Дом держится не на земле, а на семье

      В середине рабочего четверга дом встречает Чонгука привычной тишиной.       Только постукивает о стену от сквозняка угол римской шторы, скрипят лакированные доски пола и журчит вода в трубах на втором этаже. Там явно где-то течь, но пока она не угрожает затоплением, разбираться с этим ни у кого нет времени.       Чонгук автоматически делает мысленную пометку вызвать сантехника. Все равно сервис ещё с неделю будет кормить завтраками, обещая, что свободное окно у мастера появится в течении «от десяти дней до месяца». Английские сервисы — то ещё испытание для нервной системы. Дзен можно познать не отходя от кассы.       Чонгук снимает кроссовки, неаккуратно наступая им на задники, толкает ногой в кривую шеренгу другой обуви и тащится в кухню.       Настроение у него убитое совершенно. Он потратил на проект кучу времени и сил, не спал толком последние дни и всё равно получил недобор по баллам. Да, проект промежуточный, тестовый, задан был как раз для того, чтобы указать на слабые места и пробелы, которые необходимо заполнить перед финальным годовым зачётом. Да и времени на то, чтобы подтянуть недостающие знания, ещё полно. Но Чонгуку всё равно паршиво. Он не любит проигрывать, а это ощущается как самый настоящий позорный разгром на поле боя. Уязвлённая гордость, подпорченная самооценка и смутное ощущение собственной недостаточности бонусом. Срочно нужно заесть тоску.       Чонгук лезет в недра холодильника, добывая рис, кимчи, овощи и мясо, заботливо разложенные в контейнеры дежурным по готовке Чимином. Подумав, добавляет ещё пару яиц. Ставит на огонь сковороду, наливает кунжутное масло. По кухне тут же расплывается густой, уютный запах, задвигая на задний план студенческую драму.       С террасы внезапно доносится копошение и писк несмазанной цепочки подвесного кресла. Чонгук поворачивается на звук и обнаруживает Тэхёна, взъерошенного и сонно хлопающего на него глазами из-за переплетений ротанга.       Тэ напоминает совенка, пригревшегося на солнце и разбуженного то ли запахами еды, то ли громким стуком кухонного гарнитура — Чонгук с дверцами и ящиками не церемонится, сгоняя злость за свой провал. В большом яйцеобразном кресле свернувшегося клубком Тэхёна, совпадающего с подушками цветовой гаммой пижамы и волос, попросту не видно из кухни.       — Извини, что разбудил, — виновато бурчит Чонгук, пока Тэ выпрямляет из-под себя поджатые, бесконечные ноги, выбирается из кресла и идёт к нему, шлёпая по полу босыми ступнями и слегка путаясь в длинных широких штанинах. — Есть будешь?       — Я не против, чтобы ты меня будил, — миролюбиво сообщает Тэхён, обвивая его руками со спины, и укладывает голову на плечо. Чонгука мгновенно окутывает солнечным, сонным теплом и смесью запахов лавандового лосьона для тела, кондиционера для белья и любимого парфюма Юнги. Становится хорошо-хорошо. Игнор вопроса про еду он воспринимает как положительный ответ и досыпает на сковороду вторую порцию риса. — Чего куксишься, Кук-а? Что стряслось?       — Как ты умудряешься мысли читать вообще? — Чонгук трется щекой о мягкие, нагретые солнцем волосы, гладит его сцепленные в замок над поясом джинс пальцы, не забывая вместе с тем шевелить рис лопаточкой.       — Ты всегда, когда расстроен, идешь есть. Когда не расстроен, тоже, но по-другому.       — Проект завалил, — тяжело вздыхает Чонгук. Понять логику Тэхёна бывает или сложно, или невозможно, третьего не дано. Но выводы он, каким-то образом, всегда делает правильные. Не иначе как сигналы из космоса улавливает невидимыми антенками, надежно спрятанными в густой пшеничной шевелюре.       — Это тот, над которым ты сидел ночами, заняв весь кухонный стол и пол в гостиной? — Тэхён ведет носом за ухом, а потом прижимается сухими, горячими губами. Не соблазняюще-чувственно, а будто заземляет прикосновениями. Они у него выходят тягучие и нежные, как и весь Тэ целиком, и мурашки по коже все равно разбегаются.       — Тот, — горестно подтверждает Чонгук, сгребая рис в пиалу, и кладет на сковороду взамен кимчи, овощи и мясо. К пряному запаху масла тут же добавляется острый аромат маринада. — Треть баллов не добрал до сотни. Позорище. Достань вторую тарелку, пожалуйста.       Тэхён тянется к шкафу, не снимая ладони с его поясницы. Ловкие пальцы сминают футболку и забираются под её край, словно движутся сами по себе, пока Тэхён занят посудой.       — Не вижу ничего позорного, — говорит, поставив добытую пиалу рядом с первой, возвращает подбородок обратно на плечо и гладит живот под футболкой мягкими, ласкающими касаниями. Отвлекает даже лучше еды. — Наоборот, провалиться — это круто. На ошибках учиться легче всего.       Чонгук косится на него скептически, но ничего не говорит. В словах Тэхёна определённо проглядывает какая-то логика, пусть странная и малопонятная для чонгуковых мозгов.       — Не грусти, о рыцарь рейсшины и транспортира, — Тэхён смешно сопит ему в волосы, поддевая прядки на затылке кончиком носа, будто пытается там что-то найти. Чонгуку щекотно и пробирает дрожью по спине одновременно. — Заглотишь свой богатырский перекус и ринешься в сражение с новыми силами и штангенциркулем наперевес.       — Штангенциркуль не используют для чертежей, — поправляет Чонгук, перекладывая яйца со сковороды на горки риса и овощей, аккуратно, чтобы желток не вытек.       — Фу, нудный какой. А я уже хотел предложить посидеть с тобой за компанию.       — Ты все равно посидишь. Тебе скучно, а меня можно использовать вместо подушки.       — И кто из нас чужие мысли читает, юный телепат? Только не тыкай меня угольником исподтишка, если я буду пускать слюни тебе на джинсы, это подло и низко. И больно, между прочим.       К вечеру, однако, Чонгук не только продолжает терпеть позорные неудачи на поприще зафейленного проекта, но ещё и становится жертвой из гражданских на чужих полях сражений.       Первым домой возвращается Чимин, и уже по тому грохоту, с которым у входной двери обрушивается на пол его сумка, можно сразу определить, что он не в духе.       Тэхён, задремавший на коленях Чонгука, дёргается от резкого звука, и ровная линия на чертеже скачет кривой кардиомонитора внезапно вышедшего из комы, сопровождаемая протяжным стоном Чимина из коридора. Тот, кажется, пытается зашвырнуть любимые радужные кеды от Сен Лорана сразу на площадку второго этажа и, похоже, преуспевает.       Хорошо, что это всего лишь черновик, думает Чонгук, обреченно откладывая карандаш, и гладит по голове Тэхёна, который нихрена не соображает спросонья, но всё равно извиняется.       Появившийся в дверном проеме гостиной Чимин — взъерошенный, уставший, с полустёртым макияжем — выглядит, как три часа кряду драматичных стенаний о бездарной подтанцовке, криворуких операторах и безголовых костюмерах, запихивающих танцоров в одежду, совершенно не приспособленную для танцев. Минимум три часа. В глазах у него вся скорбь еврейского народа, как у котенка, брошенного на улице под дождём.       Тэхён выбирается из-под ласкающей чонгуковой ладони, мужественно приняв на себя удар, и уводит Чимина в кухню, обняв за талию. Чимин наваливается на него, будто ноги не держат, тоскливо вздыхает и заламывает руки с выразительностью актеров немого кино.       Чонгук отодвигает подпорченный черновик, поднимается и тащится следом — кормить Чимина и поить горячим шоколадом Тэхёна, чтобы уровень глюкозы в крови не дал тому вырубиться на середине несомненно душещипательного повествования.       Когда Чимин не в духе, а такое случается время от времени после особенно выматывающих съемок, ему нужен весь возможный максимум заботы и хотя бы пара свободных ушей, на которые можно присесть без зазрения совести. Он выговорится, выплеснет накопившиеся усталость и негодование и тихонько уползет спать, сворачиваясь в чьей-нибудь кровати трогательным клубком.       Главное — ещё раз убедиться, что его любят, ценят и готовы носить на руках, несмотря на всех злых дядек с работы и вредный характер.       Они готовы, даже если у самих куча проблем.       Когда заряд чиминовой батарейки показывает, наконец, ноль целых ноль десятых, он сыт, доволен и завернут в одеяло у себя в комнате так, что торчит только нос, возвращается Сокджин.       Его, в отличии от Чимина, слышно не с порога, а гораздо раньше. Сокджин — воспитанный в лучших традициях престижных частных учебных заведений и легендарной английской сдержанности на грани с отмороженностью — агрессивно выговаривает кому-то в телефон, используя из приличных слов только междометия.       Хён хлопает дверью так, что витражные стёкла переплёта мелко дребезжат. Марширует, не разувшись, через кухню прямо на террасу — каблуки с чувством впечатываются в деревянный пол, бокалы в буфете тревожно звенят, полы пиджака зловеще развеваются — где немедленно закуривает и принимается вышагивать туда-сюда, активно жестикулируя. Судя по сдвинутым до глубокой складки бровям и угрожающей ауре, кто-то всерьёз провинился.       Сокджина очень сложно вывести из себя, но когда такое случается — это категория шесть по пятибалльной шкале.       Чонгук тихонько прикрывает раздвижную дверь на террасу, успев уловить мрачное обещание натянуть кому-то задницу на голову, предварительно запихав в нее какой-то там отчёт вместе с оксфордским дипломом.       Ещё не отошедший от Чимина Тэхён флегматично следит за темной фигурой, мечущейся за окном, и скачущим огоньком сигареты в чужих пальцах.       — Сколько страсти, — подмечает тоном зоолога, наткнувшегося на новый, неизвестный науке вид пингвинов в джунглях Амазонки. Он пьет третий горячий шоколад, на сей раз — с сиропом и зефирками, выползающими розовым облаком над краем чашки. Чонгук гадает, ступор у Тэхёна от переизбытка информации или это уже первые признаки глюкозной комы. — А в постели такой милый лапочка.       Лапочка в это время кровожадно потрошит фильтр окурка, маниакально сверкая глазами, и вкрадчиво обещает несчастному собеседнику все кары небесные, начиная с девяти утра в пятницу, потому что раньше офис не откроется, даже если Конец Света.       — Не, ну можешь попробовать, конечно, — с сомнением тянет Чонгук, прикидывая, хватит ли у Тэ отбитости и отсутствия инстинкта самосохранения, чтобы начать приставать к Джину в таком состоянии. По всему выходит, что хватит. — Только запасись мазью от синяков и забудь о своем любимом кресле на ближайшие пару дней. И о том, что ты в принципе умеешь сидеть.       — Пожалуй, воздержусь, — задумчиво говорит Тэхён, поддевая зефирки языком и продолжая следить за Сокджином. — Но красиво же, согласись.       — Красиво, — соглашается уже порядком уставший Чонгук.       Хён неотразим, даже когда обещает кого-то придушить собственными руками после самых изощренных пыток, тут не поспоришь. Просто сверху на чиминову драму и персональные злоключения Чонгука, всё это чуточку слишком.       Сокджин относительно успокаивается только через сорок минут, пять с половиной сигарет и ещё одно обновление в тэхёновой губастой кружке-сердечке. Правда, Чонгук решительно отказывается добавлять зефирки, опасаясь, что Тэхён слипнется сам с собой.       Хён докуривает, порывисто давя сигарету в переполненной пепельнице, и возвращается на кухню, больше просто вымотанный, чем злой.       — Целовать не буду, капля никотина убивает лошадь, — говорит мрачно, скидывая пиджак на спинку стула с такой небрежностью, будто тот стоит пятьдесят фунтов, а не все полторы тысячи. На Сокджине лавандового цвета шелковая рубашка, которую он нетерпеливо дергает, расстегивая две перламутровых пуговицы в дополнение к уже расстегнутым двум. Становится видно кулон-сердечко, лежащий чуть пониже ямочки меж ключиц.       Тэхён следит за ним с легкой заинтересованностью, но молча. Смотреть никто не запрещает, и задница от этого не пострадает. Безопасно.       — А ты у нас бессмертный пони, значит, — резюмирует Чонгук, расставляя перед Джином тарелки. — Страшен во гневе, ужасен в мести, падайте ниц, смертные, перед вами пятый Всадник Апокалипсиса — Джин-хён. Приемные дни по будням, с девяти до половины четвертого.       — Я работаю с идиотами, — страдальчески кривит красивые губы Сокджин, запуская палочки в ближайшую пиалу с кимчи. — Им простейшее дело нельзя доверить, и то умудрятся залажать. Стоит мне отвернуться, как всё сыпется к хуям собачьим. Толку от их дипломов никакого…       — Мы слышали, куда они могут эти дипломы себе засунуть, хён, — вздыхает Чонгук. — Поешь пожалуйста.       Телефон Сокджина на столе вибрирует входящим звонком.       — Да блядь, — несдержанно рычит на него в ответ Сокджин.       Злобно втыкает палочки в рис, отшвыривает салфетку и уходит обратно на террасу, сраться по новому кругу неведомо с кем.       Чонгук вздыхает, вкладывает в его протянутую руку забытые сигареты и задвигает за хёном дверь.       — Что я пропустил? — спрашивает Хосок, заходя в кухню. Переводит непонимающий взгляд с Чонгука на Тэхёна и обратно. — Сокджин-и ругается матом?       — Он на нём разговаривает, — Тэхён аккуратно вынимает воинственно торчащие из чужой тарелки палочки, пока не вывалились на стол под собственной тяжестью, осыпая всё вокруг рисом. — У хёна тяжелый день.       — Что-то явно в воздухе, — Хосок целует Тэхёна в макушку, а Чонгука — в щеку, у самого уголка губ, и тяжело опускается на стул. Выглядит он не лучшим образом, остатки консилера плохо скрывают синеву под глазами, от укладки и вовсе не осталось ни следа, кудрявые волосы падают на глаза. Да и двигается Хоби с избыточной осторожностью, которая бывает только после слишком тяжелых тренировок и профессиональных травм. — У нас три человека сегодня связки потянули на репетиции. Со мной включительно. Ничего серьезного, но завтра я никуда не иду. И на выходных тоже.       Чонгук молча протягивает ему тарелку.       Спустя ещё два с половиной часа, с грехом пополам добитый злым, то и дело отвлекающимся на звонки Сокджином ужин, Хосока, уползшего спать хромающим и совершенно деморализированным, и возвращение домой грустного Джуна, потерявшего где-то очередную пару наушников, проездной на метро и ключи от входной двери, Чонгук, наконец, остается в кухне один.       Компания грязной посуды, выстроившей империю в раковине, не в счёт, её клятвенно обещал вымыть Тэхён. Судя по всему, соображал он к тому моменту откровенно паршиво, потому что мыть посуду Тэхён ненавидит и берётся за это только по особым случаям. Когда нужно, например, задобрить Чимина для очередной скетч-сессии или Юнги, чтобы приготовил чапчхэ.       Чонгук ставит чашку с ромашковым чаем на стопку испорченных черновиков. Оставляет дверь на террасу открытой, чтобы прохладный ветер не дал ему начать дремать над работой, сгоняет со стола забредшего из сада паука и берется переделывать чертёж по новой под громкие стоны Тэхёна со второго этажа. Видимо, инстинкт самосохранения у того и правда слипся со слабоумием от переизбытка глюкозы, после такого-то количества шоколада с зефиром и без. Лишь бы завтра ходить был в состоянии, потому что нянчиться ещё и со страдающим Тэтэ у Чонгука никаких моральных сил и ресурсов не хватит. Его самого бы кто пожалел.       Последним, ближе к часу ночи, когда в доме, наконец, снова воцаряется тишина, приходит Юнги.       Он не хлопает дверью, не швыряет вещи, не ругается и вообще ведёт себя тихо, еле слышно копошась в коридоре. Даже вечно заедающий замок умудряется открывать и закрывать бесшумно. Но лицо у него, когда возникает на пороге кухни — уже без кроссовок, бомбера и рюкзака — мрачнее любимой толстовки. А толстовки у Юнги все, как одна, чёрные, и отличаются только принтом и опциональным наличием капюшона.       — Муза сука? — со знающим видом сочувствующе интересуется Чонгук, поднимаясь.       Как-то так получилось, что с Юнги единственным у них не дошло ещё до постели, компенсируясь взамен какими-то запредельными глубинами душевного родства и взаимопонимания без слов. Например, Чонгук совершенно чётко знает, что именно сейчас ершистому, ворчливому, гипернезависимому и нетактильному хёну позарез нужны объятия. В них тот мгновенно обмякает и выдыхает, замучено и протяжно, уткнувшись лицом Чонгуку в футболку. Сладковато пахнущие средством для укладки волосы щекочут нос, и Чонгук зарывается им в жесткие пряди, прикрывая глаза. Самому, оказывается, очень надо было кого-то обнять.       — Чуть не опоздал на последнее метро, — глухо говорит Юнги и трется щекой о его грудь, напоминая домашнего кота. Разве что тесто на печенье не месит на пояснице Чонгука. Просто придерживает за спину длиннопалыми ладонями.       — У всех сегодня не самый лучший день по какому-то странному совпадению, — бормочет Чонгук, греясь о чужое тепло. — Чего такси не вызвал?       — Хотел в магазин зайти, — Юнги расцепляет объятия и отстраняется с недовольным выражением лица. Ползет обратно в коридор, шуршит там рюкзаком, доставая из него что-то, потом возвращается и протягивает Чонгуку упаковку коробочек бананового молока в прозрачной плёнке. — Ты жаловался, что найти никак не можешь, а у меня рядом со студией есть азиатский супермаркет, куда его завозят регулярно.       Чонгук офигело хлопает глазами то на хёна, то на банановое молоко.       И правда, говорил же. Как раз сегодня утром жаловался за завтраком, страдая от недосыпа и волнуясь перед защитой проекта, как не волновался, наверное, даже когда принимал решение уехать из родительского дома в Лондон. Юнги, помнится, дремал, как всегда, над кофеваркой в ожидании спасительной дозы кофеина, и выглядел слепоглухонемым по отношению к окружающему миру. Даже вздумайся тому кусать его за задницу, и то не отреагировал бы.       — Ну что ты смотришь? — смущенно ворчит Юнги, слегка розовея от такой странной реакции и внезапного, пристального внимания. — Это просто молоко, мелкий.       Чонгук откладывает упаковку на край стола и аккуратно берёт лицо хёна в свои ладони. У того гладкая, чистая кожа, очаровательный нос кнопкой, округлые, мягкие щёки, и даже тяжелому взгляду из-под прямых бровей вразлет не под силу испортить общей нежности вида. Хотя это Чонгук такой смелый и бессмертный. Он уверен, тронь кто хёна настолько фамильярно в компании или на студии, тот мгновенно откусит несчастному пальцы. По плечо. И не подавится.       — Это не просто молоко, Юнги-я, — тихо говорит Чонгук, гладит осторожно большими пальцами, маленькими движениями. Сердечко колотится как-то слегка тахикардически, но этого почти не разобрать за огромным, всепоглощающим чувством благодарности, острым до болезненности и дурацкой улыбки одновременно. — Можно я тебя поцелую? Ты меня не убьешь?       По тому, как Юнги подается навстречу, пусть и вздохнув тяжело для проформы, Чонгук понимает — не убьет.       Поцелуй выходит теплым и совсем невинным. Розовые губы хёна такие же мягкие, какими кажутся на вид. Чонгук жмется к ним своими, без напора, просто чтобы прикоснуться. Ему вообще сейчас не секс нужен и всякие другие, несомненно интересные штуки, а выразить свои чувства так, чтобы Юнги понял. Хотя Юнги, наверное, понял бы Чонгука, даже изъясняйся он на суахили с кенийским акцентом. Просто потому, что это Юнги.       — Ну кто так целуется, мелочь? — хрипло смеется хён, щёлкая его по носу. — Пятеро мужиков в доме, ты в своей комнате ночуешь раз в сто лет, и никто не удосужился научить?       — А я может тебя ждал, — улыбается в ответ Чонгук, чувствуя, что его от и до поняли, приняли и всё хорошо. Никаких откушенных пальцев и других частей тела. Можно расслабиться. — Джун-хён там что-то говорил о твоем языке, я и наслушался.       — Намджун об этом может только стонать, — хмыкает Юнги, забираясь с ногами на стул. — А подслушивать нехорошо.       — Вы в соседней комнате трахаетесь, хён, ты серьёзно? — в тон ему гнёт бровь Чонгук. После школы флирта Чимина с Хосоком ему море по колено и Юнги по плечо. Когда сидит — и вовсе до груди. Милый маленький хён, так бы и затискал, выгляди тот чуть менее замученным. Даже пальцами бы рискнул. — Ужинать будешь, Юнги-я?

***

      По пятницам они всегда собираются на ужин вместе.       Даже если подчиненные Сокджина устроили очередной Апокалипсис, стоило тому отвернуться, Чимин ненавидит работу, сценаристов-недотеп и весь мир за компанию, а Юнги внезапно и фатально ебнуло вдохновением. Хоть забастовка железнодорожников, хоть нашествие пришельцев — в восемь вечера все должны быть дома. Уважительных причин для несоблюдения этого правила не существует. По крайней мере, пока Чонгук ещё не слышал ни одной.       Тэхён, как ни странно, ни на что не жалуется, выглядит до неприличия довольным и безропотно перемывает всю посуду после возвращения из мастерской, как и обещал. Даже мурлычет какой-то джазовый мотивчик, пританцовывая не в такт. А Сокджин-хён утром уехал на работу куда более спокойным, чем уходил спать накануне вечером. Чонгук держит при себе все шуточки по этому поводу, главное — что сработало. Джин из них всех самый взрослый и адекватный, он-то наверняка с Тэхёном всё обсудил два раза до и ещё трижды — после. По крайней мере, с Чонгуком хён всегда так делает, так что нечего волноваться и переживать лишний раз. Если Тэ захочет поделиться, он поделится. Нет — значит так и будет, Чонгуку достаточно того, что он уже успел услышать постольку поскольку. Звукоизоляция у них, откровенно говоря, так себе.       Сокджин, к слову, и по возвращению домой выглядит гораздо более умиротворённым.       — Уволил кого? — с хитрецой интересуется сидящий на краю стола Хосок, наблюдая, как Джин открывает бутылку вина плавными, отточенными движениями. От вчерашней издерганности не осталось и следа, хён выглядит сытым львом на собственной территории.       — Даже не покалечил, — мягко улыбается Сокджин, вынимая бокалы из буфета, и выстраивает их в ряд у Хоби под боком. Воплощение аристократии и хороших манер прямиком из романов Джейн Остин. Мистер Дарси умирает в завистливых конвульсиях, завидев Джин-хёна в домашнем кашемировом джемпере и классических синих ливайсах. Чонгук уверен, что хёна можно использовать в качестве оружия массового поражения, даже если надеть на него мешок из-под картошки. — Они, оказывается, и без меня могут со всем разобраться, если захотят.       — Ты имел в виду, если за несколько часов ознакомятся с обширным ассортиментом изощрённых угроз, зададутся вопросом бренности бытия и прочувствуют близость неминуемой кончины от твоих наманикюренных рук? — уточняет Хосок. — Я, конечно, сам не всё успел услышать, но Чонгук мне пересказал в красочных деталях. Неутомимый ты наш.       — Ругайся на них чаще, хён, — мурлычет подошедший Тэхён, берет со стола полный бокал и целует Джина в щеку. — К тому же, тебе идёт быть злым.       — Тэтэ захлопнись, умоляю, — страдальчески стонет Чимин, закатывая глаза. — Я из-за твоих воплей уснуть не мог полночи.       — Айщ, врешь и не краснеешь, Чимини, — качает головой Хосок, сгребая недовольного Чимина в объятия, и надежно фиксирует на месте руками и ногами. — Ты сопел без задних лап, когда я вернулся. Не отреагировал даже когда твое одеяльное буррито пришлось передислоцировать к стене, чтобы освободить место для моей тушки.       — Ну что ты контору палишь, Хоба, — Чимин с комфортом расплывается в его руках, притираясь плечом к груди, и выглядит абсолютно довольным жизнью. — Кто будет его в тонусе держать, если я доебываться перестану?       — Тебя я тоже люблю, противный хён, — миролюбиво улыбается Тэ, одаривая Чимина многообещающим взглядом из-под ресниц и долгим, скользящим касанием по щеке, заправляя светлые пряди за ухо.       — Хэй, заберите пакеты кто-нибудь, у меня всего две руки, — доносится из коридора голос Юнги.       — Технически у нас их четыре на двоих, — занудно уточняет Джун, тут же что-то роняя.       Чонгук, спеша на помощь, надеется, что все же не хёна. С Намджуна, с его ловкостью слона в посудной лавке и грацией новорожденного жирафа, станется и Юнги уронить. Хёну не понравится.       Хосок, Чимин и Тэхён танцуют на террасе, увитой мерцающими огоньками.       Тягучий, чувственный тэхёновский джаз давно сменился на любимый Чимином танцевальный поп, а следом — на клубные хип-хоп и электронику из плейлиста Хоби. Они двигаются слегка вразнобой, каждый под свой внутренний ритм, но при этом удивительно слаженно, гармонично.       Намджун, устроившись в кресле с сигаретой, наблюдает за ними из-под полуприкрытых век, тихий, спокойный, нехарактерно собранный. Когда он тянет руку к Чимину, это выглядит красиво, плавно, как движение в танце. Чимин садится к нему на колени. Тэхён включает «Не» Иэяна.       В гостиной Юнги фристайлит на пианино, заглушая доносящуюся из колонок музыку. Несмотря на выпитое — пить Юнги умеет, как никто другой — пальцы уверенно бегают по клавишам, извлекая из инструмента звуки, о существовании которых Чонгук, кажется, даже не подозревал.       Джин стоит, прислонившись плечом к дверному косяку, и покачивает головой. В руках бокал, темные волосы красивой волной лежат на чистом, высоком лбу. Чонгук проходит мимо, проведя рукой по теплой спине, обтянутой тонким кашемиром, и садится на пол у ног Юнги. С его места на узорчатом, потертом персидском ковре видно опущенные веки хёна, его приоткрытые губы и мелькающий между ними кончик языка, длинная чёлка падает на лицо. Юнги кажется затерявшимся в самом себе, и эти ноты исходят не от инструмента, а изнутри его небольшого тела. Он просто позволяет им стечь на кончики пальцев и пролиться на клавиши, а оттуда — на совершенно неподготовленного к такому Чонгука.       Ему редко удаётся застать Юнги за пианино, чаще всего — это короткие моменты в студии, когда тот на скорую руку наигрывает на синтезаторе куски к новым трекам. Красиво, профессионально, с чувством, но это совсем другое. Сидящим за Kawai в гостиной Чонгук его видел от силы раза три и то мельком.       Он даже не замечает, как тихо уходит Сокджин, оставив их вдвоем. Мелодия Юнги бесконечная, то взлетающая, то падающая, меняющая тональность, квадратность, скорость, так уверенно, почти беспечно, без малейших усилий. Будто он по памяти играет что-то, давным-давно выученное наизусть, впитавшееся в кровь, растворившееся в нем самом.       Чонгук не сразу понимает, что хён на него смотрит — под опущенными веками блестят темные полоски глаз — улыбается почти несмело, знакомым, беглым жестом облизывает губы. Пальцы, меж тем, всё порхают над клавишами, живут своей жизнью. Чонгуку кажется, что вот сейчас хён этим взглядом и его потянул к себе, вплел в канву мелодии, аккуратными стежками по краю, и теперь звучит не только Юнги, но и Чонгук тоже. Немного — его юная потерянность в большом мире, немного — его всеобъемлющая любовь к обретённой семье, немного — его заполошно бьющееся сердце от темного взгляда напротив, Не режущего, пронзительного или тяжелого, а пытливого, мягкого и заманчивого.       Чонгук, боясь разрушить хрупкую магию неосторожным движением, медленно поднимается с пола и кладет руку Юнги на затылок, вплетая пальцы в волосы. Так уже не получается смотреть ему в глаза, но Юнги подается в его ладонь, чуть запрокидывая голову, и продолжает играть. Играть Чонгука насквозь, словно пробрался к нему под кожу, изучил там все тёмные углы, и увидел только красоту.       Чонгук без понятия, как у него это получается вообще. Знает только, что совсем немного дрожит, когда мелодия взлетает слишком уж высоко, а потом обрушивается вниз, вибрируя в груди. Знает, что Юнги сейчас позволяет ему прикоснуться к чему-то важному, глубинному, хрупкому, личному, как персональная святыня. Прожить это. Прочувствовать. Навылет через них обоих.       Чонгук ждёт, пока мелодия утихнет, как море в штиль, под умелыми пальцами, склоняется к хёну, касаясь своим лбом его, слегка влажного, и говорит тихо, еле слышно:       — Научи меня целоваться, Юнги-я.       — На пьяную голову? — шепчет тот в ответ. Дышит тяжело, прерывисто, как после оргазма. У Чонгука глаза прикрыты, но он все равно чувствует, как скользит по чужим губам кончик языка в привычном движении.       Чонгук знает, что им никаких слов не надо, что Юнги сопротивляется чисто ради приличия. Он старше, ему потом головой отвечать за глупого Чонгука, он не имеет права поддаваться. Хотя бы не вот так сразу.       — Я и на трезвую попросил бы, рано или поздно. Я два бокала вина выпил, в тебе алкоголя больше будет, чем во мне, — уговаривает Чонгук, потому что не может не следовать правилам.       Потому что чувствует, так надо, и всё будет, достаточно только нажать на кнопки в верной последовательности. Почти как на пианино сыграть. Он не такой виртуоз, как Юнги, конечно, но он старательный. И упорный.       — Может, в том и опасность? — подначивает Юнги, а сам уже развернулся так, что Чонгук стоит между его разведенных колен, так и не выпутав пальцы из длинных волос. И грудь под толстовкой вздымается часто, соприкасаясь с Чонгуком на вдохах.       Чонгук ставит бокал на стопку нотных тетрадей.       — Юнги-я, — произносит размеренно, вдумчиво. Хён легко вздрагивает, и Чонгук тянет его на себя, заставляя встать с банкетки. Так темные, подернутые поволокой глаза оказываются куда ближе, а значит, и мысль донести будет легче. — С чего мне тебя бояться, хён? Такой взрослый, а говоришь глупости, — шелестит мягко, подбираясь к розовым губам теплым дыханием. — Я хочу, Юнги-я. Научи меня.       Чонгук сыграл верный аккорд. Юнги притягивает его к себе, пригибает рукой на затылке к высоте своего роста, никуда не торопясь. Мажет по губам языком, широко и чувственно, приникает в поцелуе, одним движением выманивая у Чонгука стон. Целовать хёна сладко безо всякой сладости. Юнги жадный и податливый, с ним не приходится сражаться за контроль, он уступает легко и так же легко вновь перехватывает ведущую роль, сминая чужие губы и оплавляясь под ними в равной степени.       Потом отстраняется и ведёт Чонгука за руку в свою комнату под крышей, ни разу не останавливаясь по пути. Там полумрак, веет прохладой из открытого окна и пахнет его парфюмом.       — Мы будем только целоваться, — говорит безапелляционно, толкая Чонгука на кровать, и усаживается сверху. Закидывает руки на шею, сжимая коленями бедра. — Я ещё не совсем голову потерял от алкогольных паров.       — А жаль, хён, — урчит Чонгук, целуя светлую шею, и заставляет со стоном запрокинуть упомянутую голову. — Очень-очень жаль.       — Воистину, терпеливым их награда воздастся полностью без счёта, — хрипло смеется в ответ Юнги из пряно пахнущей темноты и тянет с него футболку.       Чонгук терпеливый. И Чонгуку, разумеется, воздается. С лихвой.