Последний из живых

Обида сидела на языке, как послевкусие мондштадтского вина. Много лет спустя оно, должно быть, совсем другое, но и Люмин уже не прежняя. Она рассталась с наивностью, как мать со своим дитя, и теперь ночами желает вернуть её, но понимает, что уже... «Ещё не поздно». И снова этот вкус. Она закрывает глаза и делает вздох, прежде чем подняться. Дайн никогда... Дайнслейф. ...никогда не видел того, что она пыталась ему показать. В конце концов, показывать что-либо потеряло смысл. Единственным её внимательным зрителем оставался её брат — её семья, её дом. Дайнслейф скорее походил на пыльную таверну. Такую же, в каких он ошивался последние десятилетия... потерянный? Нет. Преданный. Ею и ей. Вкус монштадсткого вина был совсем не такой. Рецепт оставался тот же — Дилюк Рагвиндр следил за этим щепетильно, — но оно больше не утоляло жажду расслабиться. Раньше они с Люмин, полные тревоги перед будущим, время от времени усыпляли её им. Но теперь, выпивая в одиночестве, Дайн внезапно осознал, что вино здесь играло совершенно незначительную роль. Иногда Люмин сидела напротив и он мог смотреть в её золотые, как рыбьи чешуйки, глаза. Иногда она устало опускалась рядом, и он чувствовал вес её головы на своих плечах. Как сильно была она легче того, что лежало на них теперь. В одно время тяжесть опускалась на его спину: колебала колени и заставляла делать привалы чаще. В другое — застревала внутри и тянула за рёбрами, под которые он не мог бы забраться рукой и вырвать. В такие дни он старался думать о том, какой путь уже прошёл, и находил силы проглотить свою тяготу. Но бывали и иные дни. Дни, которые люди обычно описали бы сильным, мерзотным дождём. Дайн сам себе категорически отрицал: «Пустыня. Знойная». Он закашливается. Каждый раз, когда эта духота нагоняет его. — У тебя ещё осталась вода? — Да. И просто молчание. Он поднимает голову, чтобы понять: её здесь нет. Он гнездит лицо в своей ладони и в лихорадке представляет, как Люмин берёт его за локоть. — Почему ты опять молчал? У меня такое чувство, будто ты нарочно усложняешь нам дорогу. Он улыбается. Она никогда не теряла времени. У неё была цель, у него была она. Дайнслейф не видел того, что она пыталась ему показать. Не мог отровать глаз от неё самой. Вещи, которые имели для него значения, уступали, сдвигались, чтобы позволить ей разместиться в его голове, но это обернулось сплошной, бесполезной ошибкой. До этого самого дня он ловил — и в будущем будет ловить — себя на том, что об этой ошибке он не сожалеет. Земля наконец становится мокрой. Он закрывает глаза, чтобы сосчитать каждое упущенное мгновение, падающее с небес на него, и в конечном итоге вспоминает о том, что вчера Тейват в очередной раз перестал существовать. А он — в очередной раз об этом не позабыл.