Los dulces duran

      Оказалось, записная книжка — это именно та вещь, которой не хватало ему практически всю жизнь. Хах, кто бы мог подумать, что его постоянные «закадровые» мысли найдут себе такой отклик поверх давно пожелтевшей бумаги.       Думы сами лились в не всегда ровные и понятные строчки, вероятнее всего, из-за всё не сдававшейся болезни. Но бывшему заключённому делать правда было нечего, кроме как с умным видом разглядывать стену, считая воображаемых чёрных воронов, осуждающих его с высоты птичьего полёта, но внезапно исчезающих каждый раз, когда кто-то из команды с особой осторожностью приоткрывал дверь, чтобы поставить ему импровизированный поднос с едой, представлявший собой оторванный невесть откуда кусок металла.       Зеленоглазый не писал всего, о чем подразумевал. Будто вовсе и не думая о том, что старательно выводил в буквах — словно разумом витал где-то в другом месте, другой вселенной, не существовавшей для остальных. Вакууме.       Оборачиваясь на слегка пустующую под его вспотевшей ладонью страницу, можно понять, что кажется, вещи в действительности очень напоминают своих хозяев. «2018 год. Я — Егор Линч. Нашей планете пришёл конец. Но паре выживших, и мне в том числе, удалось найти укрытие. Правда, есть одна трудность. С нами. С нами мой друг — Алекс. Он заражён. И… с ним что-то не так.»       Перед глазами снова мутнеет, переливая боль вискам. Как бы он ни пытался отвлечься, навязчивые мысли всё же прорвались сквозь невидимые доски, переполняя черепную коробку.       Перо, не торопясь, летит куда-то на пол.       А стул противно скрипит, стачиваясь о ледяной пол, температуру которого можно было прочувствовать даже сквозь любой толщины обувь. Хотя, вскоре, наверное, Линч перестанет ощущать насовсем. Всё вокруг казалось таким отвратительно хлюпким. Чужим. Словно старик леший крепко вцепился в его рукав и тянет за собой на дно болота тяжёлого ума человека. Туда, где от безумной вони вполне естественно можно приложиться головой о крепкий торчащий камень-утопленник и упиваться свежей гнилью под ногтями, соскребая то, что останется от щёк… После того, что с ним сделал Алекс. Может ли у него начаться заражение? Линч не хочет знать.       Ноги предательски подгибаются, заваливая своего хозяина на молчаливые простыни, пропахшие сыростью. В то время как рука услужливо поднимается в поиске какого-либо упоминания тумбочки и обезболивающего.       Сзади кто-то тихо подкрадывается, но первый щелчок дверной ручки его неплохо так выдаёт. Хотя, Егору плевать: слабость даёт о себе знать в тот самый момент, когда макушка Линча опускается на притрамбованную пуховую подушку, будто очищающую разум от посторонних мыслей. Поднос глухо стукается о прикроватную тумбу; Линч слышит, как дыхание сверху намеренно усиливается.       Пришедший не ускользает на цыпочках, не трёт по-отечески его лоб, не хлопает в сомнениях дверью, десятикратно не материт его на каждом шагу. А просто — стоит и ждёт?       Все существующие в его теле мышцы ровно в сигнал нервных окончаний деревенеют, и Линч, как по сценарию, задерживает углекислый газ в лёгких, умело пряча свой хриплый кашель по стенке горла, мгновенно кривясь от рвотного привкуса. Потому что так может вести себя только…       Егор до искристых звёздочек в глазах резко оборачивается, неудобно изгибая корпус и застывая в таком положении на десятки никуда не торопящихся секунд. Его взор падает на руки, ржавым железом будто слившиеся с подносом — Алекс не выпускает его из своей крепкой хватки, точно в любой момент может запустить скромный обед в лежащего больного, почему-то у Линча складывается именно такое впечатление.       Он бы очень хотел отгородиться обыкновенным «спасибо», чтобы его сразу же покинули, одарив лишь участливым кивком, однако не мог. Язык будто завял, отказываясь повиноваться, а мозг высох, скукоживаясь до грецкого ореха.       Так много вопросов вертелось в голове, и вместе с тем — ни одного, когда Егор хотел нащупать ускользающую нить беспорядочно возникающих тем для разговора. — Я принёс еду, — произнёс Алекс с толикой эмоциональности, какая обыкновенно у него отсутствовала, однако сейчас отдавала каким-то задумчивым раздражением.       Он наконец отпускает поднос, но уходить не торопится, наблюдая за тем, как Линч привстает с постели, меняя позу на скрюченно сидячую: сейчас Егор слишком напряжен и потрёпанный болезнью, чтобы гордо держать осанку прямо. Его подбородок несколько раз поднимается и опускается в благодарном жесте, делая это так закаменело и нескладно, точно Линча заставили те самые остатки их тёплой дружбы.       По Алексу видно, что пришёл сюда не извиняться. И Егор искренне не понимает или просто не хочет понимать, почему еду принес именно он. Разум истерически отказывается от мыслей, что теперь единственный, кого Линч будет видеть у себя в изоляторе — это Алекс, смотрящий на него так, будто ничего не было. Будто Егору все приснилось, а теперь его раз за разом настигает зудящая где-то под черепной коробкой паранойя.       В комнате становится настолько тихо, что Линч слышит, как в полоумной пляске скачет его сердце в толще грудной клетки. Они снова остались одни, и эта подгоревшая тишина уже отдаёт в носу душком саднящей гари. Алекс не уходит, а только глядит на Егора, как в первый раз, не спуская с бледного лица сверкающе пытливого взгляда. Кажется, у Линча стремительно начинает подниматься температура — что это, если не лихорадка, уже перебравшаяся с тела на душу? Становится настолько неловко, что временный хозяин этой комнаты решает выпалить: — Мэтьюс сказал, что там не было денег. — Где именно? — Алекс хмурится, заставляя Егора нехотя поежиться от изменения, криво изобразившегося на освежеванном вирусом лице. — Ну… там, где ты мне сказал. Около вышки. Нашей вышки.       Линчу на секунду кажется, будто он принимает не жаропонижающие, а галлюциногены: губы Алекса кривятся в удовлетворённой улыбке, лишённой любого намека на издёвку. — No dudé de ti!, — смеется он, вызывая у Егора только полное ошеломление. — Что? — Я знал тебя слишком хорошо, чтобы не понять, что этот бородатый хрыч тебя расколет. Ты думал, я кинул тебя?       В ответ — молчание. Он впервые задумывается: а смог бы Алекс его предать? Неужели в его голову уже закрались эти неприятные раздумья, подрывающие те самые устои, кирпичик за кирпичиком построенные на фундаменте их детства? И Егор правда не знает, смог ли простить предательство, воткнувшееся бы в его спину тупой раскалённой заточкой, разорвавшей последнее доверие к людям. А может, это все потому, что Алекс уже не человек и никогда им не будет — однако Линч всячески отторгал подобные помыслы, ведь чем глубже уходил в них, тем сильнее отдалялся, тем страшнее ему было взглянуть в когда-то сияющие любовью к жизни лазорево-синие глаза, теперь будто начисто вымытые в ядовитом растворителе человечности. — Нет… нет, я… вовсе нет. И в мыслях не было.       Ухмылка Алекса словно разряжает повиснувшее в воздухе напряжение, подталкивая Линча лишь аккуратно приподнять уголок пошедших искусанной корочкой губ. — Но все-таки где они?       Прежнее располагающее выражение зомби вдруг стирается и снова превращается в устрашающе сосредоточенное. — Помнишь заброшку? Ту самую.       А Линч помнит. И, даже если ему промоют мозги, он, наверно, никогда не выкинет ее из головы. Его лицо будто освещается неестественным светом, воспоминания самого разгара юности приливают к щекам, сменяя болезненную серость на обманчиво здоровый румянец. Нет, это слишком дорого памяти, чтобы она осмелилась стереть хоть какой-то кусочек оттуда.       Зябко. Черноволосый паренёк ежится от продувающего через разбитые окна ветра, только получившего право называть себя осенним, запахивает куртку, но из принципиальности не застёгивает, боясь показаться городской неженкой. Волнительно. Он ещё никому не показывал это место, но хочет, чтобы Алекс стал первым, кто будет посвящён в тайный клан хранителей заброшенного дома, по-отщепенски стоящего на окраине города. Просто в один момент Линч понял, что время наконец пришло.       Ещё раз осматривается, как будто оценивая новый ремонт, и выходит на улицу. Пестрая листва шелестит под ногами, но Егору мало, и он от скуки начинает пинать ее, точно хочет выместить на ней злость за полученный сегодня трояк по математике — в этом определенно не было его вины: сложная задача, но совсем не то, что Линч вчера вместо задач по геометрии с предельным интересом изучал пылинки на телевизоре, по которому шел его любимый боевик. — Бу, — неожиданно раздаётся у него над ухом, а две руки крепкой хваткой ложатся на его вздрагивающие уже не от холода плечи. — Ты совсем уже? Дурак. — Только не ври, что не испугался, miedoso, — улыбка до ушей растягивается ещё шире, когда Егор состраивает умилительно обиженное лицо, так и говорящее: «Все было совсем не так!». — Может, это потому что ты просто страшный? — он тут же корит себя за эти слова — Алекс не страшный, и Линч это знает.       Егора толкают локтем в бок, прямиком под рёбра, вызывая у того визг боли. — Le dirás... Так зачем ты меня позвал?       Ещё не отделавшись от неприятной пульсации под сосущей ложечкой, парень усилием воли выпрямляется и бросает короткий кивок в сторону дома-развалины, со стороны выглядевшего довольно сносно. — Пойдём.       Внутренний сквозняк вновь принуждает Линча продрогнуть всем телом, но не застегнуть кожаную куртку. Его друг сразу замечает это небольшое изменение и одаривает осуждающим мотанием головой. — Ты что, заболеть хочешь? — его руки тянутся к болтающейся молнии, однако категорично отдёргиваются хозяином куртки. — Не надо. Мне не холодно. — Ты не умеешь врать. У тебя уже зубы стучат, дай сюда.       Теперь Егор почему-то уже не препятствует ловким движениям чужих пальцев, запахивающих его верхнюю одежду и с минуту возящихся с замком. Теперь ему и правда тепло. И немного неловко. — И где мое спасибо? — А ещё тебе что? — он прячет руки в карманы, чтобы отогреться полностью.       Но парень уже будто и не обращает на него внимания, невозмутимо достаёт из кармана изрядно помятую пачку сигарет, выуживая самую не раскрошившуюся. — Ты ее из какой задницы достал? — Из твоей, — прыснул Алекс со смеху, несмотря на то, что второму почему-то было несмешно.       Тихий треск зажигалки извергает боязливый, трясущийся от малейшего дуновения огонек, а полуоткрытый дом наполняется едким запахом сигарет — тех самых, юрко стащенных у забухавшего бати, который в перспективе не должен будет о них вспомнить.       Парень подходит к Егору, заворожённо наблюдающим за клубами плотно ложащегося в прохладном воздухе дыма, выходящего изо рта Алекса, взбудораженно жмурящегося от первой затяжки, раздающейся во всем теле приятной и одновременно тошнотворной никотиновой судорогой. — Можно? — Это вредно, — Линч ловит выдыхаемый прямо ему в лицо табачный смог, кашляет, поднимая заслезившиеся глаза на приятеля, — ты ещё не дорос, niño. — Эй! — Егор несильно толкает его в плечо, в ярости сводя чёрные брови. — Пошёл в десятый класс и уже возомнил себя взрослым? Откуда это вообще у тебя? Те твои подружки-одиннадцатиклассницы поделились? — Vete a la mierda.       Алекс вновь пафосно затягивается, неумело разбавляя свою речь школьным, так полюбившемся им испанским, теряя бдительность на доли секунды, каких с лихвой хватает, чтобы Линч смог пырнуть того пальцами в бок и выхватить ещё тлеющую сигарету. Попытки ускользнуть сразу предупреждаются подлой подножкой, сразу повалившей его на пыльный пол, захламлённый отсыревшими досками и какими-то вонючими тряпками. — Совсем офонарел? — Тут только ты офонарел, — резкий мах ногой сбивает с ног и Алекса, торжествующе возвышающегося над пойманным воришкой. — Сука, Линч!       Егор ахает от боли, пронзающей его живот — Алекс плюхается прямо на него, а окурок падает где-то совсем рядом, окропляя сырую древесину ещё горячим пеплом. — Вставай, развалился тут, — тяжело кряхтит Линч, беспомощно барахтая придавленными к полу ногами и энергично похлопывая совершенно случайно прилёгшего на него парня.       Но только Алекс и не думает отпускать его, хитро улыбается, отчего Егору становится не по себе — он ждёт самого худшего. — Oye, боишься щекотки? — и Линч точно знал, что на этот вопрос никогда нет единственно правильного ответа, его просто не существует, потому как участь Егора уже была предрешена. — Не-е-ет!       Ребята начинают перекатываться по дому, собирая на себя всю пыль: Линч умалишённо вопит, а Алекс раскатисто смеется, наслаждаясь пыткой моляще пищащего товарища.       Побеждает дружба, однако после этого Егор ещё долго бросается в него косыми взглядами, так и норовящими ударить — да посильнее.       Немного погодя, они усаживаются на крыльце, зацепляясь взорами за накореняющимися к земле кронами развесисто пёстрых деревьев: это не так интересно, но помогает им найти повод просто так посидеть рядом. Тепло. На душе так тепло, так комфортно, что уходить никуда и не хочется.       Воспоминания и реальность — контраст слишком велик, он слепит глаза, вызывая в уголках глаз влагу тоски по прошедшим временам. Все не то: ни Алекс, ни Линч сейчас не походят на тех розовощёких юнцов, уютно сидящих на ступеньках заброшки. Все не то, ведь тот Алекс не стал бы так беспардонно зажимать его в коридоре, а потом продолжать ходить с таким же стабильно холодным выражением лица. Но напоминание о заброшке проходится остриём по выдержке Егора, расплавляя ту грань, сковывающую мысли и слова. — Что это было, Алекс?       Он знает, что Алекс все понял, что прикидывается, словно не услышал или не так воспринял. Линчу не удаётся унять поднимающийся над диафрагмой волнительный рокот — ему чудится, что от ответа будет зависеть слишком многое.       В ещё синем глазу на мгновение промелькнула слишком странная и совсем не вяжущаяся с образом Алекса в голове Линча эмоция. Грусть? Совсем не этого Егор ожидал, сам не зная почему.       Рот зомби на мгновение приоткрывается, кажется, что Алекс хочет что-то сказать, однако он лишь стягивает его в жёсткую окоченелую линию и выходит, осторожно прикрывая за собой тяжёлую дверь.