Прощай, Москва

— Французская шваль… — шепчет Московский после очередной пощёчины сильной руки в шёлковой белой перчатке. — Где войска стоят?! Что вы задумали?! — Пьер взбешён до такой степени, что, кажется, сам сейчас покроется пламенем, и пудра с его лица посыплется золой. Каштановые волосы взбаламученной волной падают на лицо, искажённое оскалом белых, словно животных, клыков. — Ты, паршивая деревушка, ты будешь гореть, пока пепел не покроет всю твою землю… Пока твои дети не полягут вместе с твоим достоинством… — француз твердит страшное прямо в ухо Московского на языке, прежде изящном и деликатном, режущем сейчас острее клинка, металлом которого Париж ведёт по покрытой алой коркой ожога щеке. Словно урок, который Михаил никак не может понять, ввиду своей неугомонности и невежества. Однако то есть больше псевдонаука, понимать которую смысла Москва не видит. Жгучая боль крошечными иглами проникает вглубь лица, диффундируя с ноющим давлением тугих цепей, и Московский закусывает нижнюю губу, почувствовав солёный вкус запекшейся крови. Какой час он полураздетый, в рубашке да кюлотах, запачканных алой жидкостью, находится в холодном помещении оставленного неизвестным дворянином дома, совершенно пустого и невзрачного, — остаётся только догадываться. Русский сентябрь активно давал о себе знать, когда поскрипывали доски от осеннего ветра, и Пьер дышал в ладони, чтобы согреть подрумяненный нос. Михаил же одет гораздо легче, но холод не слишком мучает его, так как тело покрыто многочисленными ожоговыми рубцами. От ощущения чужой, отнюдь не чистой одежды, которую любезно позаимствовал возможно уже мёртвый французский солдат на смену жалким остаткам сгоревшего костюма Московского, на душе мерзко. Однако это всё же лучше, чем нагота, демонстрирующая открытую уязвимость перед врагом? Михаил так и не смог определиться. После пожара оккупанты забрали его, пребывающего в коматозном состоянии, с собой, и долго Москва не мог проснуться. А как только продрог глаза в каком-то подмосковном поселении, тут же был отправлен на допрос к недавно прибывшему в Россию олицетворению культуры, эстетики, просвещения, а с недавних времён и безграничной силы — Парижу. Поначалу общение между ними проходило даже относительно спокойно. Мише всего-то приходилось выслушивать бесчисленное множество вранья, лицемерия, предложений согласиться на отраву под видом лекарства и отвечать отказом. О вежливости в таком положении Московский и думать не стал, оттого и получалось весьма дерзко. Всё это походило на дуэль, в которой Миша пресекает любые попытки чужого нападения жёсткой контратакой. Оба города были уперты, доверяли лишь своему оружию, говорили только на родных языках, но Миша понимал Пьера, так как знать французский нужно было для общения с российской аристократией, а Пьер понимал Мишу, потому что имел опыт в изучении русского. На чужие угрозы Михаил лишь морщит брезгливо нос, не опускает головы, не отводит глаза. Ему не страшно, он был готов ко всему, что Пьер может сказать, к любой его манипуляции. Пока что самое вызывающее смятение французское изречение касается бедных подмосковных поселений, в каком-то смысле и вправду детей Михаила. Ни в чем не виновные, но такие уязвимые, возможно, тоже пострадавшие от московского огня. Война есть война, она не щадит никого, Москва сам понял это в раннем возрасте, а на вражеском допросе нет места жалости. В сердце пленника лишь злость, жаждущая прямо сейчас порвать ужасные цепи, сковывающие тело, разбить ужасно неудобный деревянный стул, поубивать врагов собственными руками и принести голову императора в подарок русской столице. Но конечности так слабы, что остаётся лишь терпеть и не сдаваться. — Ты просто посмешище. Ты слабак, Москва, — Париж выпрямляется, кладёт дорогой клинок с гравировкой на лезвии в ножны, отходит дальше и выглядывает в окно, снимая перчатку и поправляя волосы ладонью. По улице мечутся солдаты, таская то продовольствие, то боеприпасы, готовятся к очередному натиску. Разноязычный шум снаружи придаёт Пьеру странное, но приятно будоражащее чувство скорой победы, и яростный пыл в нём начинает угасать. — Ты же знаешь, что нас не победить. Вы уже проиграли. Вся Европа на нашей стороне… Ваши чиновники так любят Францию, что некоторым русский словно неродной, — Париж разворачивается, расслабленно приземляется на старую, потрескавшуюся кушетку возле окна, бесстыдно разглядывает Михаила напротив, как картину. Московский смотрит в ответ и старается сдержать язык, жаждущий послать Пьера на три русские буквы за каждый его надменный взгляд и ухмылку. — Знаешь, Москва, ваша столица хороша… Такой прекрасный мальчик, как думаешь, для него нужны будут шёлковые ленты вместо железных цепей? — Париж на мгновение погружается в собственные фантазии и отводит взгляд в сторону. Неясно, какие там шёлковые ленты он готовит для северной имперской столицы, но он точно заблуждается в своих представлениях о давно взрослом Санкт-Петербурге. — Он тебе не мальчик, француз, — рычит с хрипотцой Москва, превозмогая боль обожженного горла. — Я слышал, он очень заинтересован в искусстве… Мне кажется, мы с ним поладим, я бы показал ему столько чудесных мест в моём городе… — вслух рассуждает Пьер, не услышав или намеренно проигнорировав пленника. — Он не собирается иметь с тобой никаких дел. Вы нам не товарищи, а самоуверенные мерзавцы, — сказано громче, с акцентом на ругани. Напыщенность де Сенье раздражает до скрипа зубов, а то, что он строит какие-то планы, касающиеся Александра, просто выводит из себя. — Как бы он отреагировал на твою смерть, Микаэль? Как ты думаешь? — уверенный выпад со стороны француза, который вгоняет Михаила в невольные размышления. Он понимает, для чего его принесли в жертву, и Саша не виноват, что это единственное правильное решение. Но действительно, сейчас над душой Санкт-Петербурга висит столько смертей, может ли смерть Миши просто пролететь мимо его внимания, затерявшись в сложном мысленном лабиринте? — Ну, не молчи. Он бы горевал или ему было бы наплевать? «Ему было бы не до того», — не озвучивается сформированный ответ. Московский хотел бы, чтобы Саша не отвлекался на него. Всё-таки, он не умрёт, французам нет проку от стирания Москвы с лица земли. Сейчас самое важное — выиграть время и обыграть их тактикой. А Мише не впервой быть под явной внешней угрозой, переживёт и станет ещё сильнее. — Микаэль, я его никогда не убью. Но я могу убить тебя, — Париж поднимается и приближается к Москве. Он светится золотом под солнечным лучом, проникающим сквозь окно над головой русского, и, Московскому стыдно признавать, но лицо его прекрасно. Он похож на любимый Санкт-Петербург своими каштановыми кудрями, переливающимися на свету, словно дорогой муар, величественностью, прямотой тела. Но есть в нем то уродливое, что коробило Москву ещё с самого начала войны. Самовлюблённость, жажда безграничной власти и вседозволенности чернили белое лико, как грех Люцифера, и свет солнца здесь бессилен. А луч этот, ласкающий морщинки на лице, бликующий золотые застёжки военного костюма и исчезающий в глубине лазурных глаз — заплутавший кусочек любви, что ищет Московского, зовёт его с собой к родному Сашеньке. — Ты разве хочешь оставить его одного? Согласись на нашу помощь, и мы будем помогать тебе, Александру и всей России. — Русский народ свободен, ему не нужно покровительство французского карлика. — Гляньте на себя, Москва. Вы чудесный город, Вы самоотверженный, любящий и честный, Вы не должны страдать, — улыбка розовых губ, красивая и нежная, словно роза в саду Царского Села, проявляется на лице де Сенье. — Я в восхищении, однако подумайте сами. Если Вы вступите с нами в сотрудничество, мы отстроим Ваш город заново, мы вернём всё, чего лишили Вас Ваши же люди. Мы не будем трогать Вашу столицу, мы заключим с Вами самые лучшие и выгодные отношения из всего нашего репертуара. Если сейчас Вы согласитесь, умрёт меньше Вашего народа и меньше погорит русской земли. Скажите, Вы согласны? — Никогда, — звучит твёрдое, непоколебимое слово, стирающее надежду с чужого лица. Пьер молча ещё раз окутывает взглядом Михаила, будто задавая немой вопрос: «Уверен, что готов пережить это ещё раз?». Касается пальцами его обесцвеченных и испортившихся волос, отодвигает их от свирепого лица, заглядывая в уверенные глаза. — Прощай, Москва. Париж поднимает красивый с лекальными цветными кривыми металлический сосуд со стола и выливает содержимое на деревянный пол прямо перед пленником. Капли разлетаются во все стороны, попадая и на голые ноги Михаила. Бурое масло, служащее изначально для освещения комнаты, теперь медленно растекалось по доскам, пропитывая волокна. Московский вновь старается освободиться из, кажется, еще сильнее давящих цепей, но ничего не выходит, лишь скрип пошатнувшегося стула прорезает слух. Пьер извлекает из кармана огниво, медленно нагибается над лужицей, готовясь услышать спасительное согласие, но Москва лишь закашливается из-за участившегося дыхания, отдающего жжением в груди и горле. Понимая, что более ждать нечего, разочарованный француз извлекает несколько искорок на пропитанное дерево, тотчас испустившее языки жаркого пламени. Париж хватает стопку бумаг со стола, видимо, договор и карты центральной России, и, не оборачиваясь, покидает дом, гонимый жуткими проклятиями на смешанном языке.