то пахнет стиральным порошком, у кого-то — протухшей мусоркой. Кто-то плохо проветривает квартиру, и воздух там спертый и затхлый, а у кого-то свежесть после дождя из дешевого или дорогого освежителя. Иногда пахнет вкусной едой — но это редко.       Минхо не бывает в таких квартирах.       Он разувается, и под звук чужой возни в комнате морщится, вставая голой ступней на прямую гладкую поверхность. Стопа вопит и ноет, и он ставит ее на пробу, не грохнется ли от внезапного облегчения.       Нет. Нормально. Стоит.       У него тоже стоит. У парня.       Минхо смотрит на него дольше, чем секунду, впервые за всю ночь, когда тот карабкается на него сверху и сам сканирует взглядом. Он молодой, может, даже младше Минхо, лет двадцать пять от силы. С волосами каштановыми, скулами очерченными каким-то совершенно непонятным образом, потому что вроде и выразительные, и мягкие черты одновременно. Линия челюсти у него прямая и грациозная, изящная. Минхо часто говорили, что у него точено-скульптурные черты лица, но ему кажется, что этот парень из такой же категории. Просто немного другой.       Он вздрагивает, когда чужая ладонь ведет по его бедру — медленно — и пытается не сбиться в дыхании.       Вспоминает, кто он и где он.       Руки помнят, тело помнит. Руки сами обхватывают его шею, тянут на себя, ноги раздвигаются шире — Минхо морщится, потому что пробка внутри неприятно давит, и, если честно, он не очень понимал, какой в ней смысл, потому что он и так готовый, но ему все говорили, что так легче и приятнее, если вообще можно говорить об удовольствии.       Минхо не чувствовал и не чувствует удовольствия. Он чувствует, как его изнутри давит во все стороны, как что-то инородное и не родное мешает ему ощущать себя спокойным.       Но говорят, что это нормально.       Пальцы гладят плечи, Минхо губами елозит, чтобы убрать налипшие на помаду волосы — они твердые и странные на ощупь, потому что не натуральные (слишком дорого), и вздрагивает, когда ему щекочут щеку.       — Сейчас уберу, — говорят с ним впервые за все время, и Минхо удивляется, какой голос приятный. Низкий, тихий, с бархатцой, не истомно-соблазнительный, а усталый и чуть похрипывающий. Тихий, еще раз тихий. Спокойный. Такой голос приятно слушать.       Щеку — у самого уголочка губ — снова щекочет прикосновением.       — Вот так.       Минхо поджимает губы — и правда, ничего не мешается. Ему улыбаются, и Минхо не знает, как реагировать — сказать спасибо или благодарить, как и нужно в таких ситуациях? — но его опережают.       — Можешь снять, если тебе некомфортно. Мне все равно.       Все равно?       Минхо не знает, выглядит ли он напуганным, но чувствует себя именно таким. Глупо, наверное, если у него сейчас взгляд как у выпрыгнувшей перед тачкой лани, поэтому он прикрывает глаза и мотает головой. Прочищает горло и говорит:       — Нормально.       Он хмыкает. В этом звуке — топорное недоверие и, может, капельку насмешки, но Минхо все равно. Он тут не для хихиканья.       Поэтому напрягает руки и тянет тело на себя.       Оно тяжелое, ложится сверху и обжигает теплом. Веки смыкаются сильно-сильно, давят друг друга, потому что Минхо разрывает пробка в заднем проходе и грудную клетку обжигает отвращением.       Не к парню. К себе.       Это каждый раз так. Каждый раз он лежит и спрашивает себя: зачем? Зачем это все, Минхо? Почему все должно быть так?       Почему блядская нитка сетки должна впиваться между большим и указательным на ноге? Почему корсет под топиком так сильно давит на ребро? Почему он позволяет себе делать то, что он делает, и ничего не может с этим сделать?       Нет, у Минхо нет стереотипов. У Минхо нет предвзятости. Минхо не конченый моралист.       Он просто не понимает. Не понимает, почему.       И почему ничего не происходит — тоже не понимает. Поэтому разлепляет веки и промаргивается. Замирает, когда ловит лобовое-пулевое в зрачки.       Он хмурый — свел брови и выглядит недовольным. Минхо сразу начинает думать, что именно не так, как загладить вину и вернуться в прежнее русло, потому что началось все нормально, как и начиналось всегда. Он лежит, разводит ноги. Он хорошо выглядит, одет в свои лучшие шмотки (лучшее познается в сравнении), не сказал ни слова против или что-то грубое.       Что не так?       А он смотрит — смотрит так, будто Минхо его обманул. Наебал на деньги, предал доверие или типа того. Хотя когда он успел — Минхо и представить себе не может.       Может, Чанбин не предупредил его? Не сказал про Минхо то, что, вообще-то, надо обязательно говорить в первую очередь?       Что Минхо не нуна?       Минхо не шевелится, потому что боится сделать еще хуже. Он думает переждать заминку — пусть тот сам разберется, что к чему. Если что — Минхо уйдет, это не проблема. Такое бывало. Ничего страшного в этом нет.       Минхо не обижается.       (Плакать по дороге домой — это не обижаться.)       Парень смотрит — все еще нахмуренный и замерший. Потом отстраняется, задумчиво отползает, чтобы приподняться и стянуть с себя футболку — Минхо резко-стеснительно окидывает взглядом открывшееся и снова смотрит ему в лицо, чтобы разобраться в ситуации. Чего ему вообще ждать.       На него тоже смотрят с ожиданием.       — Разденешься?       Парень склоняет голову набок и стоит над ним на коленях, держа снятую футболку в руке. Он не напряжен, не выглядит неуверенным или смущенным или таким, что Минхо чувствует себя несовершенным или надоевшим. На него смотрят просто — как на человека, лежащего под ним. Хотя таким же взглядом можно смотреть и на собеседника во время светской беседы ни о чем.       Минхо не знает, что ответить, но раздевается.       Сначала — топ. Облипающая ткань поддается не с первого раза и капризничает, и рука глупо-согнуто застревает в прорезе, и тогда чужие пальцы помогают ее оттянуть и выпутать предплечье из синтетического плена дешевого масс-маркета. Потом — корсет, который Минхо надевает только для того, чтобы сузить талию. Он простенький, без всяких этих рюш или грубых цепочек, которые вошли в моду элементом декора, если надеваешь корсет поверх блузки.       У минховского корсета предназначение другое.       Он расстегивает крючки и снова проваливается — нижний не поддается. Ему без спроса помогают — без спешки, буднично. Минхо находится только благодарным кивком.       Он откладывает вещи в стороны и смотрит нерешительно, застыв рукой над пуговицей юбки.       — Снять? — все-таки спрашивает, чтобы не выглядеть совсем уж идиотом, потому что вдруг он понял что-то не так. Не потому что во время секса желательно быть раздетым, а он этого не догоняет, но вдруг парень все еще не до конца осознает масштаб трагедии.       Типа того, что не у него одного в этой комнате член.       Парень жмет плечом.       — Как хочешь. Как тебе удобнее.       Минхо сам понимает, что хмурится и рот приоткрывает — это возмущенное выражение лица, и Минхо такого себе не позволяет делать; не те обстоятельства и контекст, — но тут он прям хмурится. Потому что это неправильно. Не так должно быть.       — Нет, ты…       — Единственное, — его перебивают, и парень откидывает футболку и снова подползает к нему, и Минхо по инструкции отклоняется назад на локти. Тот замирает над ним и бегает взглядом ему по лицу, прикусывая губу. — Я могу попросить тебя… умыться?       Умыться?       У Минхо испуг в сердце.       — Что?       — Умыться, — повторяет парень и прикусывает губу смущенно. Чуть-чуть выгибает брови и улыбку. — Если для тебя это нормально. Мне кажется… Знаешь, я хочу тебя целовать. Мне кажется, так будет правильнее. Нам обоим.       Обоим.       Минхо не хочет возражать, как и показывать, что у него дрожит губа. Поэтому он наспех поднимается — парень учтиво отодвигается, соблюдая дистанцию, — и торопливо уходит в ванну. Включает свет, чтобы лучше видеть свое отражение.       Лучше бы не видел.       Минхо включает горячий кран и даже не трогает холодный вентиль — руками зачерпывает очень много и вспенивает жидкое мыло для рук. Трет резкими быстрыми движениями лицо, хлюпает водой, чтобы не было слышно, как он хлюпает носом, потому что эта ночь какая-то особенно тяжелая.       Странная. Он не понимает, что должен делать.       Он умывается и смотрит в зеркало. Тон, хайлатер, румяна смылись, а тени и тушь размазались по щекам и вискам, помада уехала куда-то на подбородок. Волосы — синтетические — взъерошились, и Минхо снова ныряет лицом в ладони прежде, чем изо рта хоть звук вырвется.       Когда он выходит из ванны, идет уже не так быстро.       Парень лежит в кровати на боку, вяло елозит ногой по одеялу и встречает его взгляд. Пододвигается на постели — приглашает.       Минхо садится сразу ему на колени. Потому что надо как-то это заканчивать.       Когда он расстегивает ширинку и спускает штаны вместе с трусами, его встречают лучшим общепринятым комплиментом — вертикально. Минхо бы почувствовал удовлетворение, если бы кожу лица не жгло от дешевой косметики и мыла, но отмахивается от этой мысли.       Когда он наклоняет голову, его скулу ловят в ладонь и подталкивают выше — к себе.       Минхо выглядит глупым и растерянным, когда ему так улыбаются.       И еще более глупым он себя чувствует, когда его целуют. Вот так целомудренно — простым прикосновением, теплым и мягким, без напора и намека на контекст их встречи.       Он дает себя целовать вот так, и так же целует в ответ, распробовав схему. Больше не тянется к вставшему члену с красной головкой — просто находит рукам пристанище. Правой — на чужой скуле. Левой — рядом с теплым крепким плечом на простынке.       Он едва сжимает ее пальцами, когда его щеку греют поцелуем. Долгим, замершим.       К нему просто прижались. А потом — прижались по-настоящему. Щекой к щеке.       — Может, все-таки снимешь? — шепчут ему на ухо совсем тихо, с такой осторожной интонацией, что Минхо снова — в который раз за ночь? — не знает, как правильно реагировать. Потому что с ним так не говорили.       И все-таки — снимает.       Это действительно приятно — голова под париком вспрела, и воздух комнаты кажется приятно-прохладным. Прохладе помогают проникать к самым корням его волос — чужие пальцы мягко расчесывают пряди, и Минхо хочется посидеть так немного, хотя бы секунд десять, прикрыв глаза.       Прохлада проникает к его корням. Тепло проникает ему в кости.       Он целует сам — чуть напористее, чем было, потому что языком хочется попробовать то, что ему предлагает ночь. Обычно такого не бывает — это Минхо пробуют, не он. Но тут есть шанс. Тут Минхо — почему-то — судьба позволила.       Его лижут в ответ, и в этом тоже никакого напора. Будто у Минхо не спрашивают согласия, но никак не делают того, на что бы он в принципе не согласился.       А он же согласен. Он должен быть согласным. Он всегда соглашался.       И тут соглашается. Соглашается на то, что его переворачивают — никаких слов, только вопросительные прикосновения, — и тонет лопатками в постели. Он морщится от того, как яичко сдавливают перекрещивающиеся нитки, и смотрят на него встревоженно.       И Минхо — не в своей обычной манере — говорит первым.       — Все в порядке, — он даже улыбается, и подкрепляет улыбку мягким поглаживанием по напряженному предплечью. — Просто колготки.       И не врет же. Потому что правда впилось неприятно.       Еще и пробка давит по-дурацки давяще.       Парень проводит ладонью по бедру — снова. Отпечатывает себе на коже рельеф, и Минхо ежится — не от дискомфорта, а от тягучести момента.       И от того, что член начинает крепнуть.       Плюс еще одно ощущение давления.       — Снимем? — ему выгибают бровь вопросительно, и Минхо кивает.       Его выпутывают из колготок как ребенка — он точно так же дергает ногами, чтобы поскорее стянуть — и выдыхает тихо и отрывисто, когда кожа освобождается от рыболовной херни.       Так ему гораздо лучше.       Сильно лучше. Прям так, что снова хочется целоваться.       Они целуются, и Минхо понимает, что целует осторожно, открыто и доверительно.       Откуда в нем чувство доверия проснулось?       А как ему не проснуться, когда так трогают?       Когда целуют в ямку за ухом с придыханием, и непонятно, чье оно — звуки смешались и сплелись друг с другом.       Руки, ноги — все сплелось.       Джинсовая ткань грубая от стольких стирок и дешевого порошка, поэтому член не может встать полностью, зажатый и несчастный. Пробка по-прежнему распирает его изнутри, но от того, что поцелуи нежатся в ключице, это как-то даже незаметно.       Гораздо заметнее то, как Минхо выгибает в пояснице и заносит куда-то в дебри. Пальцами — в чужие волосы. Вздохами — в воздух нежащейся спальни.       — Мы не познакомились, да? — хихикает ему в шею тихо, и Минхо вдруг тоже хихикает, потому что, черт, ну кто о таком говорит в такой момент? Тем не менее слушает внимательно. — Джисон.       Джисон.       — Минхо, — отвечает Минхо и снова выгибается с новым вздохом, когда ему целуют сосок. Его не кусают, не лижут, не сосут — просто целуют. Губами прижимаются то в одном месте, то в другом. Джисон будто делает какие-то пометки на его коже, будто карандашом на полях библиотечной книги оставляет примечания. Отмечает важные, запоминающиеся моменты. Осторожно.       Джисон нежный. Очень. И Минхо в его руках — тоже.       Но Минхо не только нежный. Он вдруг какой-то жадный. Алчный. Переворачивает Джисона, садится снова сверху и целует сильно, так, что Джисон вспискивает на милисекунду, расслабляясь моментально, отвечая и притягивая ближе. Юбка дурацкая и стискивает движения и член, и Минхо даже думает раздеться до конца, но не решается все-таки. Мало ли вдруг.       Мало ли — думает Минхо — когда Джисон сам начинает неумело копаться на его поясе. Пытаясь вытащить эту сраную пуговицу из тугой петельки.       Минхо забывается, и забывает, что забывается, когда Джисон под ним стонет — он трется о него, носом прячась у него за ухом. Минхо не понимает, что именно сейчас происходит — можно ли назвать сексом то, как они получают удовольствие, — но ему нравится.       Ему нравится.       Минхо деревенеет.       — Все в порядке? — Джисон встревоженный. Отрывает Минхо от своего уха, держит его лицо в ладонях и смотрит напугано. — Я… делаю что-то не то?       — Что? — Минхо хрипит, пугается своего голоса — давно такого не слышал, своего обычного, будничного голоса, которым он перекидывался шутками с одногруппниками в институте или которым говорил с мамой по телефону. Последние два года его голос другой — он привык его слышать на тон тише и на несколько лет старее. А тут — вот вдруг. Его голос. Родной его голос.       Он снова прочищает горло и смаргивает мысли. Джисон напуганный.       — Нет, нет-нет, все хорошо, — он утешает его, отводит ладонью волосы, налипшие на чужой взмокший лоб, и чуть пересаживается, морщась. Оправдание находится просто. — Это пробка.       Джисон молчит две секунды.       — В тебе плаг?       — Да.       — Все это время?       — Да.       — Вытащи, — Джисон снова хмурый. Минхо опять пугается. Но меньше, куда меньше. Он пугается иначе. Это не страшный страх. — Вытаскивай. Или дай я вытащу.       — Лежи. Я сам.       Его распирает еще сильнее — пробка небольшая, но, может, это Минхо какой-то не такой, что ему больновато, — и он морщится, пока вытягивает предмет из себя. Когда он заканчивает и выдыхает, свободно забирая себе воздух в легкие, смотрит на Джисона.       Тот жмет губы и крепко держит его за бедра. Выглядит виноватым.       — Эй, — Минхо хихикает, нагибается и клюет его в губы. — Чего ты?       — Больно?       — Привычно.       Джисон изламывает брови.       — Это звучит еще больнее. Зачем?       Зачем. Тот же самый вопрос, который Минхо задавал себе бесчисленное количество раз.       — Так надо, — говорит он и целует, чтобы с ним, не дай Бог, спорить не начали. А Джисон, может, и не собирался спорить, но все равно целует его тоже. Руками трогает, прижимает к себе.       Минхо сам стягивает с него штаны — так же, как Джисон с него стягивал колготки, и тот тоже болтает ногами, чтобы стряхнуть штанины, — и когда Минхо, целуясь глубже и дольше, подсаживается к нему ближе и теснее, Джисон грубо его хватает с четким:       — Нет.       А Минхо озадачивается.       — Нет?       — Нет, — повторяет Джисон, едва ли не исподлобья, и пальцы в бедра ему втирает. — Это больно. Не надо.       — А как тогда?.. В смысле… Ну…       Джисон не отвечает. Только хмыкает чуть насмешливо, и Минхо вдруг вспоминает какое-то далекое-далекое ощущение — типа когда хочется друга за дурацкую шутку по плечу треснуть, — но не успевает додумать эту мысль.       Джисон берет их двоих — обоих сразу в одну руку, — и гладит медленно. Растяжно.       У Минхо не находится больше никаких слов.       Единственное, что он говорит — уже лежа в постели, когда Джисон дал ему полотенце и отнес одеяло в стирку, — это:       — Спасибо.       Джисон моргает на него непонимающе, а потом сам улыбается. И благодарит в ответ.       Он спускается его проводить. Перед выходом из квартиры Минхо неловко мнется, потому что Джисон протягивает ему деньги, и ему впервые за долгое время странно их принимать.       Это ведь не так работает. Не так должно быть. Деньги надо зарабатывать.       Деньги не просто получать надо.       Тем не менее — он берет. Точнее Джисон просто впихивает их ему в карман юбки. Минхо держит в одной руке парик, в другой — шпильки с колготками.       Он говорит, что поедет дальше работать, и Джисон косит взгляд в сторону, поджимая губы. Потом шмыгает носом неясным жестом, желает удачи, дергается, будто хочет податься навстречу (поцеловать? чмокнуть в губы?), но просто уходит в подъезд.       А Минхо едет домой к котам и спящему Феликсу. Чтобы плакать под горячей струей в попытках смыть с себя чужие поцелуи.       Смыть поцелуи, которые не хочется смывать. Но надо.       На следующую ночь Минхо не выходит работать. И через ночь — тоже.       Он работает еще месяц, а спустя еще два месяца скроллит ленту в своем стареньком разбитом смартфоне, сидя у подъезда, который видел один единственный раз в жизни.       И когда на него смотрят удивленно-неверяще — улыбается.       Без парика, сетчатых колготок и шпилек. В джинсах, худи, которое он откопал в залежах своего шкафа, и в чертовски старых, но таких удобных кроссовках еще со времен первого курса института.       Минхо улыбается.       На него смотрит человек — радостно и с непониманием, замерший в движении и своей эмоции — с рюкзаком на плече и с пакетом из продуктового в руках. На него смотрит человек, чьи поцелуи он стирал жесткой губкой в кипяточной воде до разодранной кожи.       Чтобы очиститься. Не от человека.       От того, в чем Минхо сам себя измарал. Что налипло на него гадким липким слоем отвращения к себе. Что налипло к нему слабостью и недоверием.       От того, что мешает оставить на нем новые отметки. Не карандашом.       Ручкой.