Карта души: 1095 дней

      Каждый раз, закрывая глаза, я представляла себя счастливой. С искрящей улыбкой, горящими глазами, в объятиях родителей. Каждый раз, открывая глаза, я попадала в мир, в котором для меня не было места. Я перестала фантазировать о счастье 14 июля в 20:43, когда исчезла Стефка… Начала бояться своих желаний 21 мая, в 08:03, когда все узнали правду…

      Боль от предательства тяжело переживается лишь в первый раз, потом к этому, как и всему остальному, привыкаешь. Острая боль притупляется, отчаяние растворяется в горьких слезах, ты видишь мир таким, каков он есть, без иллюзий на хороший исход.       Я с девяти лет задаюсь вопросом: есть ли на самом деле счастье? Чистое, настоящие, ощутимое, которого можно коснуться, почувствовать. Уже и не вспомню, когда была счастливой в последний раз. Нет. Помню. Тогда ещё мои настоящие родители, мои мама с папой, были живы. Был жив и наш пёс, чей лай я не любила слушать по утрам, а сейчас, спустя восемь лет, отдала бы всё на свете, только бы проснуться в нашей старенькой квартире от лая Бимки. Услышать запах маминых оладьей, которые не любила есть по утрам, а теперь ни один мой завтрак не обходится без них…              Воспоминания всегда ранят, особенно если эти воспоминания наполнены радостью. Люди эгоистичны, мы скучаем не по человеку, а по тем ощущениям, которые испытывали рядом с ним. Рядом с родителями я чувствовала счастье. После их смерти я его лишилась. Попала в мир, где реальность куда суровее розовых мечтаний. В новом мире было все, о чём только можно мечтать: деньги, вкусная еда, дорогая одежда, слава. Но в дополнение к красивой обложке всегда шло продолжение: ненависть, злость, нелюбовь приёмной семьи.       Сколько бы ни пыталась разобраться, почему милые люди, некогда забравшие меня из приюта, превратились в монстров, не могла найти ответов на свои вопросы. Просто так бывает. С этим нужно смириться и жить дальше. Каждый человек преследует свою цель. Вот и я стала ею, чьей-то особенной целью.       Жмурюсь от яркого солнца, отворачиваясь от окна машины. Сколько времени мы едим? Час, три часа? Я снова была настолько поглощена собой, что совсем забыла, куда везет меня брат. Сейчас напомню — в приют. Туда, откуда взял. Стас обещал вернуть меня в ад, из которого его родители посмели меня вынудить, испортив ему жизнь. И сдержал своё обещание. Добился-таки того, что Вершинины решили вернуть меня спустя три долгих, не могу назвать их счастливыми, года.       Я тихо выдыхаю, не создавая шума. Кожа на коленях содрана — упала, когда брат тащил меня прочь от мамы. Болит. Хочется плакать, но слёз уже нет. Кончились. Я пуста, как высохшее море. Стас испил меня до последней капли, не оставив ничего.       Как, всё-таки, порой, хорошо быть таким холодным человеком, как он. Сомневаюсь, что он умеет чувствовать или сопереживать. Иногда задумываюсь о том, что Стас лишён эмпатии ко всему живому. Его сердце — холодная пустыня. От брюнета веет морозной вьюгой. В моменты, когда он протягивает руки к моим волосам, или груди, убеждаюсь в этом. Иной раз мне хотелось верить, что у нас это взаимно, по-настоящему.       Но Вершинин никогда не улыбался, не был счастлив рядом со мной. Понимаю это слишком поздно. Стас любил брать — и не давать ничего взамен. Меня, маленькую наивную дурочку, это устраивало. Сейчас я стойко принимаю то, что тогда, в шестнадцать лет, мне нужен был хотя бы кто-нибудь, кто бы меня любил. Он любил. Правда грубо, резко, без нежностей. Такое не показывают в кино на больших экранах, но показывают в клубничных фильмах. Я шла на это, потому что любила его. До сих пор люблю. Но он не любит меня. Брат ненавидит сам факт того, что я, бедная сиротка, когда-то посмела войти в его дом, поселиться в соседней комнате и стать членом семьи Вершининых, заставив зависеть от себя.       Пытаюсь смотреть вперед, или в пол. Только ни на него. Ни на его широкие плечи и сильные руки, умело управляющие машиной. Стас вырос. Его сила — моя погибель. Мы больше не дети, и ему не нужно притворяться перед родителями, чтобы издеваться надо мной. Брюнет больше и не будет. Сегодня он навсегда вычеркнет Стешу Горскую из своей аристократической жизни. Я тоже постараюсь забыть омут карих глаз с рыжими крапинками, как только захлопну дверь приюта. Оставлю своего мучителя где-то далеко в прошлом, ему нет места в моём настоящем.       Ощущаю животный липкий страх, обволакивающий тело, когда Вершинин сбавляет скорость на трассе. Впереди лишь густой лес, которым я бы с радостью любовалось, будь мы в другом положении, но сейчас могу думать лишь об одном. Стас сворачивает с дороги, заезжая вглубь рощи, теряясь среди высоченных елей. Рядом ни машин, ни людей. Мой страх становится ощутимым до скрежета зубов. Быть с ним наедине опасно.       — Почему ты свернул? — стараюсь звучать как можно увереннее, но дрожащие нотки в голосе выдают мои переживания перед ним.       Хочу улизнуть, бежать так долго, пока не скроюсь из виду. Машина останавливается прилично далеко от дороги, когда заканчивается проложенная тропинка. Опрометчиво тяну ручку двери, но Вершинин блокирует выход. Мои плечи подрагивают от накатившего холода, смотрю на стекло и вижу в нём его отражение. Стас смотрит на меня, как смотрит всегда, когда хочет сделать больно.       — Раздевайся, — холодно произносит, разрезая воздух одним лишь словом.      Сглатываю.       — Стас, не нужно, — молю, не смея повернуться. — Пожалуйста.       Тогда он отстёгивает ремни безопасности, сначала свой, затем мой. Слышу как проминается кожаное сидение под его телом, когда парень поддаётся вперёд, холодными пальцами впиваясь в плечи. Жмурюсь. Ногти впиваются в руки. Хочется закричать. Никто не услышит. Кругом лес, бескрайняя тишина, не слышно не щебета птиц, не деревьев. Т-и-ш-и-н-а.       — Перелазь, — приказывает. Делаю глубокий вдох, поворачиваясь к его острому лицу. На нём мелькает злость. Чем я снова тебя разозлила, Вершинин? — Сейчас, — повторяет, дёргая за локоть. Приходится повиноваться.       Перелажу через переднее сидение, задевая бедром его руку. Длинные пальцы задирают ткань платья, обжигая касаниями. Краснею, одергивая платье. Глубоко дышу, забиваясь в угол у двери. Парень без намёка на улыбку обводит взглядом мои окровавленные коленки. Вершинин терпеть не может вида крови. Придётся ему как-нибудь потерпеть.       — Какая жалость, — усмехается, протягивая пальцы к бардачку. Царапаю руку, молясь, чтобы там оказался пластырь или бинт, но все мои надежды рушатся, как только замечаю между двух изящных пальцев пакетик презерватива. Стас трясёт серой упаковкой у моего лица, заставляя поёжится от новой волны тревоги.       — Последний, как символично, — выплёвывает слова, намекая на нашу последнюю встречу.       Вершинин ловко перелазит сидения вслед за мной. Я уже не пытаюсь скрыть своего взгляда. Смотрю прямо ему в глаза, ловя каждую эмоцию. Их не много, но они есть. Озорливость, ликование, победа. Да, он победил, соревнуясь с той, кто никогда не соперничала против него.       — И каким ты хочешь запомнить наш последний раз?       Задумываюсь. Я помню все прикосновения до единого, но в моих воспоминаниях так мало чувственности. Стас не любил касаться меня лишний раз. Поцелуи или нежные слова — ничего из этого я никогда не получала, находясь рядом с ним. Мне было приятно заниматься с ним сексом, но единственный раз, когда я пыталась поцеловать его — Стас оттолкнул меня. После того раза я больше никогда… никогда не предпринимала попыток сделать это снова. Может и хорошо. Хотя бы это останется со мной — фантазии о его губах.       — Что бы сегодня ни произошло, я не собираюсь вспоминать об этом, — слова сорвались с отчаянной искренностью.       Брюнет хмурится, на секунду отворачиваясь к окну.       — Мне даже жаль, что всё так произошло. Ты была хорошей девочкой, Стеша, — улыбается, возвращая взор. — Встреться мы при других обстоятельствах, всё могло сложиться иначе.       Киваю, понимая, что он имеет в виду. Но мы бы никогда не встретились при других обстоятельствах. И хорошо, что сегодня расстанемся, разойдясь как в море корабли. Стас потопит меня, спасая себя. А я позволю ему спастись, жертвуя собой.       — Раздевайся, Стеша, — напоминает, расстегивая белоснежную рубашку на груди. Следую его примеру, стягивая платье через голову. Возможно, разреши он мне себя целовать, это происходило бы куда интимнее, чем сейчас. Тяну руку к застёжке на лифчике, но Вершинин останавливает, перехватывая мою руку.       — Я сам, — рычит, скидывая с плеч рубашку. Скольжу глазами по бледной, как бумага груди, отмечая, что Стас стал ещё более притягательным, начав посещать зал. Теперь вместо плоского худого живота с выступающими рёбрами отчётливо виднелись чёткие линии пресса. Я успела насчитать как минимум четыре кубика, перед тем, как он повалил меня на сидение, нависнув сверху. Тяжесть его тела дурманила. Позвоночник словно пробило разрядом тока. Пытаюсь отвернуть голову, но Вершинин настроен серьезно. Поворачивает лицо за подбородок, вглядываясь в глаза, словно надеется найти там хоть что-то привычное. — Должна радоваться, что покидаешь наш дом, но почему я не вижу счастья в твоих глазах?       — Я в твоих его тоже не вижу.       Усмехается, наклоняясь ближе ко мне.       — Узнаю Горскую, — шипит, жадно впиваясь в мои губы. Наконец-то. Странно быть не девственницей, но никогда не ощущать тяжесть чужих губ. Решение Вершинина глупое, но мне нравится. Сколько бы я не мечтала о нашем поцелуе, реальность всё равно лучше. Они мягкие, прямо как его действия. Решил распрощаться со мной на приятной ноте. Хорошо, я и это приму. Пусть забирает всё до остатка.       Ладошками касаюсь его лица, пальчиками ощущая лёгкую щетину. Наш один единственный прощальный поцелуй слишком хорош, и я бы даже хотела запомнить его, но не стану. Вычеркну из памяти, вычеркну всё, что связано со Стасом и его семьёй.       — Мне нужно тебя подготовить? — облизывается, издеваясь. Конечно, я хочу этого. В последний раз ощутить внутри движение горячего языка, посмотреть на его обезумевшие от страсти глаза, прочувствовать это. Но потыкать своим желанием плохо. Очень плохо.       — Не стоит, — отрезаю, принимаясь за ширинку на его джинсах. Чем быстрее мы закончим, тем быстрее смогу оказаться в приюте, встречу знакомых, буду делать вид, что ничего не произошло, а потом, когда настанет ночь, смогу дать волю чувствам. Сейчас это лишнее.       Стас недовольно хмурится, но не произносит ни слова, натягивая на член презерватив. Стеша больше ни о чём его не попросит, понимает он. Снова утягивает меня в поцелуй, проводя головкой по клитору. Становится по-мужски настойчивым. Делает так, как нравится мне. Нам обоим. У нас было три долгих года, чтобы понять, кому и как нравится. Стону ему в губы, ощущая как накатывает возбуждение. Вершинин медленно входит, сжимая мою грудь. Накрываю его руку своей поверх груди, прикрывая глаза, выгибаюсь в спине. Секс между нами всегда был желанным, но сегодняшний не идёт в сравнение ни с одним разом, который происходил прежде. Наверное, из-за поцелуев.       В моменте Стас теряет голову, ускоряет темп, и просит меня не писать и не звонить ему излишне часто. Иногда, во время близости, он становился чересчур болтливым. Соглашаюсь. Оставляя внутри себя слова о том, что ещё с утра стёрла его номер. Я знаю его наизусть, но не доставлю ему такого удовольствия. Как бы мне не было больно, никогда не позвоню ему снова. Больше ни разу. Он переплетает наши пальцы, совершая ещё несколько жарких ритмичных толчков, кончает с характерным стоном, и утыкается в ложбинку между ключицами, тяжело дыша. Целую его в макушку, рукой зарываясь в мягкие волосы.       Стас разрешает себе обнимать меня в полном молчании ещё ровно десять минут, после чего отрывается от моего тела, забирая с собой всё тепло. Натягивает джинсы, открывает дверь, намереваясь покурить в тишине. Даю ему это право. Лежу, прикрыв глаза, потом поднимаюсь, и спешу надеть платье. Одна слезинка всё же скатывается по пунцовым щёчкам, но я быстро смахиваю её, приводя дыхание в норму. Ещё немного потерпеть.       Когда Вершинин возвращается в машину, я уже сижу на переднем сидение, уткнувшись лбом в стекло. Он заводит её, и мы продолжаем свой путь. В течении часа, который нам остается ехать, не роняем ни слова. Наконец-то в окне виднеются знакомые стены приюта, и я собираю всю волю в кулак, чтобы не разрыдаться прямо перед Стасом. Не была здесь три года, здание сильно изменилось. От красивого желтого фасада ничего не осталось, как и от моей прежней жизни. Приют полностью перекрасились в блёклый белый цвет. Клумбы, которые с любовью высаживала Анна Сергеевна уничтожены, на их месте стоянка для машин. Раньше в приюте был старенький покрашенный забор из дерева, но сейчас стены здания защищали металлические ворота, словно за ними жили не дети-сироты, а заключенные.       — Ну и видок, — хмыкает Вершинин, подъезжая к стоянке. — Мне помнится всё совсем иначе.       Согласно киваю. Директор сменился, а с ним и большая часть приюта.       Мы оказываемся там, где всё началось. Здесь же всё и закончится.       — Ну, — говорю тихим голосом, — пока.       Вершинин хмурится, устремляя взгляд в окно, откуда виднеются детские лица, наблюдающие с интересом. Не могу поверить, что всё так случилось. Как я буду здесь, без него?       — Выходи, — безэмоционально произносит, утыкаясь локтями в руль своего БМВ.       Одариваю взглядом, желая в последний раз насладиться его красивыми глазами. Всё-таки я привязалась к нему, как ненормальная. Молю, Стас, не отпускай меня. Не оставляй здесь. Сделай что-нибудь.       Слова остаются несказанными, и я медленно открываю дверь, покидая общество человека, который был моим братом на протяжении трёх лет. Не только братом, первым мужчиной, первой любовью. Я не смогла полюбить его семью, не смогла вписаться в их общество, зато смогла привыкнуть к нему. Зря.       — Эй, апельсинка, я буду навещать тебя.       Его слова причиняют боль. Стою, наблюдая за тем, как Стас заводит машину и отъезжает на пару метров. Хочу кричать и рвать на себе волосы от накатывающей боли, которая разрывает лёгкие.       Пожалуйста…       Он уезжает, и я наконец-то даю волю эмоциям. Слёзы катятся по щекам горчим ручьём.       — Не будешь… — шепчу, будучи уверенной, что он забудет меня ещё до того, как успеет доехать до нашего дома. Его дома.       Пожалуйста…       Вершинин не слышит, ему нет до меня дела. А я стою, наблюдая, как его белая машина скрывается за поворотом. Рыдаю, как ребёнок.       Как мне дальше жить?       Медленно опускаюсь на колени. Слёзы всё ещё текут по лицу. Не могу перестать плакать. Теперь я точно потеряла всех до последнего. Отпускаю сумку с вещами, и опускаю руки на холодный асфальт, утыкаясь в них сверху головой.       Я не везучая. Стас был прав.       Практически полчаса или час лежу на асфальте, пока подруги не замечают меня в окне. Несутся, сломя головы, падая рядом со мной на колени. Десислава по-матерински обнимает меня, укладывая себе на руки, как младенца. Гладит мои промокшие от слез волосы, раскачиваясь. Я точно ребенок в её руках. Стефка садится рядом, также, как и я, бросаясь в слёзы. Она обнимает Десиславу, и теперь мы все вместе лежим, свернувшись в комочек, и громко плачем.       Нам не дают долго продолжать это представление. Позади слышу гневные возгласы воспитательниц, и грубый крик мужчины. Это и есть новый директор. Что ж, он в курсе, кто я такая, раз даёт нам достаточно времени, чтобы прийти в себя.       Не помню, как девочки привели меня в нашу общую комнату. Но только в её стенах, по-прежнему нежно-желтых, я смогла успокоиться.       — Наверное, с вами уже кто-то живет, — предполагаю, подозревая, что место не пустовало три года.       — Стешка, ну что ты, мы попросили Сашу поменяться с тобой местами, — уверяет Стефка, обнимая меня за плечи. — Ты будешь с нами жить, как раньше.       Не знаю, смеяться мне или плакать от этой новости. За три года я так привыкла к роскошной жизни, что хочется выть от досады. Меня вышвырнули, как котёнка, как только стала не угодна. Конечно, Стас выздоровел, стал сильным, ему больше не нужен донор крови под рукой, и родители решили, что пора и час знать. Я рассмеялась. Неужели это правда происходит с моей жизнью?       — Боже, бедная, — Десислава протягивает мне стакан с водой, и я благодарно принимаю его. — Как только Вершинины додумались так с тобой поступить. Ну, ничего, мы ещё покажем им.       — Не надо, Десислава, они спасали сына.       Стефка нервозно топает ножкой, подскакивая с жесткой кровати.       — Не говори глупостей, Стешка, они вышвырнули тебя, как щенка, несмотря на то, что ты спасла их единственного сыночка!       Я только сейчас замечаю, как изменились мои девочки. Стефка вытянулась, стала очень красивой девушкой. Её легкая раскосость глаз пропала, исчезла щербинка между зубами. Светлые волосики совсем потемнели, форфоровый цвет кожи сменился легким загаром. Десислава тоже повзрослела, её лицо превратилось в более серьезное, с острыми чертами, высокими скулами, от веселой хохотушки совсем ничего не осталось. Наверное, я тоже изменилась. Раньше была загорелой и русоволосой, но прожив три года с Вершининами, моя кожа стала совсем бледной, а волосы я давно перекрасила в холодный блонд, как хотела мама Стаса. Моя одежда уже не похожа на ту, что нам давали в приюте, и я собираюсь поделиться ею с девочками. Пусть будет хоть что-то хорошее.       Этой ночью с трудом удается заснуть. В голову лезут разные мысли. Одна мучает меня больше остальных. Мне нужно прожить в приюте ещё один год, после чего я смогу уехать.       Куда уехать, я ещё не знала, но была уверена — туда, где больше никогда не встречу Стаса.       Мне холодно и страшно. За те три года, что мы с ним успели провести вместе, я успела изрядно привыкнуть к нашим совместным засыпаниям в его комнате. Мне нравилось лежать рядом, ощущать запах его шампуня и прислушиваться к дыханию, которое всегда казалось мне слишком тихим. Я всегда любила любоваться его подрагивающими длинными ресницами, наблюдая за ним до самого рассвета, охраняя его сон. Рядом с ним я чувствовала себя в безопасности, хотя должно было быть иначе. В конце концов, это Стас не мог прожить без меня и дня, а не я без него. Только вот между нами всегда всё было совсем наоборот. Если Вершинин нуждался во мне из-за своей болезни, то я нуждалась в нём из-за своей любви.       

1095 дней назад, Воскресенье. Зима.

      — Стефка, ты мне снежком в голову угодила, — смеюсь, прыгая от холода. За шиворот попал холодный снег, никак не могу вытащить его, ощущая, как холодная субстанция таит, превращаясь в прохладную воду, стекающую по спине. Жмурюсь от неприятного ощущения, пока остальные дети продолжают уливаться смехом, закидывая друг друга снежками. Нам по четырнадцать лет. Я уже пятый год являюсь воспитанницей приюта «Надежда». Свыклась с мыслью о том, что мамы с папой больше нет и уже даже не плачу по ночам.       Мы со Стефкой и Десиславой весело проводим время. Со Светлицкой Стефой мы вместе делим комнату, в один год поступили в приют, у обеих нет родных или близких — мы сироты, сумевшие найти духовную связь. Вознесенская наша лучшая подруга, практически ничем не отличается, за исключением, что у Десиславы оба родителя живы и прекрасно себя чувствуют. Дочь им стала не нужна, поэтому отдала в приют. Сначала говорили, что временно, но прошло три года, и её даже ни разу не навещали. Мы брошены, но не одиноки. Мы есть друг у друга.       Я мечтала, чтобы так было всегда. Хотела выпуститься вместе со своими девчонками, и никогда не терять с ними связь. Но жизнь — жестокая вещь, преподнесла мне неожиданный сюрприз — новых родителей.       Высокий статный мужчина в тёмном пальто, ведёт под руку изящную красивую женщину, чьи белые кудри развиваются на ветру. Посреди них медленно перебирает ногами он — хворый мальчик с бледной кожей. Мне в глаза бросается его взгляд — тяжёлый, такой взгляд был у моего дедушки, когда ему оставалось жить не больше месяца. И я думаю о том, что, скорее всего, эти статные люди привели его сюда, чтобы оставить среди нас. Но всё далеко не так, как я себе представляю.       Тем же днём меня забирают с обеда, тяжелая рука воспитательницы тянет меня за собой. Женщина заводит меня в кабинет к Анне Сергеевне, и я испуганно рыскаю глазами по незнакомым людям и их маленьком сыне.       — Стешенька, не бойся, дорогая, подойди ближе, — успокаивающе произносит директриса, подзывая к себе рукой. Я нерешительно ступаю, наблюдая за бездонными карими глазами болезненного мальчика. Он хмурится, стоит мне пройти мимо. Видимо, я ему очень не нравлюсь. — Дорогая, познакомься, это Наталья и Евгений Вершинины, а это — Стас, их сын. Они твои новые родители.              Я непонимающе оглядываю фигуры людей и отрицательно мотаю головой. Быть того не может. Мне не нужны новые родители, что я и спешу заявить женщине, но Анна Сергеевна лишь ласково улыбается, подталкивая меня к незнакомцам.              — Не бойся, милая.              — Но у меня есть мои мама и папа, просто они умерли, мне не нужны другие, — заявляю, замечая, как женщина недовольно фыркает, на что её муж успокаивает её, объясняя, что так делать нельзя.              — Ну что ты малышка, — его голос мягок, подкупает. — Мы очень сильно хотим себе доченьку, правда, Наташа? — женщина натянуто улыбается, кивая головой.              — Конечно…              Вершинины не последние люди в Москве, им быстро готовят бумаги на усыновление, воспитательницы спрашивают, нужно ли собрать мои вещи, они отказываются.              — Мы в состоянии купить ей всё новое, — тянет Наталья, обнимая Стаса. — Как ты, малыш? — мальчик мотает головой, пытаясь вырваться из материнской хватки.              — В порядке я, не понимаю, к чему устраивать этот цирк, — злобно фыркает мальчишка, испепеляя своим взглядом.              Мне не позволяют как следует попрощаться со своими девчонками. Я даже до конца не понимаю, что меня увозят. Если бы тогда я знала, что не увижу подруг в течение трёх лет, устроила бы истерику, заставила бы позволить мне попрощаться как следует.              Евгений Вершинин ведет меня за руку, рассказывает о новом доме и собаке, которая там живет. Я радуюсь. У меня давно не было собаки — с кончины родителей. Меня успокаивает только то, что новый отец ведет себя доброжелательно. Он аккуратно садит меня в огромную машину, в которой они приехали, пристёгивает, а после тоже самое проделывает со своим сыном. Стас не открывает от меня взгляд карих глаз. Смотрит укоризненно, словно я что-то сделала не так.              — Нашли, кого усыновлять, она страшненькая, — честно признается он, отворачиваясь к окну. Не могу понять, в чём дело. Он не хотел, чтобы меня усыновляли?              — Стас, не говори глупостей, — говорит Евгений, бросая в сына гневный взгляд.       — Теперь Стеша — твоя сестра, веди себя воспитано.              — Она не моя сестра! — вопит мальчик, ударяя кулачком по сидению. Наталья тяжело вздыхает, массируя виски. Ей не интересна перепалка мужа и сына, собственно, как и моё нахождение в машине. Вжимаюсь в сидение, не желая становится предметом для сор. — Взяли первую попавшуюся девку, так ещё и меня не спросили! А мне это нужно? Думаете я хочу, чтобы в нашем доме жил кто-то ещё?!              — Вопрос закрыт, — безоговорочно цедит мужчина. — Веди себя достойно, Стас.              Когда мы подъезжаем к дому, я не могу поверить своим глазам. Особняк огромен, покрыт красивым камнем. Ворота нам открывают два высокорослых мужчины, внимательно заглядывающих в салон машины. Ещё не понимаю, в какую семью попала.              Евгений ведет меня за руку, пока я стараюсь внимательно разглядеть особняк.       — Смотри под ноги, — смеется он, когда я неуклюже спотыкаюсь на ступеньках.       — Не беспокойся, у тебя ещё будет возможность всё хорошенько рассмотреть.              Киваю, наблюдая, как Стас недовольно волочится позади нас.              — Я ему не нравлюсь, да? — шепчу, не желая, чтобы никто, кроме Евгения это слышал. — А как мне вас называть?              Мужчина задумчиво идёт вперед, не обращая внимание на нас со Стасом.              — Зови меня дядей Женей, а Стас… он привыкнет.              Тогда я ещё не понимала, почему они взяли меня в этот огромный дом, в котором было столько комнат, что можно было запутаться или потеряться. Осознаю лишь через неделю, на приёме у врача, который взял у меня огромное количество анализов, и подтвердил то, что я гожусь в доноры. Тогда я услышала разговор взрослых, в котором они активно обсуждали меня, делясь радостью, что я именно та, кто им так нужна. Я мало понимала, что значит, быть донором, но новые родители были очень счастливы, и я была рада, что могу быть им полезной.              — Что, радуешься, что останешься у нас жить? — Стас выглядел рассерженным. Мы уже неделю жили вместе, деля две смежные комнаты, но он постоянно старался огородиться от меня, словно я что-то ненужное и зловещее в его глазах. — Спешу расстроить, апельсинка, это не продлится долго.              В доме Вершининых выяснилось, что у меня аллергия на цитрусы, узнав эту новость у родителей, Стас словно специально стал подсовывать мне апельсины, от которых я жутко краснела и чихала. Тогда я не понимала, что он делает это специально. Хотелось верить, что мы подружимся. Но я заблуждалась, Стас не собирался дружить со мной. Более того, он не желал даже видеть меня у себя дома.              — А кто такие доноры? — наивно спросила я, когда мы вместе с ним ждали дядю Женю в машине.              Стас крутил в руках кубик рубика и совсем не обращал на меня внимание, озадаченный разгадкой головоломки.              — Стас? — мне хотелось, чтобы он обратил на меня своё внимание. — Почему ты так ведешь себя? — не унималась я, выхватывая у мальчика игрушку.              — Чего пристала? — хмыкнул он, отворачиваясь к окну. — Тебе четырнадцать, а ты таких простых вещей не знаешь. Ну и дура.              Я недовольно фыркнула, проворачивая стороны головоломки так, чтобы собрать все цвета воедино.              — Расскажи мне.              — Это те люди, которые добровольно сдают свою кровь для других людей.              Я расширила глаза.              — И мне нужно будет сдавать кровь? Это больно?              Стас прикрыл глаза. Его рука скользнула к моей ладошке. Мальчик сильно ущипнул меня, заставляя охнуть от боли.              — Примерно так.              — Тогда я не буду сдавать кровь! — верещу, потирая покрасневшее место. — Глупые они, эти доноры.              — Не будешь — и тебя отправят назад, в приют, где злые тёти сделают из тебя пугало, — корчится он.              — Не говори глупостей, в приюте работают хорошие люди!              Стас недоверчиво фыркнул, вырывая у меня кубик рубика назад.              — Не беспокойся, скоро туда и отправишься.              Ещё через месяц я осознала, что никакая дочь Вершининым была не нужна, им был нужен донор крови с уникальным реципиентом, носителем которого я и являлась. У нас со Стасом у обоих четвертая группа крови, но у Стаса серьезное заболевание, и ему практически всегда требуется переливания крови. Семей, которые готовы подвергать своего ребёнка такой опасности, даже за баснословные деньги, было не особо много, поэтому Вершининым пришла уникальная идея — усыновить ребенка со схожей группой крови для сына.       По сути, я была лишь приложением для Стаса, чтобы спасти его жизнь. Его единственным шансом на светлое будущее. Его ненавистной тенью, приёмной сестрой и первой девушкой, которую он осмелился поцеловать, а потом сделать своей игрушкой на целые три года.       Я была для него якорем преткновения, желанной вакциной для здоровья. Всего-то. Стас был для меня целым миром, в котором я спасалась от кошмаров, ещё не подозревая, что он и есть мой самый страшный кошмар. Но мой рыцарь со шрамами покинул меня, оставляя после себя лишь чёрные дни с солёным привкусом разочарования. Теперь я вынуждена вновь учиться жить без него. Не знаю, смогу ли...