Держи меня, как будто мы идем домой

      Среди темноты он услышал шум воды.       Это была нежная мелодия: плеск воды, ударяющейся о скалистый берег, пузырение, которое она производила каждый раз, когда пробивалась небольшая рябь, тихое гудение под поверхностью, которое он не мог услышать одними ушами - слишком тихое для рева океана или громкое пение необъятных морей. Мелодия была более нежной, более дружелюбной, почти как колыбельная.       Ручей, подумал Нико, или канал.       Вода, казалось, звала его, текла в трещины его разбитого сознания, как будто она была там, где ей и место, такая естественная и сладкая, мягкость была настолько безопасная, что Нико инстинктивно потянулся в погоне за теплом, которого у него не было. И тут он понял, что не сможет. Его тело было тяжелым, застывшим в состоянии, похожем на сон, из которого он не мог выйти. Не то чтобы Нико этого хотел.       Медленно он почувствовал, как к нему возвращаются частички чувств. Шум становился громче, когда разум Нико постепенно просыпался.       Он слышал людей. Голоса окружали его: они разговаривали, смеялись, бормотали одновременно. Их было так много, что в глубине его сознания все смешалось в слабую болтовню, просто разные слова, о которых Нико не мог заставить себя беспокоиться в состоянии, вызванном сном. А затем послышался ритмичный стук, словно женские каблуки цокали по полу, каждый шаг соответствовал подъемам и падениям его чувств.       Именно тогда Нико понял, что его несут.       Сильные руки обнимали его тело, широкая грудь защищала его, а плечи были такими сильными, что все проблемы сводились на нет. Запах льда и зимней почвы был освежающим по сравнению с окружающим живым воздухом, с цветочным оттенком, похожим на духи его матери. Каждый шаг был уверенным, отчего его ноги болтались, устойчивыми и решительными, но все же достаточно легкими, чтобы Нико чувствовал себя гондолой, быстро скользящей по воде.       Но Нико не было на воде. Он лежал глубоко уютно устроившись в объятиях папы и купаясь в ватном сне, укачиваемый шумом тихого разговора с мамой. Его мама шла рядом с ними, ее шаги всегда напоминали танец. В полусонном состоянии Нико задавался вопросом, не бежала ли Бьянка впереди них. В отличие от него, который имел склонность изнурять себя беготней и беспокойством незнакомцев, у нее никогда не было проблем с регулированием своих сил во время семейных прогулок, предпочитая вместо этого наблюдать за людьми или просто наслаждаться солнцем.       Однако Нико не слышал ее голоса. Весла гондольеров шумно бились по реке, туристы были громкими даже в качестве фонового шума – как это обычно бывает в его горячо любимой Венеции, а большая рука папы продолжала чертить гипнотические круги на спине Нико, превращая даже открытие глаз в вызов. Его лицо было надежно спрятано в папиной ключицы. Чистый, свежий аромат черных волос – черных, как у Нико, и гораздо более гладко причесанных – от них веяло рыбным водным запахом Венеции.       Именно тогда Нико подумал, что ему больше ничего не нужно. Ему было комфортно. Он был в безопасности и доволен. Мир был намного проще для юного и наивного пятилетнего Нико, когда он лежал в гораздо больших руках своего отца, светящиеся, как свет, беззаботный в мире.       Соседские дети думали, что его папа был дьяволом, который соблазнил его маму, прежде чем оставить ее одну, с чем Нико категорически не согласился. Папа не был злым. Хотя в последнем они были правы. Отца не было рядом так часто, как его друзей, как бы они с Бьянкой ни ныли по этому поводу. Поэтому Нико цеплялся за сон, как будто это был его единственный спасательный круг, сжимая пальцами дорогой жилет в тисках. Его тело было слишком тяжелым, чтобы двигаться, лучше постараться изо всех сил приклеиться к груди отца. Потому что, пока Нико еще спит, свисая с его плеч, как осьминог из энциклопедии Бьянки, папа не уйдет, Бьянка будет счастливее, а мама не будет такой грустной.       Нико смутно почувствовал руку папы на своей голове. Его пальцы холодели сквозь спутанные волосы Нико. Его низкий голос был мягким.       — Ты проснулся, сынок? — спросил он, и сон разбился под веками Нико.       Проснувшись, я почувствовал, что снова прошел через Тартар.       Боль пришла к нему так внезапно, что Нико был охвачен непреодолимой болью во всех уголках его тела, парализованый под тяжестью всех возвращающихся чувств. С огромным истощением, превратившим его кости в свинец, а кровь – в жидкую ртуть. Все болит. Каждый вдох сотрясал его легкие. Его левый глаз жгло. Его конечности ему не принадлежали. На его языке была кровь, металлический привкус, смешанный с чем-то, что, как надеялся Нико, не было грязью.       Охваченный болью, Нико едва заметил, как кто-то подвигал его, руки были такими осторожными и твердыми. Все его мышцы отказали, оставив его в жалкой имитации разумной марионетки, у которой были отрезаны нити. С трудом он открыл глаза и обнаружил, что смотрит в бездонные глаза отца. Красный окрасил очертания его ограниченного зрения. Где-то над ними тяжело хлопали огромные крылья летучей мыши.       Аид выглядел усталым, его угрюмый вид стал еще мрачнее. В глазах Нико он всегда казался немного утомленным, немного переутомленным и угрюмым, но в тот момент его отец казался огорченным – как будто усталость Нико каким-то образом передалась непосредственно ему, и это ранило старшего бога гораздо больше, чем Перси со своим проклятьем Ахилла.       Нико никогда не видел своего отца таким.       Он попытался произнести это вслух, но все, что вышло, было лишь надломленным скрежетом. Звуки воды заглушали его слабый кашель. Хлопанье крыльев стало неистовым.       — Принц проснулся! — прокричал визгливый голос, за которым последовали еще два. Нико мало что мог видеть, но он знал, что это были Алекто и ее сестры, охраняющие его и Аида.       Аид улыбнулся, и чувство душераздирающего облегчения растопило его постоянный угрюмый вид, как снег на соснах.       — Все в порядке. Все в порядке, – рука на голове Нико зарылась в его волосы, поглаживая. — Мы победили. Гея ушла, теперь ты можешь отдохнуть.       Гея. Точно.       Образы мелькали в сознании Нико на нескольких поврежденных кинопленках, полоски за полосками, сшитые вместе в тщетной попытке осмыслить каждую рану на его теле. Каждый порез и синяк теперь болели сильнее, а прилив адреналина не сводил на нет болевые рецепторы. Там были монстры – много-много монстров – и полубоги, одетые в доспехи, с пилами и мечами в руках, золото и бронза, ярко мерцающие в солнечном свете. Вспышки его друзей просачивались сквозь устрашающие фигуры монстров – развевающийся фиолетовый плащ Рейны, гортанный рев Фрэнка, взрыв индиго Лу Эллен, собственная полоса тьмы Нико, осыпанная золотом каждый раз, когда он убивал врага, горстку сияющего пепла, замененную на еще одну рану на его онемевшей коже, еще одну трещину на его усталых костях.       Нико помнил бури и огонь – Джейсона и Лео, дугу дымчатого золота, которую он позволил Октавиану нарисовать на небе, и пылающий купол, который положил конец всему этому. Ему было интересно, что с ними случилось. Он был слишком уставшим, слишком охваченным войной и совершенно невежественным, чтобы разобраться в их ситуации. И затем Хейзел встретилась с ним взглядом. Его сестра, с глазами более сияющими, чем все цветы в драгоценном саду Персефоны вместе взятые, встретилась с ним взглядом через поле битвы, затуманенное останками Геи, и направил свою волю на то, чтобы встать, игнорировать боль и оттолкнуть тени, не смотря на их цепкие руки.       То, что последовало за этим, было лишь тьмой.       Нико вдохнул порыв морозного воздуха.       — Все в порядке? С Хейзел все в порядке?       — Они будут жить. Что касается твоей сестры, — как будто это было возможно, глаза Аида потемнели, и кивок, который он дал, казалось, что-то скрывал. — С ней все будет в порядке. Она сильная.       Нико сдулся, как воздушный шар.       Ему было интересно, что сейчас чувствует Хейзел. За то ограниченное время, что они знали друг друга, она редко проявляла следы мрачного облика их отца, в основном придерживаясь богатства, которое предпочитали римляне. В лучшем случае Нико надеялся, что она будет избавлена ​​от преследующего чувства пустоты, которым он был наделен, от затянувшегося горя, которое целыми днями покалывало его кожу, когда Бьянка еще была свежа в его памяти.       Они так долго были братом и сестрой. Это было бы лучше, чем он мог бы отвлечься от ее мыслей, даже когда это немного ранило его измученное сердце. С Хейзел все будет в порядке, Нико доверял суждению своего отца. Затаив дыхание, Нико двинулся вперед.       — Что... — у него заболела грудь. — Что случилось?       Тихий голос Аида стал глубже, когда он ответил:       — Ты перенапрягся и потерял сознание. Поэтому я пришел забрать тебя.       Как ни странно, Нико не испытал особых эмоций после этого откровения. Он полагал, что был честнее, чем думал, когда говорил эти слова Рейне. Во всяком случае, пустота затмила их всех, а Нико за последние несколько лет пережил слишком много потрясений, чтобы не оценить закрытия. Честно говоря, Нико не ожидал, что придет его отец. Конечно, Аид то и дело намекал, что желает ему жизни, отличной от жизни многих предшественников Нико. Однако только сейчас Нико осознал искренность. Если бы он захотел, Нико мог бы притвориться, что заснул после игры, как он обычно делал почти десять лет назад, и только Аид подобрал его и понес домой, как он делал раньше. В этот момент воспоминание казалось вполне реальным.       Теперь ты можешь отдохнуть, Аид сделал это так легко. Рука в волосах Нико была напоминанием о том, о чем он только что мечтал.       Нико попытался переключиться. Ему удалось лишь слегка вытянуть шею, все остальное напряглось более чем терпимо. И все же Нико теперь мог видеть сквозь бездонные зрачки своего отца. Он мог видеть приближающихся фурий, торжествующую улыбку на губах Алекто, как будто пробуждение Нико было победой. Сам Нико находился в руках Аида, весь его вес осторожно держал, он был плотно прижат к груди бога. Он узнал любимый плащ своего отца с печатью душ, который окружал тело Нико, словно защитное одеяло, удивительно бархатистый на фоне его покрытой волдырями кожи. Он почувствовал шаги Аида, лишь легкие толчки, смягченные шелковистым волшебным плащом, но достаточные, чтобы заставить его вернуться по спирали к воспоминаниям об их прогулках по каналам Венеции.       Было странно снова оказаться на руках у своего отца, после семидесяти лет истории и четырехлетнего возраста. Аид был в своем человеческом облике, точной копией детства Нико, черно-белым повсюду, очень похожим на ожившую старую монохромную картину. Нестареющий. В конце концов, он был богом, и независимо от того, насколько вырос Нико, он все еще оставался тем крошечным ребенком, бессильным в складках тонких, длинных, восковых рук своего отца. Теперь он лежал, как послушный ребенок, в полусонном состоянии на руках отца, которого снова несли по берегам поющих ручьев, причем неоспоримой разницей было отсутствие его матери и сестер.       Вода громко гудела в его ушах. Стикс, понял Нико, когда его взгляд упал на плещущиеся волны жидкости черного и серого цвета, шлифующиеся о заваленный костями берег Подземного мира, протягивающие руку и взывающие.       Послышался грохот чего-то тяжелого, падающего на берег. А затем запавшие глаза Харона уставились на Нико с высоты его парома. Его широкая шляпа заслоняла обзор Нико, словно грозовая туча, но взгляд его был спокоен, безмятежен и приветлив.       — Мой Лорд, — поприветствовал он хриплым голосом. Аид кивнул в ответ, его подбородок задел челку Нико. — Я вижу, вы сегодня привезли особого пассажира, — Аид хмыкнул.       — Моему сыну нужен отдых, — когда он ответил, его голос был тщательно ровным, и все же его сдержанное прикосновение крепко сжимало плечи и колени Нико. — Я везу его туда, где он будет в безопасности.       Нико взглянул вверх, всматриваясь в лицо отца, но бог отвернулся от него, неослабевающий взгляд был прикован к фигуре Харона в капюшоне. Единственное, что Нико смог уловить – это сжатие его челюстей и потемневшие тени под глазами, еще больше ввалившие его щеки. Над его головой, словно гончие, готовые наброситься, расположились Фурии. Река бушевала.       — Для возвращающегося жителя земли оплата не требуется, — Харон ударил веслом о корпус, надвинул шляпу и поклонился.       Возвращение – Нико словно родился именно в этом месте, Подземный мир у Стикса.       С этими словами Харон впустил их на борт.       Паром скрипел под вновь обретенным весом. Стикс обдувал свои щеки влажным, леденящим кровь дыханием. Нико запустил пальцы в мантию отца, спрятав лицо и свернувшись калачиком в узле ткани подземного мира. Аид переместил свои объятия, медленно маневрируя с удивительно редкими спусковыми крючками к изорванному телу Нико, пока Нико не стал меньше висеть и больше не прижимался к его груди. Алекто кинулась вниз, чтобы поправить плащ, упавший ему на плечо. Ее ногти случайно задели подбородок Нико, ее прикосновения были далеко не теплыми, как у его матери, но столь же осторожными.       Стремительно поплыл паром по воде, как Гермес в своей крылатой обуви. Мутный туман окутал их, парный и влажный. Под ними, по-видимому, в хорошем настроении, Стикс пел шумно, громко и ясно, и каждая волна разбивалась о корпус на расстоянии вытянутой руки. Пальцы Нико дернулись от незнакомого, но знакомого порыва броситься и прикоснуться к нему.       Он определенно не должен. Стикс сожжет свое тело в речную пену, а его душу растворит в воздухе. Но воспоминания, тем не менее, сохранялись – не о Стиксе, а о тех водных путях, по которым он и Бьянка едва не коснулись кончиков пальцев, как любой другой ребенок попытался бы сделать это в тот момент, когда его родители отвернулись. Было странно и, возможно, немного опасно думать о Стиксе как о любой другой безобидной реке в Венеции. Тем не менее, призыв был почти таким же, то же чувство принадлежности и уверенности, которое можно получить только после того, как проведешь столько времени вместе.       Домой, река словно говорила ему: Ты дома.       Домой, услышал Нико. Он не знал, согласился ли это его разум или отголоски телепатического голоса Стикса в его пустой голове.       Семьдесят лет назад дом Нико стоял у канала, рядом с красивым мостом, который сделал Бьянку принцессой и держал бурную воду на расстоянии всего лишь одного ограждения. Эта вода была достаточно терпеливой, чтобы выслушивать его детские лепетки о пиратах и ​​мифологии, когда Бьянка не могла прийти в себя, удерживала и их смех, и слезы глубоко в своих невидимых потоках, невидимых для глаз.       По сравнению с столетиями, а то и тысячелетиями существования Стикса, семьдесят лет жизни Нико казались детской экспедицией, которая всегда завершалась ужином.       — Куда мы идем? — Он спросил так, как будто не знал ответа.       — В дворец. Где ты сможешь отдохнуть, — просто ответил Аид, наконец, — Ты сделал достаточно.       Что-то влажное добралось до глаз Нико. Возможно, сырой воздух каким-то образом попадал ему в глаза. У Нико внезапно возникло желание уткнуться лицом в пепельный запах отцовской мантии, свернувшейся прямо там, где покоилась его голова, и заплакать. Его плечо тряслось от влажного дыхания, которое он сделал.       — Мне очень жаль, — вырвался Нико, ненавидя то, как дрожал его голос. Аид только хмыкнул.       — За что?       — За то, что думал, что смогу это сделать.        Пауза. Руки вокруг Нико застыли.       Для ушей Нико это ничем не отличалось от предательства. Счастье для детей Аида было редким, и Нико только что задушил драгоценное семя, которое его отец доверил ему, в пустынной почве Подземного мира. Маленький Нико – никогда не знал, как это сделать правильно.       Песня Стикса была оглушительной. Аид снова заговорил, тихо и удушающе.       — Я расстроен тем, что ты оказался в таком состоянии, — вздохнул он. Нико ненавидел то, что он был причиной. И возобновил свои похлопывания. — Но ты никогда не виноват. Мы боремся за то, во что верим. Ты сделал то, что ты считал правильным.       Его холодный кончик пальца провел под глазом Нико, и только тогда он понял, что плачет.       — С тобой все будет в порядке, — сказал его отец твердо и тяжело, как небо Атласа, как будто он лично позаботился об этом.       Нико снова почувствовал себя маленьким, молодой птицей с отросшими перьями, гнездящейся под размахом крыльев его родителя, достаточно наивной, чтобы проявлять любопытство, но все еще слишком напуганной, чтобы уйти. Он был уставшим. Таким уставшим. Все эти божественные загадки и жестокие игры: тащить статую высотой сорок футов через Атлантиду, сражаться за то, в чем он не был уверен, включая и его самого. Они оставили его перья разорванными, крылья исчезли, и он падал глубоко-глубоко в бесконечную тьму Эреба.       Он хотел пойти домой. Дом был местом, где ты должен был сбросить свое бремя и снова почувствовать себя свободно и дышать. Но его матери и его Бьянки давно уже не было, а Венеция в его воспоминаниях растворилась в потоке времени, оставив лишь катоблепс, шипящий ядовитым газом ему в лицо.       Хейзел была великолепна. Нико всегда будет любить свою сестру, совершенно безоговорочно. Однако она не понимала, и он не хотел, чтобы она это понимала. Хейзел была другой, как Плутон и Аид были одинаковыми, но разными. И это было нормально. Она заслужила свою жизнь. Нико никогда не смог бы пережить это, зная, что он привязал ее к своему устаревшему образу дома.       Остался только Аид. Неизгладимый остаток дома, которым дорожил Нико. Казалось, все тот же маленький Нико, который, когда мир становился слишком ярким, обнимал ногу отца и прятался в его внушительной чернильной тени.       Было таким облегчением узнать, что его отец все еще здесь, чтобы приютить его.       Возясь со складками на плаще отца, Нико слушал гудение волн, его мысли блуждали. Поездка прошла без происшествий, возможно, как и хотелось бы большинству душ. Вкратце, Нико развлекался мыслью о чем-то похожем на прогулку на пиратской лодке, о чем маленький Нико бы просто обожал.       Он почти не заметил этой болтовни. Где-то вдалеке, растворяясь в мелодиях Стикса, собирались люди.       — Они здесь, чтобы приветствовать тебя, — высокомерно сказал Аид.       Сквозь слой тумана и плохое зрение первое, что смог разглядеть Нико, – это поднимающиеся на берегу серые тени. Он мерцал и светился, переливаясь подобно свету города на другой стороне пролива Лонг-Айленд. Когда они приблизились к берегу и плеск возобновился, серый цвет превратился в фигуры людей, прозрачные и искаженные, меняющие форму и теряющую ее. Нико моргнул, глядя на мутно-красные глаза.       Нет, не люди. Призраки. Так много призраков толпилось на берегу реки, тонкие формы рассеивались, а затем снова формировались, проталкиваясь друг через друга, чтобы занять переднее место, но не слишком близко к высасывающему душу потоку. Их приветствия были громче, чем непристойности, которые они бросали.       Однако больше всего выделялась знакомая фигура. Богиня возвышалась над своими мертвецами, ее длинные черные волосы невесомо струились потоком, более темным, чем Стикс, что резко контрастировало с ее развевающимся платьем из увядших цветочных полей. Она сияла, как ничто другое, даже среди ограниченных красавиц, которых Нико видел в Подземном мире, цветущая асфодель, высокая и гордая посреди этой мрачной и бесплодной земли мертвых, ожидающая их, как свет в конце туннеля.       Это вызвало волну неведомого тепла в груди Нико.       Лодка с визгом остановилась. Аид возобновил свой темп.       — Будьте осторожны, пассажиры, — незлобно сказал Харон, когда они проходили мимо. Нико на мгновение задумался, выразил ли перевозчик свое почтение и проходящим душам.       — Леди Персефона, — объявила Мегера над ним, расправив крылья в формальной вежливости.       — Лорд Аид вернулся! — Алекто продолжила, и призрачная толпа разразилась какофонией голосов, скорее радостных, чем нет. Это заставило Нико задуматься, за что они аплодируют. И тут он вспомнил, что хотели поприветствовать тебя, как сказал его отец.       Как бы он ни старался, Нико не мог припомнить случая, когда бы его так тепло и восторженно приветствовало такое количество людей. В груди у него сжалось от вновь обретенного опыта. Нико даже не знал, что призракам можно позволить покинуть Асфодель и прийти к реке Стикс.       Как и говорил Аид, мертвецам, казалось, нравилось наблюдать за ним с волнением в глазах. Теперь, когда Аид сошел с парома, толкотня только усилилась. Некоторые аплодируют, другие удивительно дружелюбно машут руками, их жизнерадостность не соответствует мрачной эстетике Подземного мира и определенно расширяет глаза бедному, измученному разуму Нико. В самом первом ряду он заметил круглое лицо Шекспира, который, в отличие от сварливого хмурого взгляда Миноса, добродушно ему улыбался. Улыбка, которой он ответил, была, вероятно, слишком неловкой и слегка кривой из-за разбитых губ, но сценарист все равно выглядел довольным.       Вблизи Персефона выглядела еще более сияющей, вся в цветочной короне и рубиновых украшениях. Мрачная вуаль Подземного мира только подчеркивала ее энергичное изобилие. Как и другие жители Аида, богиня, казалось, была сегодня в исключительно хорошем настроении. Ее разноцветные глаза наполнились редким удовольствием, когда она встретилась взглядом с Нико. Цветочные бутоны раскрылись под ее пятками, когда она приблизилась к нему, на ее розовых губах играла радостная улыбка.       — Ты вернулся, дорогой муж, — она поцеловала Аида в щеку, а затем проигнорировала его ответ, проведя рукой по лицу Нико. — Привет, малыш.       Персефона сияла, глядя на него, в ее искренних глазах танцевали тысячи цветов, отчего Нико слегка затуманился. Ее ласка была такой же мягкой, как лепестки бугенвиллии, когда они касались его век, благодаря чему покрасневшее зрение Нико стало намного яснее, а его мышцы слегка расслабились. От нее пахло лавандой и корицей, а возможно, и многими другими ароматами, которые Нико не смог назвать. По какой-то причине Нико внезапно вспомнил цветочный балкон, свисавший с дверного проема, с цветущими круглый год растениями, которые иногда цеплялись за его волосы, оставляя ветки и листья в вороньем гнезде, когда родители несли его туда. Это сделало растущую улыбку почти легкой.       — Здравствуйте, миледи.       — Всегда вежливый, не так ли? Вот почему ты мой любимец.       Она ухмыльнулась – дерзкое движение губ сделало ее скорее другом, чем благочестивой мачехой, которая, вероятно, забыла времена вражды, о которой Аид определенно не должен был знать. Персефона никогда не была откровенно враждебной по отношению к Нико, и при этом она не была добродушной, и Нико старался поддерживать это, предлагая такое же уважение. Пока она не вытащит Геру в ближайшее время, ему не на что жаловаться.       Ему нравилось думать, что они были на одном уровне преданности своему Лорду, чья семья наверху подарила ему изрядную долю драм, над которыми он мог размышлять на протяжении столетий. Однако теперь, когда его мачеха гладила его по волосам с тем же обожанием, что и в глазах Хейзел, Нико видел искренность в ее глазах в сочетании с детским волнением, которое заставило бы его рассмеяться, если бы не возможно сломанные ребра.       Тем не менее, что-то, должно быть, вытекло наружу, потому что улыбка Персефоны стала шире, и она растопырила свои нежные пальцы в движении взрыва. Спустя секунду Нико почувствовал щекотку в волосах. Заметив, что Нико пытается это выяснить, Аид тихо проговорил:       — Она подарила тебе цветочную корону.       — Валериана, для стойких! — гордо воскликнула Персефона, размахивая руками, словно представляя произведение искусства.       Призрачная толпа ликовала. Алекто захлопала в ладоши, ее ногти заскрипели друг о друга, взяв высокие ноты. Тисифона кудахтала, как будто у нее был выходной на работе и где-то лежал торт. Жар бросился на лицо Нико, пылающее эмоциями.       — Спасибо, миледи, — он заикнулся.       Нескрытое удовлетворение на юношески красивом лице Персефоны вызвало в беспокойном уме Нико плавающие мечты.       — Все будет хорошо, мой одуванчик, — сказала она незлобиво.       Нико случайно взглянул на отца. Аид встретился с ним взглядом, в его черных зрачках читалось веселье, вызванное выходками Персефоны. Впервые с тех пор, как Нико проснулся, его губы приятно скривились, а пламя в глазах утихло, превратившись в домашний камин, и мрак волнами скатился с него.       Ему бы хотелось, чтобы его отец мог больше так улыбаться. Он мог позволить себе время от времени носить венки из всех цветов и растений.       — Теперь давай вернемся, пока твоему брату не стало одиноко, — сказала Персефона и хлопнула в ладоши.       Аид кивнул. Одним взглядом на толпу он заставил мертвых разойтись, как Красное море по молитве Моисея, оставив им свободный проход через поля к дворцу.       Они продолжали идти, теперь рядом с ними стояли две стены восторженных последователей. Валериана в волосах Нико была постоянным прикосновением Персефоны, которая не отставала от них ни на шаг. Плащ его отца окутал его, мало чем отличаясь от теплого одеяла посреди зимней ночи Эреба.       В воздухе раздался вой, и Нико поднял взгляд и увидел силуэт Цербера, подпрыгивающий вверх и вниз с переполняющим восторгом любой типичной собаки. Рядом с ним фигура, купающаяся в ярко-красном цвете, махала им с большей пышностью, чем типичное божество Подземного мира. Позади них маячил дворец, пустой и огромный, как ночное небо. Его неприветливые ворота широко открывались перед Нико каждый раз, когда он приходил в поисках убежища. Горгульи были зловещим выбором, но Нико забрался на слишком много из них, чтобы чувствовать что-то кроме ностальгии.       — Надеюсь, он не планирует в ближайшее время выпустить Цербера на свободу, — Аид пробормотал себе под нос.       На этот раз Нико не смог удержаться от легкомысленного смеха, который быстро превратил раздражение в глазах Аида в веселье.       Он почувствовал себя намного легче.       Обвиснув, Нико прошептал в складки черной мантии отца:       — Спасибо, папа, — а затем. — Я люблю тебя, папа.       Шаги Аида на мгновение запнулись. Нико не винил его. Прошло слишком много времени с последнего раза. Слишком многое произошло. У него даже больше не было того скрипучего голоса, которым он обычно произносил эти слова. И Нико, вероятно, был бы смущен, если бы он был немного более последовательным.       Тем не менее, его отец по-прежнему смотрел на него с той же любящей улыбкой и шептал ему в ответ нежное, лелеющее:       — Я тоже тебя люблю, сынок.       Итак, все это того стоило.       Домой, говорили они.