Исключение

Рябь от блинчика отскочившего камешка, идущую ореолами на сверкающей водной глади, разбивает золотой кленовый лист, опустившийся на поверхность воды. Тео пинает горсть опавших листьев. Засунув нос в тёплый шарф изумрудного цвета, он ёжится от промозглого ноябрьского ветра и хмурит брови. – Осенняя лихорадка? Впал в депрессию, Нотти? – усмехается бесшумно подкравшийся сзади Забини. Призрачная походка – определённо, его конёк. – Иди к чёрту, Забини, – бурчит в ответ Тео. Лицо Нотта искажает гремучая смесь раздражения, отвращения и одновременно зависти: Он глядит на счастливых и смеющихся учеников. Студенты Хогвартса, Дурмстранга и Шармбатона неплохо ладят друг с другом вместе провожая последние лучики солнца. Выходные выдались действительно солнечные, хоть и ветренные. Во дворах школы довольно пусто и тихо, ведь в первую очередь местные знакомят иностранцев с любимым уголком выходных дней – Хогсмидом. Кому не поднимет настроение прогулка в ясную погоду с кружечкой сладкого Сливочного пива? Вот только столпотворения, каких раньше Хогвартс при нём не видывал, Тео явно не по душе. – Эх... – вздыхает он, прикрывая веки, пока ветер играет в спиральках каштановых прядей. – Пойду... потеряюсь. Заявление будто было сказано в пустоту, ведь ответа от Забини не последовало. И в доказательство полного уединения Тео услышал лишь шелест поднятых вновь на воздух сухих листьев. Убийственно красивая картинка осени. Шагнув в тень исполинских деревьев, Тео, поёжившись, прислушивался к своим шагам. И мыслям. Рой которых в первые за несколько недель утих. Кажется, в полневшей тишине по телу пустил мурашки душераздирающий крик. Нахмурив брови, Тео ступил глубже в чашу Запретного леса. Меж деревьев виднелись неразборчивые, движущиеся силуэты. Но в следующую минуту на лице появилась неуверенная улыбка. Перед слизеринцем статной походкой и покачивая крыльями прошло невероятной красоты создание. Нечто, напоминающее угольный скелет Пегаса, покрытое переливающимися чёрными чешуйками. А вместо глаз – чёрные жемчужины. – Ты видишь его? – сбил с толку нежный голос. – Что..? – сорвалось с губ. Перед Ноттом стояла девушка. Невероятной красоты. На светлой коже без единого изъяна танцевали блики от пробирающихся сквозь густую крону деревьев солнечных лучиков. Белоснежные, волнистые волосы спадали по плечам, точно густой, февральский снегопад. Тео поднимает взгляд. На него глядит пара больших, красивых глаз, точно два больших сапфира. – Фестралы, – произносит она каким-то неземным... дурманящим голосом. На лице Нотта расцветает улыбка, такая, будто он душевнобольной. Тео подходит ближе, его движения плавные, медленные, полностью отражающие собственное состояние полного штиля в океане мыслей и чувств. – Ужасно красивая тварь, – шепчет он. – Я... раньше их не видел. – Правда? – изумляется она. – А как же кареты, доставляющие нас до замка, они запряжены Фестралами... – В этом году я не на карете добирался до замка, – почти перебивает он. – Но... ранее мне тоже не доводилось их лицезреть, – тихо говорит Тео, увлечённо рассматривая пустые ореолы глаз прекрасных чудищ. – Ты знаешь, – слышится голос девушки прямо под ухом. Тео не заметил, как она подошла совсем близко к нему. – Их видят только те, кто видел смерть. В голове сверкает молнией яркая вспышка. Рука Нотта замирает, не завершив движение, так и осталась висеть в воздухе над костлявым, чёрным клювом мёртвого жеребца. «Их видят только те, кто видел смерть» – звучит прекрасный голос в голове пускающим страшную дрожь по телу набатом. – Почему... – шепчет Тео, не отводя глаз от прекрасного Фестрала, теперь за то, чтобы не видеть которого, отдал бы всё, всю свою жизнь, весь грёбаный мир. – Почему ты их видишь? – Моя мама, – просто произносит девушка, без тени горести и колебаний в голосе. – Она умерла, когда мне было девять. Но у меня есть отец. Вдыхая поглубже холодный, свежий воздух, Тео чувствует, точно кислород оседает на лёгких. Так, что хочется откашляться, выплюнуть лёгкие, выплюнуть все внутренности. Просто остаться пустой оболочкой, лёгкой, даже невесомой. Чтобы больше не чувствовать тяжесть, не чувствовать боль, а может, просто не чувствовать. Ничего. Внутри что-то словно трепещет, бьётся изо всех сил. Но не обретает свободу. – Я Тео. Одарённая улыбкой Нотта девушка, тут же расцветает. – А я Луна.

* * *

– Выглядишь не очень-то свежо, – подмечает Забини. – Завали... До сих пор хриплый... Как же раскалывается голова. Шум, лучи утреннего солнца, Большой зал и завтрак вставший поперёк горла... Как же тошнит, как же херово... В нежелании признавать, что малышка Грейнджер подействовала как наркотик для его израненной души, как целебный бальзам и в то же время сладкий алкоголь... Драко списал своё скотское состояние, точь-в-точь напоминающее похмелье, на простую усталость. Но от этих мыслей просто хочется смеяться... Внимание отвлекли совы, влетающие в Большой зал. Утренняя почта. Всё как всегда по расписанию. Это утро изначально не вело ни к чему хорошему. И письмо из Менора только подтвердило этот факт, сжигая любую надежду на удачное начало дня. Блять... просто блять. С каких это чёртовых пор Люциус начал читать прессу? Скомкав пергамент и подпалив одним только ленивым движением палочки, Драко, закатывая глаза, даже не стал дочитывать километровый монолог о его собственном «поцелуе с мисс Грейнджер», о собственной «неприемлемой выходке, абсолютно неэтичной и не... бла-бла-бла» Просто блеск.

* * *

– Ну как? – улыбается Джинни, морща нос и внимательно разглядывая реакцию Гермионы. Отнимая губы от тёплого стекла стакана, Гермиона, смеясь, вытирает пышную, сладкую пену над верхней губой. – Это потрясающе вкусно! – восклицает она, делая ещё несколько больших глотков янтарного Сливочного пива. Хогсмид ей определённо нравится. Отовсюду веет счастьем и теплом, по окрестностям маленькой деревушки разносится сладкий аромат тыквенных пирогов и Сливочного пива. Джинни тащит Гермиону под руку по улочкам вслед за Гарри и Роном и смеётся. А Грейнджер только и успевает, что обрывками хвататься горящими глазами за яркие вывески и витрины. – Посмотри, Гарри! – Рон тычет на деревянную арку очередного магазинчика. За стеклом актрисы красуется новенький «Нимбус». – «Молния» круче, – выдаёт Грейнджер. – У Гарри есть «Молния»... – пробурчал Рон. Но до ушей Гермионы это уже не долетело. Джинни, сломя голову, тащила её на другой конец улочки к магазинчику, который выглядел как сахарный, цветной врыв, состоящий из мармелада, леденцов, шоколадных статуй, самых разных помадок и драже. – Как же мне тут нравится... – прошептала Гермиона, глубоко вдыхая свежий, лесной воздух, наполненный ароматом еловой ветки, костра, горячих пряностей и сластей. – Ещё бы! – воскликнула Уизли. Гермиона будто пересчитывала веснушки рыжей бестии, пока та без остановки тараторила. И Грейнджер могла поклясться, что хоть у неё уже и трещала голова от бесконечного потока информации, ей это нравилось. Нравилась Джинни. Нравился Хогвартс и всё, что с ним связано... А параллельно в голове крутился почти философский вопрос: «Вероятно, это талант – болтать обо всём. Ибо как ещё можно объяснить то, что Уизли не делает перерывы на вдохи и выдохи, кажется, вообще не дышит?» В очередной раз слушая рассуждения на тему Святочного Бала Гермиона с досадой морщится, глядя на последние, оставшиеся на донышке глотки сливочного пива. – Мерлин, Джинни! Куды ты меня затащила?! Ярко-рыжие, красивые брови мгновенно взлетают. – Ты меня вообще слушаешь? – возмутилась девушка. – Это жемчужина Хогсмида! При том, таящаяся в зарытом, секретном кладе! Поднимая взгляд Гермиона видит красивую витрину, украшенную золотистыми завитками узоров, пышными бантами и тонной блёсток. Гермиона поражается, как это не выглядит вычурно, а весьма элегантно... Девушки заходят в светлое помещение магазинчика. И как только стеклянная дверь за ними захлопывается с лёгким звоном... Их окружает рай, состоящий из блёсток, фатина, атласа, бантов, страз, оборок... – Вау... – нежный шёпот Гермионы разнёсся по большому залу. Делая аккуратные шаги девушка медленно, смакуя удовольствие, разглядывала каждое потрясающе красивое платье. Каждое – точно произведение искусства. – Джинни, посмотри! – в мягком голосе Гермионы вновь заликовал детский восторг. Её взгляд блуждал по прекрасному цвета слоновьей кости платью... – Я хочу его примерить... – шепчет она, разглядывая платье будто заколдованная. Атлас корсета, заканчивавшегося прямо под грудью и оформляющего обнажённые девичьи ключицы, струится и создаёт изящной формы аккуратные складки. Ткань, словно жидкая платина, перетекает в лёгкий шифон юбки. Подчёркивая тонкую талию Гермионы юбка ниспадает до самого пола, создавая при передвижении эффект парения. Края шифона обработаны серебряной нитью и напоминают волны в океане, обрамлённые сверкающей в лучах солнца белой пеной. Слои шифона покоятся друг на друге. Юбка воздушная, лёгкая, летающая... Девушка кажется в этом обличии совсем невесомой. Белоснежным пёрышком, грациозным, изящным. Верх корсета оформлен шифоновыми качелями, которые огибают хрупкие плечи. Материал, напоминающий облако после дождя, уходит за спину и опускается двумя лоскутами к подолу, парит шлейфом. От воздушных, полупрозрачных складок поднимаются две тоненькие сверкающие ниточки страз, обвивающие шею девушки. Платье невероятной красоты... Идеально подходит невероятной красоты девушке. Красивая ткань естественно подчёркивает девичью, аккуратную фигуру. Обрамляя хрупкий силуэт, делает его ещё более нежным и женственным. – Мерлин! Гермиона, ты... просто невероятна... сногсшибательно красива! Мир будто приостановился, пока Гермиона разглядывала это творение кропотливого автора в большое, зачарованное зеркало. Хозяин магазина и создатели этой кучи платьев оказался очень добродушным и милым стариком, с блестящей лысиной на макушке, блестящими глазами-пуговками и забавными, совсем белыми и закрученными в причудливые завитушки усиками. Гермионе дедушка показался обладателем очень тонкой натуры, личности творческой, светлой и прекрасной. Ведь как человек обычный и чёрствый может создавать такое... нечто словно божественное? Весь трепет, разрывающий грудь Гермионы изнутри, в момент упал в пятки и разбился в дребезги. А осколки отразились глубоким разочарованием и печалью, исказившей только что сиявшее светлое личико девушки. Гермиона искренне поразилась, услышав цену этого... платья. Эта прогулка кружила голову. Едва ли сумев отказаться от чудесного одеяние и позволить нежной ткани соскользнуть с тела, Гермиона, поникши, вытащила себя из магазина. Будто за шкирку... Гермиона, позволяя завладеть своим сознанием другим темам, пробовала на вкус чуть кисловатый, ярко-синий леденец, покидая очередной магазин сладостей за этот день, слушала море болтовни Джинни. И последнее, что вызвало лучезарную улыбку... На периферии взгляда Гермиона уловила компанию, облачённую в уже родные ярко-алые шубы, дурмстранговцы прогуливались по Хогсмиду в компании слизеринцев. Гермиона улыбалась, глядя на заливающегося своим коронным, бархатным, басистым смехом Виктор, кажется... общающегося с Блейзом Забини. И чёрт побери... В голове так не вовремя закрутился вопрос Джинни о том, с кем Гермиона пойдёт на бал. Почему именно сейчас? Почему именно в этот момент? И как так совпало..? Что сейчас Грейнджер казалось, будто её мысли кто-то озвучивает под мощным сонорусом, именно в тот момент, когда взгляд столкнулся с вьюгой Антарктической пустыни в глазах невероятно красивого парня...

* * *

Тёмно-синие, чуть затуманенные глаза разглядывали ночной небосвод. Этот весь косой-кривой деревянный мостик, уводящий в лесную чащу, казался Нотту особенно уютным... Самое место, чтобы проводить ноябрь. И самая прекрасная компания... – Красиво, – тихо, едва слышно, произнесла белокурая девушка. И этот тон... этот голос, пускает россыпь мурашек по телу Тео. – Такая красивая луна... – опали так же совсем тихо, случайно озвученные мысли, слова с дрожащих губ Теодора. – Правда? Луна подняла взгляд. В голубо-зелёных радужках светлых глаз пляшут искорки. И отражается луна. Ветер нежно колышет белые-белые, волнистые пряди. И только сейчас до Нотта доходит вся глубина смысла сказанных им слов... Какая же Луна красивая. И как же красива луна рядом с ней. Словно весь грёбаный мир, такой чёрствый и поганый, и Полумна ведёт по нему Нотта за собой, освещая своими светлыми глазами путь перед ними, озаряя, созидая прекрасное. Всё рядом с ней прекрасно. Только сам Нотт в этом полёте на летучем корабле, по небесам грёз, будет якорем, вечно приковывающем к земле. – Да... – отвечает Луна. – Невероятно красивая... Тело окутывает дурман. Тео опускается ниже, слегка прикасаясь кончиками пальцев к нежной, чистой коже, он притягивает девушку к себе. И Луна встаёт на цыпочки... Тео лишь едва заметно усмехается, прежде чем прижаться к её прохладным губам. Так вот оно как... Каково на вкус прекрасное. Оно безумно нежное и немного прохладное. Дурманящее и пьянящее. Сладкое. Но совсем немного, не навязчивое. Оно лёгкое и словно таящие от прикосновений. Податливое, покорное, верное... И такое чистое, светлое... необыкновенное. Необыкновенное...

* * *

– Почему..? – вдруг спрашивает Луна, снова проникновенно глядя в глаза. Теперь, когда они на Астрономической башне, прямо под самым небосводом... Полумна на фоне звёзд ещё прекраснее, словно звёзды освещают её белоснежную кожу, сверкающую... – Почему ты видишь фестралов? – окатывает льдом. Тео опускает взгляд. Думает. – У меня тоже... – вдруг решается он. – Тоже умерла мать. Этим летом, – и повисает густое безмолвие. – Тебе больно, – произносит она, и Нотт не весело усмехается, тут же сталкиваясь с её абсолютно чистыми, поделено невинными эмоциями. – Не просто потому что ты понёс утрату. Ты винишь сам себя, Тео, так? Нотт чувствует толстые иглы мурашек, дрожь по телу, мерзкое чувство уязвимости и... Мерлин знает, чего... – Да. – Почему? «Чёрт» Кончик вынутой сигары всполыхнул. – Я... Этим летом у нас дома было неспокойно... По ночам было жутко. Маму... – Тео запнулся. – Её будто пытали всю ночь. – он прекрасно знал, что нет никакого «будто», но Луну пугать он не станет. Не сделает ничего, что заставит отвернуться от него, не будет показывать свою истинную суть... – С каждым утром... из неё будто каждую ночь высасывали душу, и с каждым утром она всё меньше была похожа на себя, всё сильнее обретала облик своей тени, лишь оболочки, пустой. – Тео будто чувствовал, как с каждым словом лёгкие крепче обвивает колючая проводка, все внутренности изнутри обрастают розовыми кустами, терновниками. – В один вечер августа... Это было на кану её дня рождения. Я похоронил её. Нотта поражала хладнокровность девушки, сидящей перед ним. Сам он чувствовал сжирающую тоску и адскую боль. Костёр внутри себя. Гиблое, адское пламя, распространяющиеся паразитом, ничего не щадя на своём пути. Но голос его был спокоен. Тих и безразличен... А Полумна... Он видел, как девушка скрывала дрожь ладоней, как закусывала дрожащую губу, и как блестели её очи, что щипали накатывающие слёзы. Луна держалась. Смотрела уверенно перед собой. Так же наивно... так же невинно... Словно старалась для Тео, не падая духом, не унывая, показывала, что она – его якорь, на который он может положиться... – Но... – сорвался рваный звук с подрагивающих, алых губ. – Почему же ты винишь себя? Тео спокойно сделал затяжку и выдохнул дым прямо в лицо девушки. И с изумлением заметил, как поднялась её грудь от глубокого вдоха... – Потому что тот вечер стал для неё последним из-за меня. Промозглый ноябрьский ветер давно уже не гоняет сухие листья, деревья стоят голые, смиренно готовые к суровой зиме. Снег в этом году задерживается. Могучий замок Хогвартса стоит в ожидании опускающихся с неба белых хлопьев... Тео пробрал холод и пуская дрожь, по телу пошли ледяные мурашки... Все мысли, одна за другой, улетучивались из головы. А в жилах стыла кровь. Нотт кожей ощущает присутствие в фамильном поместье чужака. Он не видел его лица. Но уже догадывается, кто скрывается за капюшоном чёрной мантии. Он видел, как эта сущность перемещается по поместью, как тварь словно парит над полом. Тео слышал голос чудовища... Всем своим существованием тварь заставляет замирать с придыханием, начинать боятся, дрожать от страха, терять дар речи... сходить с ума. Тео видел, как монстр восседал во главе стола в большом зале поместья. Видел стоящих перед ним отца и мать. Видел, как отец, склонив голову, опускался на колени. И как мать с бесстрашием в глазах смотрела вперёд. А потом двери захлопнулись. И Тео оставалось гадать. Слушать всю ночь истошные крики... Однажды Тео увидел, как Нотт старший, шатаясь, едва смог завалиться в свою комнату. Отец упал, склонившись, прижимая к груди левую руку и рыча через крепко сомкнутые зубы. Эта поганая метка давала о себе знать. С неё-то всё и началось. Всё начало ломаться по частям. Теодор начал ломаться по частям. Когда он в прошлом году вернулся домой на рождественские каникулы. Но праздника и близко не было с местом, которое ещё тогда называлось «домом»... Когда он впервые увидел сломленного, пьяного до беспамятства отца. Тогда отец впервые на памяти Тео позволил себе повысить голос на маму... Когда Тео увидел до ужаса уставший взгляд мамы, её больной вид. Он видел, как она боролась. Теперь в ней не было той леди, что общалась с Нарциссой Малфой на благотворительных вечерах, будучи облачённой в дорогие наряды. Теперь в ней был непоколебимый воин. Но со временем хворь подкашивала... Когда Тео начали мучать догадки. И наконец, когда они начали подтверждаться... Надо быть идиотом, чтобы не понять. Нотт знал, что значит метка отца. Прекрасно знал, в чём заключается весь это героизм в заднице Поттера. Оставалось сложить два и два... По дому Ноттов разгуливает Тот-кого-нельзя-называть. И с каждым днём этот факт обрастал смыслом и новыми красками... Адской болью в сердце отдавался момент, который начал приближать неизбежное... Когда Тео услышал истошный крик матери. Это было больно. И боль эта никогда не забудется. Какого чёрта маму пытали? Какого чёрта отец это запустил? За каждую слезу матери Тео винил весь грёбаный мир. И меньше всего щадил себя... – Всё хорошо, мой милый... Всё хорошо... – шептала мама ему на ухо по среди ночи. Каждую ночь она приходила к нему. Наверное, мама надеялась, что в темноте не разглядеть её лица, по которому стекали слёзы, её изувеченного тела... Может и правда было бы незаметно. Но её голос её выдавал. Он был надломленным, сорванным, хриплым... в нём читалась боль и отчаянье. А на утро Тео видел маму поникшей, исхудавшей и обессилевшей. Её хрупкое тело покрывали многочисленные порезы и синяки, под глазами залегли тёмные-тёмные пятна, губы сухие, потрескавшиеся. Она хромала, еле передвигалась, было видно, как каждое движение причиняет ей боль. А в её глазах всё гасли и гасли последние искорки. Она становилась пустой оболочкой. Мама умирала. Каждую ночь она успокаивала его: – Скоро всё закончится, – обещала она. И Тео ей верил. – Я бесконечно тебя люблю, Тео, – однажды чуть слышно произнесла мама. – Ты – лучшее, что случилось в моей жизни, – Тео разглядел в полумраке мамину самую тёплую в мире улыбку, такую родную, наполняющую любовью. – Я всегда буду тебя защищать, помни это. Никогда меня не забывай... Снова засыпая, чувствуя её остатки тепла, которые она целиком отдавала ему, Тео ещё не знал, что это последний такой их ночной разговор... На утро его разбудили вопли. Громкий плачь мамы... Тео подскочил, спускаясь в большой зал поместья. Он, движимый полнейшим безумием, влетел в распахнутые двери. – Сын! – предупредил отец. Все звуки пролетали мимо. В голове самая мёртвая пустота. Тео упал к лежащей на холодном полу матери, она теряла сознание. Следующий луч Круциатуса, пущенный и палочки Волн-де-Морта, угодил в спину Тео. Из его груди вырвался звериный рёв. Он выгнулся, корчась от боли и упал рядом с матерью. – Что это такое, Нотт, – прошипел, обращаясь к отцу, Лорд. – Мне всех вас воспитывать нужно?! Тео вспоминал это холодное, ветреное утро августа отрывками. Весь день был... словно вырван от куда-то... и вшит не туда. Отроками Тео помнил, как отец упал на колени, что-то кричал. Лорд устремил древко и ему в грудь. Испытывал отца, пока тот не упал без сознания. Тогда Волн-де-Морт поднял Тео и заставил посмотреть на его изуродованное лицо. Это самое мерзкое, что Нотт когда-либо видел. Тогда его пробирало неистовое отвращение... адская ненависть. – Тео, так ведь? – спросил Лорд. – Дам тебе совет... – он приблизился, Тео сморщился от отвратительного зловония, от Лорда несло гнилью плоти и гарью. – Чувства делают нас слабыми, – шептал Волн-де-Морт. – Покажи мне, что ты не слабый. Не разочаровывай своего Лорда. К горлу подступила желчь. В следующий момент он встретился щекой с холодным камнем. Боль раздирала брюхо. Тео, согнувшись пополам, откашливал сгустки крови. Но когда монстр склонился над уже совсем измученным телом матери, Тео замер. Он попытался стать на ноги. Попытка отдалась острой болью по спине. – Смотри внимательно. Алые глаза сверкнули. – Авада Кедавра! И всё закончилось. Как мама и обещала. Действительно закончилось... Стоя в лесу, где они с мамой часто гуляли, когда Тео был маленький и глядя на свои руки, испачканные в грязи, которыми он только что хоронил собственную мать, Тео больше ничего не чувствовал. Это было холодное утро августа. Хлестал дождь. Над головой вершины высоких сосен. А перед ним могилка матери. И всё закончилось. – Засыпай, любовь моя. Засыпай жизнь моя. Спи спокойно. Засыпай... – шептала мама.