Температура

Когда Бакуго вернулся с вечерней тренировки, в общей гостиной царило странное оживление. Нет, его придурочные одноклассники постоянно тут ошиваются и занимаются бесполезными вещами, но сегодня они суетились вокруг дивана с обеспокоенными рожами, и в воздухе висела общая на всех нервозность. Мимо пробежала Урарака с донельзя взволнованным лицом, и Бакуго неосознанно напрягся всем телом. Отовсюду доносились недоумевающие возгласы, диван в центре комнаты окружили кольцом и о чем-то напряжённо спорили. Бакуго раздражённо протолкнулся к предполагаемому эпицентру событий. На диване лежал полуобморочного вида Тодороки, правая его сторона покрылась тонкой коркой льда. Лоб Шото был прикрыт влажным полотенцем, по всему телу беспорядочно валялись грелки и пакеты со льдом. Каминари в этот момент пытался запихнуть один градусник ему под мышку, а Киришима — разжать болезненно сцепленные зубы и проснуть второй в рот. — Что у вас тут происходит?! — громко рявкнул Бакуго, привлекая общее внимание. Со всех сторон на него тут же навалились беспорядочные крики, одноклассники обступили его, как дети в саду воспитательницу. — Бакуго… — Тодороки, он... — Упал! — Пришёл и свалился... У Бакуго голова пошла кругом. Не в силах разбираться в этой мешанине, он выцепил из толпы за локоть Мидорию: — Ты, задрот, говори кратко и по делу. — Т-Тодороки только что зашёл и упал в обморок, у него кажется жар и лихорадка, но это не точно, и… — Понял, — резко оборвал его Бакуго. Он подошёл к Киришиме, выдернул у него из рук термометр и стряхнул с тела Тодороки все, чем его уже успели обложить. Приложил ладонь к влажному лбу. Ужасно горячий, несмотря на облепивший тело лед. — Вы, дебилы, так только угробить его можете! — Он закинул обмякшее тело Шото на плечо. — Ему в медпункт надо, а вы, идиоты, усвойте, от лихорадки двумордый не сдохнет! Бакуго направился к двери. Несколько ребят двинулись с явным намерением последовать за ним. — Все, блядь, остаются тут! Хватит с него вашей заботы, помереть от неё можно! Раздраженный Бакуго поплелся в другой корпус, проклиная Тодороки, придурочных одноклассников и медпункт, который находился достаточно далеко от общежития. Насколько же этот половинчатый идиот безразличен к своему телу, да и вообще к себе, раз так запустил обычную простуду? У Бакуго в голове не укладывалось, как можно быть таким придурком. Мерно вышагивая под грузом бессознательного тела, Кацуки начал погружаться в свои мысли. Всё-таки, Тодороки рано остался без материнской заботы. Что касается Бакуго, основную помощь в случае болезней, ран и ссадин ему оказывала мать. Да, Кацуки яростно сопротивляться, потому что он, блин, в состоянии сам о себе позаботиться, но научила его этому именно мама. Кто же тогда заботился о маленьком Тодороки, если с самого детства он был предоставлен самому себе? Бакуго непроизвольно фыркнул, представив Старателя, клеящего пластыри на оцарапанные детские руки двумордого. Точно нет. Его старшая сестра сама была достаточно мала, когда матери пришлось покинуть дом. Получается, Тодороки так никто и не научил элементарной самозаботе? Тяжесть повисшего на нем тела разливалась ломотой в мышцах плеча, тонкие корки льда неприятно холодили голую кожу шеи и руки. В какой-то момент ему показалось, что он примерз к Тодороки частью тела, прямо как зимой в детстве, когда прикасаешься к решетчатому забору, и теплая кожа больно прилипает к металлу. Бакуго повёл плечом, и растаявшая влага каплями начала стекать под майку, оставляя за собой покрытые мурашками мокрые дорожки. Наваждение спало. Когда они, наконец, добрались до медпункта, оказалось, что исцеляющей девочки там нет. Скорее всего, уехала на срочный вызов. Делать нечего, Бакуго чертыхнулся и скинул тело на белую больничную кровать. Тодороки зашевелился — кажется пришёл в себя. — Лежи и не двигайся, чертов двумордый, — кинул Бакуго через плечо, пока рылся в аптечке. — На вот, выпей — он протянул Шото таблетку жаропонижающего и стакан воды. — И убери уже свой дурацкий лёд, дебил, это не поможет. Тодороки поморщился, но спорить не стал. Он забрал стакан и послушно проглотил лекарство. Лёд на правой стороне его тела тихонько зашипел, плавясь. Шото уставился на Бакуго воспаленными мутными глазами. — Ты принёс меня сюда? — Кацуки в ответ раздражённо цыкнул. — А что мне ещё оставалось?! Те бесполезные идиоты бегали, как всполошенные курицы, они бы точно тебя угробили. А ты, кусок говна, заставил всех волноваться! Шото прикрыл глаза. — Извини. — Нахрен мне не сдались твои извинения. — Бакуго некоторое время угрюмо молчал. — Поспи сейчас, полегчает. Кацуки вышел из медпункта, хорошенько хлопнув дверью. Резкий звук отдался болезненной пульсацией в голове Тодороки. Шото со вздохом откинулся на подушку и прикрыл глаза — в голове все плыло. Он крайне редко болел простудой и обычно она проходила сама, легко и без лекарств. Поэтому Шото пару дней назад, когда почувствовал недомогание, не беспокоился и ничего не делал, рассчитывая, что, организм справится сам. В этот раз не справился. Сознание снова ускользало от Тодороки и он попытался расслабиться, надеясь что лекарство, которое ему дал Бакуго, поможет. Злой как черт Кацуки вернулся в общежитие. Разогнал всех любопытствующих и отправился прямиком на кухню. Раньше, всегда, когда Бакуго болел, мать готовила ему горячий ароматный бульон. Он помнит, насколько легче ему становилось от одного только запаха. Не то, чтобы он собирался ходить за больным двумордым идиотом, который сам себя довёл до обморока. Просто это питательная и полезная еда, а двумордый, Кацуки уверен, давно нормально не ел. В его-то состоянии уж точно кусок в горло не лезет. И вообще, Бакуго любил готовить, это его успокаивало. Когда Бакуго закончил с готовкой, было уже поздно. Коридоры опустели, везде, кроме освещенной приглушенным светом кухни, царила темнота. Бакуго снова мысленно обматерил Тодороки за его беспомощность и, схватив термосы с бульоном, злобно потопал в медпункт. Тодороки в это время провалился глубоко в горячечный бред. Он беспокойно дремал, в сознании то и дело вспыхивали отрывки смутных воспоминаний. Он словно провалился в детство. Вот он сидит в учебной комнате, обложенный учебниками со всех сторон, а за окном ярко светит солнце и раздаются такие невыносимо счастливые крики его брата и сестры. Ему до жути хочется наружу, туда, где все так просто и весело, но темная фигура отца упреком нависает над ним в его воображении, хотя старателя даже нет рядом. Тодороки стал старше, яркими всполохами пробегают перед глазами ссоры с отцом, он чувствует дикую злость и нарастающую тревогу. Его снова кидает обратно в детство. Смутные очертания его комнаты в отцовском доме. Тодороки напряженно прислушиваться к звукам ссоры отца с матерью, доносящимся из коридора. Ему хочется исчезнуть, раствориться в темноте маленькой пустой комнатки. Взрослый Тодороки снова на какое-то время отключился. Когда сознание начало возвращаться к нему, он почувствовал легкое прикосновение. Так делала мама, когда совсем маленький Шото лежал с простудой. Перед глазами встал нежный образ матери, в то время она его ещё не отвергала. Мягкие прохладные руки невесомо гладили лоб, мама шептала ему успокаивающие слова, и Тодороки становилось очень хорошо и спокойно. На секунду в голове прояснилось, он открыл глаза и увидел движение белой ладони, а на коже все ещё ощущалось тепло прикосновения. — Жар спадает, двумордый. Бакуго говорил тихо, но его голос все равно резанул по ушам. Тодороки хотелось ещё немного побыть в том странном сладком сне, где он все ещё маленький и мамино тепло так близко, что кажется совсем реальным. Он прикрыл глаза, цепляясь за эфемерное чувство. Бакуго что-то с грохотом поставил на тумбочку у кровати и то неуловимое, что Тодороки отчаянно пытался поймать, окончательно ускользнуло. — На-ка, — Бакуго пихнул в руки Шото градусник, — измерь температуру. Шото без особого энтузиазма зажал градусник под мышкой. Бакуго в это время возился с чем-то у его кровати. Шото потянул носом вкусный запах еды. Он сам не понял, как в его руках оказалась чашка с жидким бульоном, дымящимся приятным ароматом. Желудок свело спазмом. — Пей. — коротко приказал Бакуго. Тодороки отхлебнул. — Вкусно. Очень. Хмуро нависавший над ним Бакуго скрестил руки на груди. На мгновение, или может Тодороки это показалось, но складка между его бровями разгладилась. Шото, тихонько прихлебывая бульон, стоически вытерпел все ругательства Бакуго на тему того, какой Тодороки бесполезный ублюдок и сколько хлопот он ему доставил. Сил отвечать не было, да и Бакуго был в общем-то прав. Напоследок Кацуки проверил градусник и, пообещав прикончить Шото, если тот вздумает сегодня вернуться в общагу, ушёл, опять громко хлопнув дверью. Странно, отметил Тодороки, Бакуго такой шумный, но когда он вернулся сюда с супом, Шото не проснулся. Кстати да, бульон был очень хорош. Бакуго притащил два литровых термоса и Тодороки жадно выпил один. Стало легче, хотя туман в голове все ещё не прошёл. Незаметно Тодороки снова провалился в сон. До самого утра ему снилась мама вперемежку с хмурым лицом Бакуго, и иногда он сам не понимал, кто из них прикладывает ладонь к его лбу. Проснулся он рано. Во всем теле ощущалась непривычная слабость, а рассудок словно витал в светлом приятном тумане. Шото все ещё ощущал на себе тёплое дыхание матери из сновидений. Ему уже давно так сильно не хватает её присутствия. Тодороки краем глаз заметил на тумбочке термос, и в груди больно защемило. Маленький Шото давно усвоил, что недостоин заботы. Он сам не понимал, что сделал, но сделал что-то ужасное, за что его мать отвернулась от него. Перестала любить. Сейчас взрослый Шото знал, что это не так. В том, что произошло, не было его вины. Мать видела в нем отца и поэтому начала бояться его. Ненавидеть. Это отец довёл маму до такого. Оказалось, что маленький недолюбленный Шото никуда не делся. Он все время был внутри Тодороки, отчаянно нуждался в заботе и ласке, но не мог её получить. Приготовленный Бакуго бульон задел, казалось, уже давно спящие внутри Тодороки чувства. Шото прикрыл глаза, стараясь успокоить разбушевавшиеся эмоции. Раньше они были надёжно спрятаны, как йогурт в баночке под плотной крышкой, а Бакуго, сам того не осознавая, ткнул в неё и продырявил. Теперь Тодороки затопило. Он жутко хотел сейчас увидеть маму. Ту, тёплую и любящую, какой она когда-то была. Хотел, чтобы Бакуго опять проверил у него температуру, мягко коснулся рукой лба, пусть даже орал бы при этом, сколько влезет. Тодороки смотрел на бульон, приготовленный специально для него, и в голове не укладывалось — неужели кому-то все ещё нужно о нем заботиться. То, что о нем переживали, пусть это и была агрессивная забота Бакуго, больно отдавалось уколами в сердце, взрослый Тодороки все ещё чувствовал, что недостоин заботы. Наверно, он все ещё болен. Тодороки выпустили из медпункта вечером того же дня по его настойчивой просьбе, снабдив различными лекарствами. Долечится в общежитии, рассудил он, незачем занимать лишнюю койку. Возвращение Шото, на его взгляд, было принято одноклассниками слишком шумно. Его сразу облепили, окружили встревоженными вопросами и радостно поздравляли с возвращением. Абсурд, думал Шото, он отсутствовал меньше суток. И все же, видеть как за него переживают другие люди было приятно. Как раз когда Каминари собрался тащить его играть со всеми в настолку, уставший Тодороки, сославшись на плохое самочувствие, сбежал из общей гостиной. Он правда себя неважно чувствовал. У него оставалось ещё одно дело. Подхватив пустые термосы, в который Бакуго принес бульон, Тодороки направился к его комнате. Дверь открылась на стук. — Чего, блядь, надо! — высунулся взьерошеный Бакуго. — А, это ты, двумордый. Живой, значит. — он усмехнулся. Тодороки протянул ему оба термоса. — Спасибо, Бакуго. — Тот нахмурился. — Нахрен иди со своими спасибо и сраной посудой. Я взял на кухне, там и оставь, идиот. — Ладно. — Тодороки замялся. Его все ещё не отпустило утреннее состояние, и видеть сейчас Бакуго было странно. Он вызывал странные эмоции. — Бакуго. — Чё? — Проверь мою температуру, пожалуйста. Кацуки, ожидаемо, взорвался. — С хрена ли?! Я тебе не мамочка, двумордый! — Тодороки слегка нахмурился. С Бакуго всегда было сложно договориться. — Мне не дали термометр. А если будет температура, нужно выпить жаропонижающее. На лице Бакуго одна за другой сменялись эмоции — от яростной злости до обречённой злости. — Ты бесполезный половинчатый ублюдок. Бакуго положил одну руку себе на лоб, а другой потянулся к Тодороки. Тот слегка наклонился. Шото вздрогнул, когда почувствовал, как Бакуго смахнул упавшие на лоб волосы и приложил свою ладонь. Его рука была, показалась Шото, намного горячее, чем он сам. Может, у Тодороки теперь пониженная температура. Интересно, это тоже болезнь? — Всё с тобой нормально, дебил. Можешь не пить больше свои сраные таблетки. — Ладно. Спасибо — выдохнул Шото. Бакуго хлопнул перед ним дверью, и Тодороки задумчиво поплелся к себе. Никак не удавалось избавиться от фантомного ощущения прикосновения к голове. Волосы щекотали лоб, а на коже Тодороки весь вечер чувствовал горячие пальцы Бакуго. Когда Шото засыпал, изнутри его согревало странное тепло, ощущение которого он давно позабыл.

— - —

Болезнь неприятно выбила Тодороки из колеи. Он за выходные кое-как восстановил душевное равновесие, уговорил себя не вспоминать прошлое, и саднящая пустота в груди ушла. Но, стоило ему увидеть Бакуго, внутри снова что-то переворачивалось и становилось сложно дышать от сковывающей горло тоски. Бакуго, проявивший заботу, стал спусковым крючком для эмоций, которые уже давно были заблокированы. Через несколько дней Шото поймал Бакуго в коридоре школы после занятий. — Бакуго, проверь, пожалуйста, мою температуру. — А ты не охренел ли, двумордый? — лицо Кацуки выражало злое удивление. — Кажется, у меня снова жар. — Разбирайся, блин, со своим жаром сам! — Вопреки сказанному, Бакуго потрогал свой лоб, потом лоб Тодороки. — Нет у тебя температуры. У тебя с башкой проблемы. — У меня нет проблем с головой. — Серьёзно ответил Тодороки. Прикосновение Бакуго было очень приятным. Несмотря на агрессивный вид, он очень мягко касался лба Шото. — Иди уже, куда шёл, двумордый! — Бакуго развернулся и потопал к выходу. После возвращения в общежитие действительно стало лучше, Тодороки больше не было жарко. Слова Бакуго успокоили Шото. Температуры у него нет, значит он не свалится с болезнью. И Бакуго не придётся снова с ним возиться. А жаль. Тодороки отчаянно пытался отогнать эту мысль. Ему не хотелось думать, что на самом деле он бы с удовольствием снова заболел, и Бакуго бы опять приготовил ему тот бульон. И, ругаясь, притащил бы в медпункт. И погладил бы по голове. У него очень приятные тёплые руки. Тодороки снова стало жарко где-то в районе груди. Шото резко оборвал свои мысли. Он точно чем-то болен. Но Бакуго сказал, что температуры нет. Надо быть внимательнее к своему состоянию, чтобы никого больше не обременять.

— - —

— Бакуго… — Что, опять?! — все в классе повернули головы на крик Кацуки. Он поморщился от излишнего внимания. — Так, давай-ка выйдем. — Бакуго схватил Тодороки за запястье и вытащил из класса. Провёл за собой по коридору до поворота и остановился под лестницей, больно припечатав Шото к стене. — Сколько можно блин! Ты точно больной, половинчатый фрик! Рот Бакуго извергал на Тодороки ругательства, а ладонь Бакуго снова, уже привычно, легла на его лоб. Вторая рука все ещё сжимала его запястье, ниже задравшегося рукава, там где голая кожа, и Тодороки чувствовал, что ему становится ещё жарче. Он точно болен. — Нет у тебя ничего. Ты здоров, придурок, здоров! — Бакуго чуть ли не плевался огнём от злости. В последнее время Тодороки вылавливал его где только можно — в общаге, на занятиях, на тренировках — и просил проверить его на наличие температуры. — Но мне постоянно жарко, Бакуго. — возразил Тодороки. — Ты не использовал причуду? — Он поднял руку, за которую его все ещё цеплял Бакуго и тот отпустил, отскочив как ошпаренный. — Конечно нет, идиот! Думай что говоришь, двумордый! — Бакуго опустил голову. Иногда этот половинчатый придурок вообще не понимает двусмысленности своих слов. Тодороки недоуменно уставился вслед удаляющемуся Бакуго. Ощущение жара не проходило, но теперь тепло расходилось по телу от мест где Бакуго его касался — лба и запястья. И где-то внутри царапалось то, что Тодороки раньше принимал за кашель. Он определённо болен. Тодороки не глупый. Он давно понял, что его болезнь не физического характера. Ну, почти. Было бы странно, если бы было такое заболевание, которое обострялось рядом с Бакуго Кацуки. Да, ему временами жарко и сложно дышать, но это не из-за простуды. Сам Бакуго является его болезнью. Тодороки хочется больше внимания от Бакуго. Хочется, чтобы он заботился о нем как тогда, разговаривал с ним, как с человеком, а не криками, чтобы к нему прикасался. Часть с прикосновениями самая приятная. Тодороки долгое время хранил на коже ощущение рук Бакуго после того, как в очередной раз доставал его со своей «темпертурой». Ему стало мало. Тодороки хотелось самому тоже заботиться о Бакуго и прикасаться самому. Поговорить по-человечески в конце концов. Бакуго стал ему интересен, казалось, что он засел глубоко в голове Тодороки и не собирался оттуда вылезать. Бакуго всегда был шумным и заметным. Всегда выделялся из толпы и цеплял взгляд Тодороки. Сначала это не вызывало в нем ничего, кроме глухого раздражения. Шото искренне не понимал, к чему все эти крики, и почему Бакуго такой вспыльчивый, думал, что тот только зря тратит энергию, щедро распыляя её злостью на окружающих. Это раздражало. Вместо того, чтобы очередной раз орать бестолковое «сдохни» Бакуго мог бы заняться делом. Со временем он понял, что их целеустремлённость похожа, хотя имеет под собой разные причины в основе. Тогда Шото начал испытывать к Бакуго уважение, все ещё с толикой раздражения. Тодороки пропустил момент, когда перешёл от раздражённо-безразличных взглядов на Бакуго к заинтересованно-ищущим. Уже давно, ещё до болезни ему хотелось больше общаться с этим несносным вспыльчивым ворчуном, но Шото считал, что у них обоих нет на это времени, и предпочитал к Бакуго не лезть. Сейчас же что-то менялось. — Давай позанимаемся сегодня вместе. — Тодороки навис над партой Бакуго в ожидании ответа. Тот поднял хмурый взгляд. — Нахрен мне это не нужно. — Мне нужно, — упрямо наклонил голову Тодороки. — Помоги мне, пожалуйста, с математикой. Ты же лучший по успеваемости в классе. Бакуго скептически поджал губы. Ему не особо хотелось тратить время на Тодороки, тем более что в последнее время их отношения были странными и непонятными для Бакуго. Но похвала отдавалась внутри приятным ощущением, а подумав о том, что можно позвать Шото заниматься к себе в комнату, Бакуго ощутил смутное волнение. Тодороки в последнее время странно на него смотрел. Под тёмным взглядом разноцветных глаз Бакуго становилось неуютно, а ещё эти постоянные просьбы проверить «температуру» ощущались тоже странно. Интимно. Поэтому, когда Бакуго думал об этом, он чувствовал, неожиданно для себя, смущение и злился ещё больше. Неясные предположения не хотели формироваться в чёткие мысли, и эта неопределённость бесила. — Вечером. К восьми будь у меня. — хмуро сказал Бакуго и отвёл глаза. — Хорошо. Тодороки в беспокойстве ждал вечера. Теперь жар преследовал его даже когда Кацуки не был рядом. Ровно в назначенное время он постучался в дверь его комнаты. Бакуго впустил Шото, молча указал на место за небольшим столиком. Зимой этот стол можно будет превратить в котацу, подумалось Шото. Он бы с удовольствием погрелся под тёплым одеялом вместе с Бакуго. Они сели друг напротив друга прямо на пол. Бакуго хлопнул об стол учебниками: — Ну, давай, чего тебе там, блин, непонятно? — Тема с прошлого урока. Шото и вправду пропустил тогда мимо ушей половину из объяснений учителя, снедаемый мыслями о своей фантомной температуре и причастности к ней Бакуго. На занятиях Бакуго сидел позади Шото и даже не в его ряду, но Тодороки все равно спиной чувствовал его присутствие, не мог заставить себя перестать концентрироваться на этом. В комнате Бакуго было хорошо. Светло так, тепло. Хотя Тодороки предпочёл бы сейчас место попрохладнее, ведь его температура, кажется, опять повышалась. Он все равно с удовольствием грелся об атмосферу комнаты Бакуго и чувствовал себя так, будто вернулся домой после долгого отсутствия. Своя комната таких чувств не вызывала. Иногда его задевало дыхание Кацуки, когда тот наклонялся к Шото и недовольно объяснял, где он ошибся. Бакуго приятно пах каким-то сладким шампунем, Шото откровенно млел, неспособный сконцентрироваться на примерах и допускал одни и те же ошибки. — Бакуго, у меня, кажется, температура. — Шото поднял голову и посмотрел на него в упор. Ему снова невыносимо жарко в груди, и кружится голова. — Да ты же просто гребаный симулянт! Бакуго злобно дернулся, ударившись о стол. Стиснул зубы, Тодороки заметил это по напрягшейся челюсти. Снова привычные уже движения — проверить температуру у себя, положить ладонь на лоб Шото. — Ничего нет! Иди проверь свою голову в псих. — Бакуго оторопело замолчал, когда Тодороки накрыл его ладонь своей и прижал к голове. Его ступор длился, от силы, несколько секунд, и Бакуго начал выдергивать свою руку из хватки. — Что ты творишь, ублюдок?! Отпусти, блядь! — Тодороки только крепче сжал его ладонь и прикрыл глаза. — Пожалуйста, Бакуго. Давай посидим так немного. Кацуки непонимающе заткнулся. Это странное положение смущало его. Хуже всего было то, что он сейчас не чувствовал в себе сил дать Тодороки затрещину и выгнать из комнаты. Тот выглядел так, словно отчаянно нуждался в присутствии Бакуго сейчас. Он выглядел так каждый раз, когда приставал у Бакуго со своей чёртовой температурой. В такие моменты Кацуки не мог ему отказать. Любому другому он давно уже дал бы по голове и отправил куда подальше, но не Тодороки. Собственная непонятная слабость по отношению к половинчатому бесила. Обычно равнодушный ко всему двумордый так очевидно и нелепо пытался привлечь внимание Бакуго, добиться от него этого невинного, но, видимо, очень значимого прикосновения, что Бакуго, несмотря на абсурдность ситуации, продолжал проверять его «температуру». Эта странная игра в болезнь стала частью ежедневной рутины. Сейчас Тодороки играл не по правилам. — Что тебе, нахрен, от меня надо? — не выдержал Бакуго. Шото слегка поморщился и открыл глаза. — Не знаю. Не от тебя. Тебя? — Он вопросительно наклонил голову. Цепко перехватил ладонь Бакуго, оторвал ото лба и поднес к губам. Прикоснулся невесомо сухими губами к середине ладони, потерся носом о пальцы, вдохнул запах его кожи. — Приятно. — К-какого хрена?! — заорал Бакуго. Он задергался всем телом, высвобождая ладонь. Степень его охреневания от происходящего нельзя было измерить. Ещё больше он охреневал от собственной реакции. От руки разбегались по телу крупные мурашки, а внезапная интимность ситуации вгоняла в краску. При том, он не чувствовал отвращения к такому Тодороки. Наоборот. Злость всколыхнулась внутри, потому что он не знал, что делать со смущением, от которого хотелось провалиться сквозь землю. А смутные и непонятные до этого мысли начали превращаться во вполне себе осознанные желания. — Извини. — Тодороки совсем не выглядел раскаявшимся и руку не отпустил. Он смотрел на красное лицо Бакуго, на судорожные злые вдохи, и хотелось прикасаться к нему больше. Тодороки приложился губами к запястью Бакуго, лизнул кожу, попробовав на вкус. Бакуго в этот момент чуть не подавился вздохом. — Прекрати, блядь, эту мерзость! — Кажется, у него покраснели даже плечи. Тодороки не хотел прекращать. Бакуго его не ударил и не взорвал, хотя легко мог пустить залп прямо в лицо. Он, наверняка, больше не согласится заниматься с Шото и будет избегать его, поэтому Тодороки урвет сейчас как можно больше касаний. Он поддался своим странным желаниям, жалеть об этом будет позже. Тодороки проследил губами дорожку на руке Бакуго от запястья до сгиба локтя. Схватил другую ладонь, которой Бакуго упёрся ему в плечо. — Позволь мне только сегодня. Пожалуйста. Бакуго очень странно себя чувствовал. Так его ещё не касались, и это было на удивление приятно, несмотря на то, что перед ним сейчас сидел раздражающий половинчатый. Скорее даже приятно было именно потому, что это был Тодороки. В теле поселилась дикая слабость, и это очень бесило. Тодороки резко притянул его за руки, заставив склониться над столом, и уткнулся носом в изгиб шеи Бакуго. Невероятно, запах Бакуго, оказывается, может сводить с ума. — Что ты… Ааай! — Бакуго подавился вскриком. Шото больно укусил его чуть выше ключицы. Сознание Тодороки словно окутал туман, а левая половина тела пылала. Пламя было готово вырваться из-под контроля. Сегодня Бакуго ошибся, у него точно температура. Может у них обоих — тело Бакуго восхитительно горячее. Тодороки зализал укус, и Бакуго завибрировал в его ушах сдавленным стоном. Шото почувствовал, что окончательно теряет над собой контроль. Он откинул последнюю преграду между ними — лёгкий столик со стуком перевернулся, с шуршанием разлетелись тетради. Бакуго опрокинулся на спину, и Шото навис над ним, снова прильнув губами к шее. Если сначала, после болезни, Тодороки нуждался в прикосновениях Бакуго, грезил о его заботе, то сейчас ему невыносимо хотелось самому трогать Кацуки. Ощущать под пальцами тёплую мягкую кожу, вдыхать щекочущий нос запах, неожиданно — ловить вот такие стоны Бакуго. Тодороки почувствовал, как внизу живота клубком собирается напряжение. Интересно, Бакуго сейчас чувствует себя так же? Он оторвался от шеи и взглянул на Кацуки. Сердце Шото пропустило удар. Красный Бакуго рвано дышал, приоткрыв рот, искусанные губы, обычно бледные, сейчас ярко алели. — Бакуго, — тихо позвал Тодороки. Кажется, у него даже сел голос от этой бури эмоций, сметавшей все мысли. — Да что, блядь?! — голос Бакуго уже больше походил на хриплый задушенный шёпот, чем на крик. — Можно? — он легко прикоснулся губами к уголку рта Бакуго. Тот вздрогнул и зажмурился. Тодороки счёл это за согласие. Шото осторожно прижимается своими губами к губам Бакуго. Мягкие. Влажные. Слегка шершавые. Приятные — красной лампочкой мигает в голове. Бакуго на вдохе открывает рот, и Шото, ведомый желанием проникнуть глубже, толкается языком между зубов. Ловит возмущенный стон и чувствует, что вот сейчас точно никто не смог бы его остановить. Шото держит Бакуго за подбородок и целует влажно, глубоко, а Кацуки — отвечает. И от этого в животе Тодороки образовывается самая настоящая чёрная дыра. Если бы он знал, насколько приятно касаться Кацуки таким образом, он бы давно уже сделал это. Напряжение в животе спускается ниже, и Шото чувствует, как он твердеет. Не в силах противиться моментному желанию, Тодороки вжимается бёдрами в Бакуго и глухо стонет ему в рот. Кацуки подкидывает от ощущений. Бакуго почувствовал, как в него упирается стояк Тодороки, и внезапно на него нахлынула паника. Он с непонятно откуда взявшейся силой оттолкнул Тодороки. — Пошёл вон отсюда! — У Кацуки дрожали пальцы и губы. Шото молча поднялся. Внутри что-то неприятно сжалось от такой реакции Бакуго. Пальцы подрагивали от желания продолжить касаться Бакуго, но, видимо, Шото исчерпал свой лимит удачи. То, что Кацуки вообще позволил ему вытворять такие вещи, уже невероятное везение. Он вышел из комнаты и аккуратно закрыл за собой дверь, пытаясь утихомирить бушующие внутри несогласие и досаду. Его все ещё потряхивало в адреналиновом припадке.

— - —

Первые дни после всего этого Бакуго избегал Тодороки. Он просто не может и не хочет сейчас видеть его. Ужасно неловко вспоминать, чем они занимались тем вечером в его комнате. Тодороки слишком уж неожиданно на него набросился, Бакуго не был к этому готов. Да кого он, черт возьми, обманывает, к такому и за миллион лет не подготовишься! Сначала Бакуго злился. Кто, блин, так делает! Что за придурок этот двумордый. Бакуго не отрицал, что ему понравилось. Понравился такой Тодороки, жадный и горячий. Это не шутка, двумордый едва ли не выпустил из-под контроля свою причуду, оставив едва заметные подпалины на футболке Бакуго. От воспоминаний Кацуки бросало в жар, иногда ему казалось, что Тодороки заразил его своей «температурой». Отрицать произошедшее бессмысленно, не получалось. Хочется повторить, честно признал он после долгих торгов с самим собой. Тодороки же вёл себя как ни в чем ни бывало, лишь изредка Бакуго чувствовал на себе тяжёлые взгляды, когда тот думал, что Кацуки его не видит. Это ужасно бесило — сам все начал, а теперь слился и ничего не делает. У Бакуго невыносимо чесались руки набить половинчатому морду — хоть так выплеснуть скопившиеся внутри эмоции. Бакуго неприятно удивило, когда он понял, что Тодороки игнорирует его в ответ. Он немного отошёл от произошедшего и начал цепляться к половинчатому, не зная, на самом деле, куда себя деть от скребущей внутри досады. А тот и ухом не вёл на все провокации. Как будто ничего не было. Теперь в Бакуго проснулась обида. Он почувствовал себя глупо обделенным ребенком, которому не досталась конфета. Да, Бакуго тогда грубо оттолкнул и выгнал двумордого. Он, как бы не было сложно это признать, испугался. Испугался своей реакции и реакции Тодороки. А тот просто схлопнулся, моментально закрылся от Кацуки. Ходит со своей стылой неподвижной рожей и раздражает. Бакуго-то знает, какое лицо у него может быть. В тот вечер жадный взгляд половинчатого, казалось, пробирался в самое нутро и будоражил чуть ли не больше, чем его касания. — Гребаный ты ублюдок, — Бакуго сплюнул кровь. Сегодня, после вечерней тренировки, изнемогавший от злости Бакуго наконец умудрился довести Тодороки. Они от души надавали друг другу по мордам. Как сговорившись, оба не использовали во время драки причуды. Тодороки тяжело дышал, в разноцветных глазах плескалась немного утихшая уже злость, но у Бакуго все равно свело внутри, когда он наткнулся на взгляд Шото. Нихрена он не безэмоциональный. Он наоборот, блин, не умеет скрывать свои эмоции, только морду кирпичом делать и может, а по глазам все равно видно. Когда Тодороки снова попытался достать Бакуго ударом, тот провел удачный захват — скрутил Шото руки за спиной, прижав его к щекой полу, уселся на поясницу. Тодороки вспыхнул кратковременной яростью и дёрнулся, но Бакуго держал его крепко. — Что тебе было надо, Бакуго? — Кажется двумордый не такой уж и тупой, тоже понимал, что Бакуго не просто так к нему прицепился. — Нихрена мне от тебя не надо! — он сильнее скрутил его руки и Шото зашипел. Недавний вечер в его комнате не стерся из памяти Бакуго, наоборот преследовал его, и сейчас он чувствовал себя опьяненным от такой близости с Тодороки. В голове мелькали кадры с нависшим над ним двумордым, с тем его безумным тёмным взглядом, а настоящий Шото лежал сейчас под ним обездвиженный. Бакуго давно перестал врать себе и ясно понимал, чего ему хочется сейчас. — Тебе, значит, можно, а мне нельзя? — он наклонился к уху Тодороки и тот напрягся всем телом, Бакуго это почувствовал. Кацуки медленно выдохнул и увидел, как на шее двумордого появились мурашки. Он отпустил руки Шото, но тот не стал высвобождаться из-под Бакуго. Только скосил вопросительно глаза и вздрогнул, когда Кацуки резко цапнул его за шею. — Я восстановил справедливость, — Бакуго вскочил на ноги. Тодороки, потирая затекшие запястья, непонимающе посмотрел на него. Бакуго закатил глаза, снова для себя убедившись, что половинчатый все-таки непроходимо тупой. — У тебя память как у сраной рыбки! — Он оттянул ворот футболки, показывая Тодороки его укус на своей шее. Уже подзаживший, но Бакуго все равно приходилось прятать его, застегивая рубашку до горла и выбирать футболки без выреза. На лице Тодороки отразилось удивленное понимание, а следом его глаза опасно потемнели — так, что Бакуго чуть не стало дурно. Он быстро смылся из спортзала, пока двумордый не сказал или не сделал очередную глупость.

— - —

Бакуго почти не удивился, когда услышал вечером стук в свою дверь. Не удивился, увидев на пороге Тодороки. Впустил его. Закрыл дверь и прижал Шото спиной к ней же. Целовать Тодороки было приятно. Разбитые губы саднили ноющей болью, Бакуго был уверен, что у Шото так же. Рот Тодороки был горячим, а столкновения их языков отдавались спазмами внизу живота. Настолько приятно, что у Бакуго подкашивались колени. Он потянул Тодороки за собой и они плюхнулись на кровать. Шото вообще-то пришёл извиниться, но протестовать не стал. Бакуго так открыто выражал свои желания, что Тодороки почувствовал лёгкое головокружение, а голова моментально сладко опустела. Бакуго хрипло дышал и кусался в поцелуе острыми зубами, а Тодороки казалось, что последние крупицы разума покидают его. Кацуки постанывал, когда Тодороки прикусывал белую кожу на его шее и сквозь застилающую глаза мутную пелену Тодороки видел россыпь маленьких родинок, касался и обводил каждую из них языком. Сейчас температура точно у них обоих. Шото почувствовал, как Бакуго запустил свои горячие руки под его футболку. Пальцы обжигали его касаниями, и Тодороки казалось, что Бакуго оставляет на нем свои метки, используя взрывную причуду. Словно запускает тысячи мелких взрывов в точке касания прямо под кожу, и они расходятся по спине, вырываются наружу выпуклостями мурашек. Поддавшись внезапному порыву, Тодороки запустил пальцы в растрепанные волосы Бакуго. Сжал, потянул на пробу. От хриплого стона Кацуки по всему телу словно прошёл импульс, вспышкой окончившийся в районе солнечного сплетения. Тодороки очень хотелось, но он не решался прижаться к Бакуго всем телом, помня о его реакции в прошлый раз. Поэтому, когда Кацуки сам изогнулся, прижавшись к бедру Шото вставшим членом, он почувствовал, что задыхается от переизбытка чувств, которым хотелось найти выход. Тодороки осторожно провел пальцами по кромке домашних шорт Кацуки. — Бакуго, ничего, если я… — Просто заткнись уже, половинчатый придурок! Кацуки умудрялся выглядеть одновременно развратно и слегка затравленно. Его влажные искусанные губы кривились в напряжении, а лицо и шея краснели неровными пятнами. И он прятал свои глаза, Шото это не устраивало. Он легонько боднул лбом Бакуго сбоку, заставляя повернуть голову к себе, и скользнул рукой ему под белье, с удовлетворением отмечая, как распахиваются глаза Кацуки, а красные саднящие губы складываются буквой о. Шото не знал, как будет приятно Бакуго, но он очень старался. Глядя на извивающегося под ним Бакуго, который жмурился и задыхался в такт движениям его руки, Шото почувствовал, что сейчас взорвется. Он потянулся ближе к уху Кацуки, слегка прикусил мочку. — Позаботься обо мне, Бакуго. — От хриплого шепота Кацуки вздрогнул. Он на удивление послушно потянулся обеими руками к Шото и приспустил его штаны. Тодороки не сдержал сиплый рваный вдох, когда горячие пальцы Бакуго сомкнулись на его члене. Это было удивительно, непередаваемо хорошо, но Тодороки хотелось притереться к Бакуго ещё плотнее, слиться с ним в одном нескончаемом касании. Он прижался ближе и аккуратно обхватил поверх пальцев Бакуго оба их члена рукой. Тот замычал, то ли удивленно, то ли протестующе, но Шото заткнул ему рот поцелуем. Ужасно горячо и волнительно было ощущать Бакуго вот так, когда он нетерпеливо и требовательно дергал бедрами, если Тодороки замедлялся, и задушенно постанывал, когда Шото сжимал их сильнее. Бакуго кончил первым, запачкав свою футболку. Тодороки, и так уже балансировавший на грани, несколькими резкими движениями довел себя до пика и, задыхаясь, повалился на Кацуки. — Свали, тяжело, — Бакуго вяло попытался отпихнуть его. Шото только сильнее сгреб Кацуки руками и уткнулся носом в шею. Отпускать его сейчас совсем не хотелось. Позже Бакуго выставил Тодороки из комнаты с пылающим лицом и криками «это ещё ничего не значит, двумордый!». Сил спорить у Шото не было, и он просто ушёл. Уже потом, когда он лежал в кровати, не в силах уснуть, раз за разом прокручивая в голове произошедшее, Шото пришёл к решению. Он хочет Бакуго, во всех его проявлениях. Хочет, чтобы он бесился на него за всякие глупости. Чтобы готовил для него бульон, когда Шото заболеет. Чтобы позволял себя касаться, задыхался и краснел для него. Может, Бакуго этого не хочется. Тогда Шото не будет настаивать. Но если есть шанс, что тот чувствовал хоть немного из того, что ощущал сейчас в себе Тодороки, он этого так не оставит.