Пустота

— Тридцать два раза... Семь за год... Или...Больше? — Мысли были туманными и несвязными, а тело нещадно ломило и отзывалось спазмами в мышцах, пытаясь напомнить о чём то страшном, словно всё было так близко к концу...Если можно было как то описать эти чувства, то только одним словом — ...Агония? Охрипший детский голос дрожал и жалко срывался, но теперь было ясно что это тело ещё не совсем потеряло способность функционировать. Пытаясь вспомнить хоть что то, виски резко прошибла мигрень, а тошнота давила еще сильнее. С каждой минутой было хуже, а отчаяние проглатывало целиком и полностью... Дикий страх сидел в груди, как будто самим собой провоцируя новые приступы боли, и почему? Это не агония...Иначе бы уже не было боли. — Так почему же... — Ответа не последовало. Только лишь эхо отзеркаливало собой слова, заполняя холодом узкую комнатку, стены и пол которой были покрыты холодным и пожелтевшем от грязи кафелем. Больничный сартир. Человек поднялся с ледянящего пола, пытаясь опереться об стены. Руки тряслись, то ли после отхлынувшей панической атаки, то ли от слабости... Паника стихла, хоть спазмы и тошнота все еще не пропали, по ощущениям как будто разрывая внутренние органы. К этому невозможно привыкнуть. — Пока человек жив, боль тоже...Вместе с ним... Значит ли, что боль - признак жизни? — Первые мысли и слова были похожи на бред. Такой же бред, как и весь этот период жизни. Но ведь этот период не должен продлиться до самой смерти, верно?.. Опять никто не дал ответа. Молчание чувствовалось настолько пронзительным, словно было кому молчать. Постепенно воспоминания проникали далее в сознание, но цепочка событий в жизни все еще ощущалась неполной... Осознав, что попытка вспомнить ни к чему не приведёт, человек осмотрелся вокруг себя. В конце концов, измученный взгляд уставился на свои собственные руки. Мертвенно-бледная кожа немного просвечивала вены, кости торчали так, словно бы человек не ел ничего в течение нескольких месяцев. На секунду человек даже начал сомневаться, жив ли он, но возможности проверить это также не предоставлялось. Хоть и вспомнить что либо не получалось, человек различал то, что видел. Рука была небольшой, пальцы были недлинными и тонкими...Как у ребенка. Был ли человек ребёнком? Он не мог вспомнить абсолютно ничего. Только время в боли и захлёбывании собственной желчью. — Шавка, не возись...Давай быстрее. — Сзади послышался голос медсестры, сочащийся презрением и отвращением. Не сразу сообразив, что обращаются к нему, маленький ребёнок рефлекторно опустил взгляд в пол. Зачем он сделал это, было непонятно даже ему самому...Медсестре вдруг не понравилось поведение ребёнка, и она резко подалась вперёд, железной хваткой вцепляясь в маленькую изможденную руку, чтобы в следующую секунду начать силой тащить из больничного сортира. Он тихо вскрикнул от мерзкого и резкого действия медсестры, и после подобного на худой и слабой руке точно появится лишний уродливый синяк. — Не трать время и иди, мерзость... — Голос медсестры продолжал излучать ненависть в сторону безобидного создания, которое не сделало никому что-либо плохое. В груди резко похолодело. Мысли навалились на ребёнка, давя и тревожа. За непониманием пришло чувство вины, грусть и снова непонимание. Ребёнок не знал куда идти и что нужно делать, застынув потрескавшейся статуей посреди неосвещённого коридора.