Bug Bites (Укусы насекомых)

День выдался напряжённым для Маринетт Дюпен-Чен. Большую часть времени она провела в своём кабинете на тринадцатом этаже «Style Queen», её внимание было полностью сосредоточено на создании костюма для Лукаса. С течением недель мастерство постепенно совершенствовалось, и работа над костюмом становилась всё более отточенной. К её собственному удивлению, процесс шёл на удивление гладко — мерки оказались удобными для работы, и костюм практически был готов. Главным беспокойством Маринетт при выполнении заказа было опасение не успеть завершить работу в срок и в итоге торопиться с последними штрихами. Однако она вновь превзошла собственные ожидания, закончив работу раньше срока. Костюм был практически завершён, оставалось лишь провести финальную примерку для последних корректировок.

«Давайте назначим день и время для окончательной подгонки вашего костюма.

— Маринетт»

Она нажала «отправить», ступая в вагон метро по пути домой. Такой стала её новая реальность: работа и возвращение в пустую квартиру. И она не возражала против этой размеренности, против того умиротворения, которого не испытывала уже давно. Однако где-то в глубине души таилась вина — приглушённое напоминание о том, что она игнорирует более важные вещи. Это было словно тень, крадущаяся по краю сознания, — неумолимое осознание того, что есть нечто большее, чем просто повседневные заботы. Это ощущение нормальности было временным. Рано или поздно ей придётся вернуться и завершить то, что она начала с Котом Нуаром. Ей предстоит победить Бражника и вернуть утраченные талисманы. Это её долг, её ответственность. Пусть она никогда не желала этого пути — теперь он стал её судьбой. И всё же Маринетт ни за что не променяла бы его на что-либо другое. Особенно теперь, когда квами стали частью её сердца, и мысль о том, что они могут попасть в чужие руки, была невыносима. Возвращение в Париж уже не вызывало прежнего страха. Часть Маринетт приняла всё случившееся, осознав, что всё произошло не просто так, и она выросла благодаря этим испытаниям. Да, она ощущала потерю, но и приобретений было достаточно. Работа мечты. Настоящие друзья. Великий учитель. Встреча с Питером. В конце концов Маринетт поняла, что у неё есть причина вернуться в Нью-Йорк после решения парижских дел. Причина остаться — быть собой, настоящей, без масок и притворства. Для них Ледибаг не существовала и никогда не будет существовать. Питер и никто другой здесь не знал о существовании Ледибаг. Для них Ледибаг не существовало и никогда не будет существовать. Они знали только Маринетт — и принимали её такой, какая она есть. Было так приятно чувствовать это принятие. Никто здесь ничего не требовал от неё: ни нянчиться с кем-то, ни шить костюмы в свободное время, ни устраивать какие-то мероприятия. Никаких ожиданий, кроме тех, что были у Одри, — и это действительно всё. Плюс её обязательства перед Стивеном, но это было именно то, что она сама хотела. Её мысли оборвал внезапный толчок, отбросивший тело в сторону — поезд резко затормозил. Она ударилась о поручень, рухнула вниз и свернулась в позе эмбриона. Сердце билось как сумасшедшее, воздух выбило из лёгких. Схватившись за бок, она с трудом вдохнула. На мгновение почувствовала, как Тикки зашевелилась в сумочке, но квами мало что могла сделать в этой ситуации. Мгновение спустя Маринетт осознала страшную правду — её отбросило не от резкого торможения, а из-за зияющей дыры в боку соседнего вагона. Густой дым наполнил воздух, заставляя её задыхаться, несмотря на недавнее усилие восстановить дыхание. С мучительным стоном она попыталась подняться, но новый залп выстрелов пригвоздил её к полу. — Судья Роберт, я знаю, что ты здесь! — прогремел голос, наполненный ненавистью и угрозой. От этого голоса веяло смертельной угрозой. Маринетт физически ощущала волны злобы, исходящие от неизвестного. Каждая клеточка её существа кричала об опасности. Очередной выстрел заставил невольно вздрогнуть. Всё это так отличалось от Парижа. Здесь приходилось ждать, затаив дыхание. Она была по-настоящему беспомощна — ведь оружие было чем-то, с чем она почти не сталкивалась в Париже. Она не могла просто убежать, чтобы трансформироваться, не могла стать Ледибаг, рискуя при этом жизнью. К тому же она ещё не настолько овладела магией Стивена, чтобы использовать её в бою. В этой ситуации она была словно лёгкая мишень, не способная ничего предпринять. — Твоя ошибка стоила мне дочери! Маринетт, преодолев страх, рискнула поднять глаза — и сердце её замерло. Голубые глаза расширились в немом ужасе, когда она увидела, как мужчина с искажённым от боли и ярости лицом схватил другого за ворот рубашки и с силой встряхнул. Это был судья. Его глаза, широко раскрытые от смертельного ужаса, словно отражали всю жизнь, что в эти мгновения проносилась перед ним, как обрывки забытого сна. — Ты вернул её матери, которой было плевать на неё! — голос мужчины дрожал, разрываясь между яростью и невыносимой болью, постепенно переходящей в бездонное горе. — Моя маленькая девочка теперь лежит в могиле… И это… твоя… вина, — каждое слово он выталкивал из себя с трудом, будто оно обжигало губы. Сердце Маринетт болезненно сжалось, словно кто-то сжал его ледяной рукой. — Я… я прошу прощения… — едва слышно пролепетал судья. Но мужчина не слушал. Движением, быстрым и безжалостным, он приставил пистолет к виску судьи и нажал на курок. Крик невольно вырвался из груди Маринетт. Она застыла, не в силах отвести взгляд: жизнь угасла в глазах судьи в одно мгновение, а на холодном полу подземки начала растекаться тёмная лужа, словно сама земля впитывала трагедию этого часа. Дрожь охватила её тело, изнутри поднялась волна отвращения — желудок скручивало, подступала тошнота, будто мир вокруг потерял все краски и наполнился лишь смертью и отчаянием. — Прости меня… — прошептал вооружённый мужчина, медленно подняв взгляд к сводам подземки, и вновь приставил пистолет к своему виску. Он уже готов был спустить курок — но не успел. В тот самый миг, когда воля к жизни боролась с тяжестью утраты, в воздухе что-то просвистело: упругая нить паутины метнулась вперёд, ловко вырвав оружие из его руки, прервав этот путь в бездну. — Прости, не могу тебе этого позволить, — прозвучал голос Человека‑паука. Его взгляд метнулся по вагону подземки, быстро оценивая состояние пассажиров. К счастью, серьёзных травм ни у кого не оказалось — несмотря на взрыв. Впрочем, тот, судя по всему, служил лишь одной цели: остановить поезд. Вдруг взгляд Человека‑паука застыл на ком‑то — и на мгновение сердце пропустило удар. Маринетт лежала на полу: на лбу виднелась кровь, а в глазах читался шок. Она оказалась втянута во всё это, и он не мог сказать наверняка, в порядке ли она. Но по её взгляду, по тому, как она неотрывно смотрела на безжизненное тело, он понял: она впервые видит мертвеца. — Можешь пока расслабиться — полиция скоро приедет за тобой, — бросил Человек‑паук, опутывая злоумышленника паутиной и прикрепляя его к потолку вагона. Когда непосредственная угроза была устранена, Питер смог наконец сосредоточиться на девушке, к которой испытывал искреннюю симпатию. Остальное — дело полиции. Его миссия как дружелюбного соседа‑паука на этом была выполнена. Он наблюдал, как Маринетт медленно поднимается, морщась от боли и осторожно ощупывая голову. — Вы в порядке, мисс? — обратился к ней Человек‑паук, отвлекая от жуткого зрелища. Здесь всё было иначе. В Париже она сталкивалась со смертью, видела кровь — и умела воскрешать людей с помощью магии. Это всегда помогало ей сохранять спокойствие и сосредоточиться на задаче. Но в Нью-Йорке у неё не было такой силы. Мужчина с простреленной головой… Маринетт понимала: кровавое пятно на полу вагона уже никогда не исчезнет. Это… это навсегда. — Я… я не знаю, — Маринетт слегка наклонила голову, неуверенно подняв взгляд на героя в маске перед собой. Она заметила, что он собирается коснуться её лба, и позволила ему это. Позволила молодому герою ощупать рану — ведь это часть его долга. Но она никак не ожидала, что при первом же прикосновении по коже пробежит знакомое покалывание. От неожиданности она тихо ахнула — и Человек‑паук тут же отдёрнул руку. — Похоже, сильный ушиб, — он поспешно отступил на шаг, готовый в любой момент сорваться с места. — Возможно, сотрясение. Позвольте медикам вас осмотреть, прошу вас, мисс… — Маринетт, — произнесла она, осторожно ощупывая голову. — Маринетт, — повторил Человек‑паук, и почему‑то она точно знала: под маской он улыбается. — Берегите себя. Особенно в этих краях. Она смотрела, как он выпрыгивает из вагона и исчезает где‑то в тоннелях метро — как раз в тот момент, когда в вагон вбежали полицейские, медики и журналисты. Маринетт прекрасно понимала, почему герой не хочет оставаться рядом с прессой после случившегося: порой репортёры напоминали стервятников, готовых выхватить любую крупицу информации — даже ту, что не имеет отношения к происшествию. Медики отнеслись к ней с заботой: осмотрели, выписали рецепт на обезболивающее и посоветовали приобрести препарат в ближайшей аптеке. Маринетт всё ещё дрожала. К тому же метро вышло из строя, и она не представляла, как добраться домой без такси — а это быстро съедало бюджет. Сделав глубокий вдох, она решила отложить этот вопрос до выхода на улицу— так и поступила. Поднявшись в город, Маринетт снова глубоко вздохнула. — Ну и денёк, — пробормотала она и опустила взгляд, почувствовав, как Тикки прижимается к ней. Тут же мысленно отругала себя за то, что так долго не проверяла квами. — Тикки, как ты? Всё в порядке? — в глазах Маринетт читалась неподдельная тревога, и Тикки, почувствовав это, кивнула. — Да, я в порядке, Мари, — тихо ответила квами и подтолкнула к ней мобильный телефон. — Позвони Питеру, узнай, свободен ли он. Похоже, это был какой‑то знак — по крайней мере, так показалось Маринетт, когда экран телефона загорелся, высветив фотографию Питера. На снимке он был весь в тесте для печенья — следы недавней «мучной войны». Он смеялся над чем‑то, что она уже не могла вспомнить, но отчётливо помнила то ощущение уюта, которое тогда испытала. Как же дороги стали ей эти мгновения… — Алло? — негромко ответила Маринетт. — Мари, ты была в том поезде? С тобой всё в порядке?! — голос Питера дрожал от беспокойства, и сердце Маринетт сжалось: она вдруг в полной мере осознала, как близко была к тому пистолету. Осознала, насколько реальны угрозы здесь, за пределами Парижа и её волшебного кокона. — Да, была. У меня, похоже, сотрясение. И, наверное, пара синяков на спине, — Маринетт невольно сжала телефон крепче. — Сегодня мне не хочется оставаться одной. — Приезжай ко мне. Тётя Мэй говорит, у нас до сих пор лежат твои вещи — ты их оставляла, когда гостила. Можем устроить марафон «Звёздных войн» и что‑нибудь испечь. А если захочешь просто отдохнуть, а почему бы и нет. — Уже еду — губы Маринетт невольно тронула улыбка. — Увидимся через несколько минут.

***

Последние дни Лука не мог избавиться от навязчивого желания взять телефон и написать Маринетт. Но что он мог ей сказать? Она знала о его чувствах, а он о её. Лука уважал её счастье, путь восстановления и то, что её сердце никогда не принадлежало ему.

« — Всё в порядке, Маринетт, — сказал он тихо. — Ты заслуживаешь счастья. И здесь, в Париже, ты не была по-настоящему счастлива. Ты научилась мастерски улыбаться и говорить «у меня всё хорошо», но я видел, что это неправда. Теперь я могу быть спокоен, зная, что ты идёшь на поправку. Ты в безопасности, рядом с тобой есть человек, который искренне о тебе заботится. Ты удивительная, Маринетт. Тебе нужно больше верить в себя.

— Лука… — начала она.

— Я рад, что ты наконец чувствуешь себя лучше, — перебил он мягко. — Мне пора на репетицию. Поговорим позже.»

Он всегда чувствовал: Маринетт — нечто большее, чем кажется. В ней скрывалось нечто особенное, едва уловимое, но несомненное. Эта мысль укрепилась, когда он встретил Ледибаг: её голубые глаза, словно лепестки весенних колокольчиков, он узнал бы где угодно. Как и мелодию её голоса, гармонирующую с её движениями и силой. Он не смог отказаться, когда она вручила ему талисман змеи. Да и разве мог? Она доверила ему защиту города, просила стать её союзником в борьбе с врагом — в миссии, от которой зависели судьбы многих. Но тревога закралась в его душу, когда спустя месяцы он увидел, как она начинает терять опору. Её мелодия — та самая, живая, яркая — стала мерцать, будто огонёк на ветру. Улыбка, прежде искренняя, превратилась в безупречную маску: отточенную, выверенную, но лишённую прежней теплоты. Это была уже не та Маринетт, которую он знал. Лука понимал: она на грани. Девушка, которая не имела права терять самообладание, которая обязана была держать эмоции под жёстким контролем, — она была похожа на бомбу замедленного действия. Сколько ещё можно выносить, прежде чем наступит предел? Сколько может выдержать человек, прежде чем сломается? Лука старался быть рядом. Вступался за неё, поправлял сестру, когда та говорила о Маринетт несправедливо. Делал всё, что мог, — но Маринетт никому не открывалась по-настоящему. Потребовалось время, чтобы осознать: она никогда никого не подпускала к своему настоящему «я». Делилась поверхностным — ровно настолько, чтобы казаться обычной, вела себя так, чтобы никто не заподозрил, что за фасадом скрывается боль. В Париже она до совершенства отточила эту игру — и в какой-то момент что-то сломалось. Хлоя вмешалась первой. Именно она разгадала правду и успела вывезти Маринетт из Парижа прежде, чем Бражник смог нанести удар. За время, проведённое в другом городе, девушка обрела покой. Начала исцеляться — понемногу, осторожно. И часть Луки болезненно сжималась от мысли, что он не был рядом в эти мгновения. Он был бесполезен для неё — а ему так хотелось быть кем-то большим, чем просто другом. Он чувствовал вину за свои эмоции, понимал: в них не было ничего плохого. Ему просто хотелось, чтобы Маринетт знала: с ним всё хорошо, между ними всё в порядке. Он мог лишь догадываться, какую боль та испытала, увидев его акуматизированным. И всё же часть души трепетала от мысли: она вернулась в Париж ради него. Он никогда не забывал: она бы не вернулась ради акумы, но вернулась ради Луки. Девушка заботилась о нём. Он это знал. Но теперь не понимал, как к ней подступиться. Как заговорить, не нарушив хрупкого равновесия. — Самобичевание не поможет, — прозвучало рядом, вырывая его из водоворота мыслей. Голос Кагами эхом отдавался в его сознании. Девушка перед ним, обычно холодная и отстранённая, теперь словно видела его насквозь — будто он был прозрачен. Она принадлежала к числу немногих, кому это действительно было под силу. — Напиши ей, когда будешь готов, — она поймёт. Если бы всё было так просто…

***

Питеру казалось странным, насколько сильно он успел привязаться к Маринетт за столь короткое время. В глубине души он отчётливо понимал: она должна остаться в его жизни — что бы ни случилось. Это было какое‑то инстинктивное чувство — абсолютная уверенность, что ей суждено быть рядом с ним. Впервые он ощутил это в миг их первой встречи — едва заметную искру, пробежавшую между ними при случайном прикосновении. Лёгкий электрический разряд, от которого будто проснулись все нервы в теле. Потом это повторилось — уже когда он был Человеком‑пауком. Питер был убеждён: это что‑то значит. Ведь прежде он никогда не испытывал подобного ни с кем другим. Он не решался рассказать об этом тёте Мэй — знал, что она лишь отмахнётся, сославшись на его паучье чутьё. И без того неприятно, что она как‑то случайно проговорилась об этом самой Маринетт. Сегодня Питер окончательно осознал свои чувства к Маринетт. Эти эмоции навсегда остались в его сердце.Когда он увидел её там, в вагоне поезда, с кровью на лбу от удара, его охватила тревога. Теперь он боялся, что она окажется втянута в череду этих преступлений — и это беспокойство было для него в новинку. В детстве он потерял родителей в авиакатастрофе — именно поэтому тётя Мэй взяла его к себе и вырастила, как могла, совмещая воспитание с дежурствами в больнице. Тогда он был совсем мал, и хотя сейчас ему не хватало родителей, он не мог сказать, что по‑настоящему оплакал их потерю. Он едва помнил Ричарда и Мэри Паркер — их лица, голоса, объятия растворились в дымке времени, оставив лишь смутные очертания в памяти. Но мысль о потере Маринетт не давала ему покоя. Он не мог потерять её — так же, как не мог потерять тётю Мэй, Неда или Эм‑Джей. В его жизни было совсем немного людей, к которым он был по‑настоящему близок и кого искренне любил, — и сама мысль о том, чтобы лишиться кого‑то из них, была невыносима. Об этом даже не хотелось думать. Возможно, именно поэтому он достал телефон, нашёл в контактах номер Маринетт и нажал кнопку вызова. — Алло? — негромко ответила Маринетт. — Мари, ты была в том поезде? С тобой всё в порядке? — Питер слышал, как в его голосе звучит тревога. Её мягкий, чуть дрожащий голос заставил его забеспокоиться ещё сильнее: а вдруг теперь она решит уехать из Нью‑Йорка? Как бы эгоистично это ни звучало. — Да, была. У меня, похоже, сотрясение. И, наверное, пара синяков на спине, — Маринетт на секунду замолчала. — Сегодня мне не хочется оставаться одной. — Приезжай ко мне. Тётя Мэй говорит, у нас до сих пор лежат твои вещи — ты их оставляла, когда гостила раньше. Можем устроить марафон «Звёздных войн» и что‑нибудь испечь. А если захочешь просто отдохнуть, а почему бы и нет. — Уже еду — Маринетт прервала его сбивчивые слова. — Увидимся через несколько минут. Питер знал, что она недалеко: он определил это по месту взрыва в метро — тот самый взрыв и предупредил его раньше любых новостей, именно поэтому он оказался на месте так быстро. Он просто не ожидал, что Маринетт окажется в том поезде. И тут до него дошло: у него почти нет времени, чтобы прибраться в комнате. Словно безумный, он заметался по помещению. Тётя Мэй услышала шум из комнаты Питера, доносившийся из гостиной, и покачала головой, едва сдерживая улыбку. Она уже поняла: если её племянник‑супергерой носится как угорелый — это может означать только одно: Маринетт уже в пути. Взяв телефон, она решила заказать подросткам пиццу — а лучше три, пока не ушла на смену. Удивительно, но эти двое ели немало. Мэй знала про аппетит Питера, но и Маринетт, оказывается, не отставала. Впрочем, она не собиралась никого осуждать. — Заказываю пиццу! — крикнула Мэй, набирая номер любимой доставки ребят. — Пепперони, сырную и «суприм», пожалуйста! — отозвался Питер, закидывая охапку одежды в шкаф, чтобы спрятать её подальше. Мэй даже не стала отвечать — она уже вежливо общалась с оператором пиццерии и оформляла заказ с доставкой. Она понимала: многие могли бы осудить её за то, что она оставляет двух подростков одних в квартире, уходя на ночную смену в больницу. Но, честно говоря, Питер и Маринетт были достаточно зрелыми, чтобы остаться без присмотра. Оба уже проходили стажировку. Конечно, Мэй знала, что Питер почти всё время буквально летает над городом, но Маринетт подавала большие надежды. Хотелось верить, что они достаточно ответственные. К тому же было забавно наблюдать, как они проходят через эту неловкую фазу — явно испытывают взаимную симпатию, но понятия не имеют, что с этим делать. Мэй часто любила напомнить Питеру, что осторожность — прежде всего, и что под раковиной в ванной лежит кое‑что на всякий случай. Разумеется, после этого Питер заливался краской и, запинаясь, бормотал, что «всё не так». О да, Мэй прекрасно помнила, каково это — быть подростком. Она сама через это прошла и не раз напоминала ему об этом, отчего Питер обычно поспешно удалялся, делая вид, что не услышал ни слова. — Пицца будет минут через сорок — час! — крикнула Мэй, хватая сумку и останавливаясь у двери его спальни. — Будьте осторожны, не дурите и не делайте ничего такого, чего не сделала бы я. — Мэй! — простонал Питер и бросил на неё взгляд, в котором на этот раз было больше серьёзности. — Сегодня Маринетт попала в аварию в метро. Она сильно потрясена. — Встречей с человеком‑пауком? — Мэй на мгновение приподняла бровь, но, заметив, что выражение лица Питера остаётся по‑прежнему серьёзным, тут же спросила: — С ней всё в порядке? — У неё сотрясение, и она была свидетельницей убийства, — тихо признался Питер. — Я подумал, ей не захочется оставаться одной после такого. Она не из тех, кого успокаивает одиночество. Мэй внимательно вгляделась в черты лица воспитанника. Прежде он ни о ком не говорил так — даже когда ежедневно спасал людей. На губах у неё заиграла понимающая улыбка, но она знала: лучше не говорить ничего лишнего. — Не засиживайтесь допоздна. Деньги на пиццу лежат на столе, — сказала Мэй и направилась к выходу, чтобы отправиться на смену. Питер услышал, как щёлкнул замок входной двери, — и тут же перешёл в режим сверхскорости. Он метнулся в ванную, быстро принял душ и собрался. По его подсчётам, Маринетт должна была появиться с минуты на минуту — и он ошибся всего минут на пять. Когда та постучала в дверь, Питер уже стоял рядом, готовый открыть. Он снова окинул её взглядом — других видимых травм не было, только синяк на лбу, там, где она ударилась головой. Не удержавшись, он осторожно коснулся её лба и заметил, как в глазах Маринетт мелькнула боль, которую она тут же попыталась скрыть. Этого хватило, чтобы Питер отдёрнул руку. — У тебя кружится голова? Чувствуешь усталость? Тошноту? — расспрашивал он, стараясь понять, не скрывает ли она травмы. Маринетт устало улыбнулась: — Я немного устала. Голова кружится, наверное, из-за того, что не ела. Тошнит не сильно. Со мной всё в порядке, Питер. — Она пыталась говорить уверенно, но голос всё равно дрожал. — Скорее всего, я усну во время фильма, если только не будет… — Никакого кофе, — отрезал Питер, качая головой. В его голосе не осталось места для споров. — Тебе нужно отдохнуть, а не бодрствовать. Тётя Мэй заказала пиццу, еда уже в пути. У нас есть газировка и соки, но кофе я не приготовлю. Он легонько щёлкнул её по носу, и оба удивлённо переглянулись. Маринетт не смогла сдержать короткий смешок и впервые признала, что кофеин ей не нужен. Питер оказался прав: ей действительно требовался отдых, и здесь она сможет полностью расслабиться. — А можно мы хотя бы испечём печенье? — Маринетт посмотрела на него своими фирменными «щенячьими» глазами, невольно выпятив нижнюю губу. Питер невольно опустил взгляд на её губы, а затем снова посмотрел ей в глаза: — Одну порцию, Мари. А потом — спать. — Договорились. А где мои вещи? Я хочу принять душ, — спросила Маринетт, входя в квартиру и отставляя сумку в сторону — так, чтобы Тикки могла хотя бы высунуть голову. Она знала, что квами тоже нуждается в отдыхе: день выдался непростым для обеих. — Я положил их в ванной вместе с полотенцем. Ещё оставил для тебя один из своих свитеров, — Питер нервно почесал затылок. Он и сам удивился, насколько уверенно это прозвучало — и Маринетт это тоже заметила. Она замерла на мгновение, покраснела и, пискнув короткое «Хорошо!», убежала в ванную. Пока Маринетт принимала душ, Питер занялся приготовлениями на кухне — решил испечь небольшую порцию печенья. Он знал: Маринетт любит печь — это напоминает ей о доме и родителях. Он всегда держал кухню заполненной ингредиентами, чтобы она могла испечь что-нибудь по желанию. Обычно она бралась за выпечку по двум причинам: либо из‑за стресса — и тогда пекла слишком много, либо когда тосковала по дому — и это помогало ей почувствовать себя чуть ближе к родным. В такие моменты она чаще всего пекла печенье: оно напоминало ей об отце. По крайней мере, Питер так понял. Тёплая вода приятно струилась по коже, смывая тяжесть увиденного за день. Маринетт осторожно мыла голову шампунем Питера, стараясь не задевать ушиб. Она позволила воде смыть пену, а мыслям — вернуться к событиям дня. Вспышки воспоминаний о том теле заставили её судорожно вздохнуть. Сердце сжалось от боли за семью погибшего. Душ занял десять минут — после чего она вышла и вытерлась. Подойдя к зеркалу, Маринетт вытерла запотевшую поверхность полотенцем и повернулась, чтобы осмотреть спину. Да, там уже наливался некрасивый синяк в месте удара. Вздохнув, она надела бюстгальтер, а затем потянулась за футболкой — но вместо неё схватила свитер Питера: он был куда удобнее по размеру. Она натянула прежнее нижнее бельё, ведь запасного не было и спортивные легинсы, в которых обычно спала. Полотенцем она как могла высушила волосы, собрала их в небрежный пучок и направилась в гостиную. Но вместо этого обнаружила Питера на кухне — и, что удивительно, он что‑то пёк? — Я подумал, будет здорово приготовить для тебя печенье. Тебе не нужно стоять на ногах. Ты и так слишком много работаешь, а сейчас ещё и ранена, — объяснил Питер. — Я уверен, что достаточно раз видел, как ты это делаешь, чтобы попробовать самому. Хотя… да, я почти наверняка где‑то напортачил. Это было одно из самых трогательных, что кто‑либо делал для неё. Грустно признавать, но чаще люди просто спрашивали, когда она закончит делать что‑то для них, или даже просили ещё, хотя она и так была на пределе. Маринетт не смогла сдержать улыбки, глядя на него — стоящего с миской для замеса и перепачканного в муке. Вскоре из груди вырвался смешок, но внезапно события дня нахлынули на неё, как приливная волна, и слёзы навернулись на глаза. Это, в свою очередь, повергло Питера в панику. — О нет, нет, нет. Мари, пожалуйста, не плачь. Почему ты плачешь? — Питер поставил миску, бросился к ней, не раздумывая, и прежде, чем осознал это, уже держал её лицо в ладонях. Карие глаза с тревогой вглядывались в неё, пытаясь понять, что её расстроило. Маринетт подняла на него взгляд и улыбнулась: — Ты такой добрый, Питер. Никто никогда не тратил время, чтобы испечь что‑то вместе со мной или для меня. Ты ужасный пекарь — и всё равно печешь, потому что думаешь, будто я слишком себя нагружаю. — Она подняла руку и осторожно стёрла большим пальцем муку с его щеки. — Ты удивительный, Питер. Питер невольно снова опустил взгляд на её губы, осознавая, как близко он оказался к ней — и что она не отстранилась. Напротив, когда она стирала муку с его лица, она чуть подалась вперёд. Он почти слышал, как часто бьётся её сердце — и задумался, чувствует ли она, как колотится его собственное. Он не нашёл слов в ответ и медленно наклонился, ощущая её дыхание на своих губах…

ТУК. ТУК. ТУК.

В тот же миг они словно очнулись — будто их ударило током. Они отпрянули друг от друга, а в дверь снова постучали. Лицо Маринетт пылало, почти в тон свитеру Stark Industries, который на ней был, она отвернулась и поспешила к столику в гостиной — туда, где Мэй оставила деньги для оплаты пиццы. Питер бормотал себе под нос: — Ну почему, Паркер? Почему? Он покачал головой, раскатывал тесто и аккуратно раскладывал порции на противне — ровно шесть больших печений. Установив таймер, он поставил противень в духовку. В этот момент вернулась Маринетт с тремя коробками пиццы. — Обычно она заказывает две, — сказала Маринетт, стараясь звучать непринуждённо. Внутри она знала: Тикки непременно напомнит ей об этом. — Может, устроим киновечер? — предположил Питер, сомневаясь, стоит ли признаваться в своём ускоренном метаболизме. Маринетт, похоже, приняла эту версию. Она быстро сориентировалась на кухне и достала две тарелки. Питер понял: она хочет сделать вид, что ничего не случилось. Хотя это немного задевало, он решил подыграть. — Я не сильно голодна, — призналась Маринетт, посмотрев на него. — Честно говоря, я очень устала. После душа хочется только спать. — Съешь хоть кусочек и выпей воды. Потом отдыхай, — сказал Питер, беря кусок пепперони, — «Звёздные войны» всё ещё тебя привлекают? Маринетт как раз откусила кусок пиццы. «Ммм…» — она прожевала. «Да». Питер усмехнулся: она была такой милой. Он нашёл первый фильм «Звёздные войны» в бесплатном каталоге и запустил его. За время просмотра они одолели почти целую пиццу — в основном благодаря Питеру. В общей сложности Маринетт съела примерно два с половиной куска, а потом, когда сработал таймер, достала из духовки печенье. — В этот раз вкусно пахнет, — крикнула Маринетт из кухни. — И ничего не подгорело! — В тот раз просто недоглядел! — простонал Питер, собирая тарелки и неся их на кухню — как раз когда Маринетт раскладывала по три печенья на порцию. — Ты чуть не спалил мою квартиру, — напомнила Маринетт. — Даже пожарная сигнализация сработала, и пришлось эвакуировать весь дом. Признай, Паркер: за тобой нужно присматривать, пока ты печёшь. — Если присматривать будешь ты, то я не против, — сказал Питер так спокойно, что Маринетт пришлось отвернуться: тепло разлилось по её щекам. Он даже не заметил, что сказал, — и в этот момент проверял, выключена ли духовка. — Давай, Мари, ты пропустишь шедевр киноискусства. Сам фильм был интересным, но не совсем в её вкусе. Однако Питер так радовался возможности показать ей эту классику и расширить её кругозор в поп‑культуре, что она терпеливо досмотрела первую часть. Всё шло хорошо — по крайней мере, до финала. Маринетт почувствовала, как на неё накатывает усталость, и даже пару раз зевнула. — Иди сюда, — Питер поднял руку с дивана, услышав зевок. Он тепло улыбнулся. — Засыпай. Маринетт прижалась к боку Питера. Глаза сами собой тяжелели, когда он запустил второй фильм. Ещё один зевок сорвался с её губ — а свободная рука Питера тем временем гладила её по волосам, и волна сонливости окончательно накрыла её.

Она не досмотрела даже вступительные титры.

***

Наташа Романофф не из тех, кто просит о помощи — никогда не была и, вероятно, никогда не станет. Но сколько бы раз она и Клинт ни пытались найти сведения о двух людях, чьи имена им удалось обнаружить, — даже используя ресурсы, оставшиеся от Щ.И.Т.А., — они неизменно упирались в тупик в делах Ван Фу и Маринетт Дюпен‑Ченг. Единственная информация, которую удалось собрать, — общие данные: имя, место рождения, родители, записи о рождении.И даже это было не всё, особенно в случае Ван Фу. Наташа не смогла найти ни школьных документов, ни постов в соцсетях, ни упоминаний девушки в чьих-либо заметках. Казалось, эти двое исчезли бесследно — и это тревожило Наташу. Именно это привело её в Башню Старка — навестить того единственного человека, который, возможно, мог бы объяснить, почему они раз за разом натыкаются на глухую стену. Наташа и Клинт стояли в лифте, слушая раздражающую музыку, которую Тони поставил на фоновое воспроизведение. Какую бы музыку он ни выбирал, это всегда была типичная «лифтовая» мелодия. — И это выбор миллиардера… — пробормотала Наташа. Двери лифта распахнулись, и до них донёсся голос П.Я.Т.Н.И.Ц.Ы, сообщавший Тони о прибытии гостей. Тот стоял посреди комнаты, изучая чертежи будущих модификаций костюма. Неудивительно: после событий в Нью‑Йорке с Локи и истории с Альтроном он неустанно стремился довести костюм Железного человека до совершенства. — О, да это же Тройной Импостер и Леголас! Чем обязан столь неожиданному визиту? — Тони оторвался от чертежей и полностью переключил внимание на гостей. Он прекрасно понимал: эти двое явились не просто так — им что‑то нужно. И он был не настолько наивен, чтобы этого не заметить. — Нам нужна помощь в поиске информации о двух людях: девушке и пожилом мужчине, — начал Клинт. Тони удивлённо приподнял бровь. — Информация, которую вы не смогли добыть, хотя, насколько я понимаю, у вас есть для этого все ресурсы? — уточнил Тони, теперь уже полностью сосредоточившись на собеседниках. — После всего, что случилось с «Гидрой», после того, как Стив и я обнародовали файлы Щ.И.Т.А., правительство заклеймило нас террористами и официально отказалось от Щ.И.Т.А. Большинство ресурсов либо арестованы, либо не желают с нами связываться, — скрестив руки на груди, пояснила Наташа. — Именно поэтому мы здесь — ты один из немногих, кто способен помочь добыть нужные нам сведения. Тони вздохнул: он знал, что эти двое не уйдут, пока не получат желаемое. Лучше разобраться с этим поскорее. — Как их зовут? Я попрошу П.Я.Т.Н.И.Ц.У проверить данные. — Ван Фу и Маринетт Дюпен‑Ченг, — без запинки произнёс Клинт. Тони внезапно замер, а взгляд обратился к Наташе— так, словно у неё внезапно выросла вторая голова. — Ты знаешь, кому принадлежат эти имена? — У Питера появилась новая подружка — Маринетт Дюпен‑Ченг, — нахмурившись, ответил Тони. — И теперь мне крайне любопытно, почему опытные убийцы и шпион высочайшего уровня знают полное имя новой подруги моего стажёра. Тем более что имя это, мягко говоря, не самое распространённое. — Это не так, мы проверяли, — язвительно бросил Клинт. Тони пропустил колкость мимо ушей. Ранее он уже поручал П.Я.Т.Н.И.Ц.Е. проверить девушку и сообщить, если всплывёт что‑то странное. Но система не выдала ничего подозрительного, и Тони не стал углубляться. Он лишь заметил, что Питер стал бодрее и счастливее. Когда он спрашивал юношу о причинах столь приподнятого настроения, в ответ неизменно звучало имя «Маринетт» и рассказ о событиях дня. Тони знал: Маринетт большую часть времени проводит с Питером и тётей Мэй либо работает в «Style Queen» над заказами. Девушка родом из Парижа, сейчас стажируется у Одри Буржуа. Раньше у Тони не было причин сомневаться в этом, но теперь он задумался: не слишком ли легко он доверился суждениям Питера? — Несколько месяцев назад мы с Бартоном выполняли задание в Будапеште — пытались перехватить потенциальных террористов, — спокойно заговорила Наташа. — Вместо этого обнаружили множество документов и фотографий двух лиц, за которыми велось наблюдение. Она была одной из них. Тони помрачнел ещё сильнее — беспокойство за подругу Питера, нарастало. — Что за документы? — Речь идёт о так называемых «камнях чудес». Ван Фу числится нынешним хранителем этих артефактов, а девушка, предположительно, проходит обучение, чтобы занять его место. Но больше никакой информации найти не удалось, — в голосе Наташи звучала досада: всё это не складывалось в единую картину, а мысль о причастности магии казалась абсурдной. — П.Я.Т.Н.И.Ц.А, сообщи, какие данные ты нашла на Маринетт Дюпен‑Ченг? — решительно обратился Тони к системе. — Вы просили сообщать о любых странностях, но таковых не выявлено, — отозвалась П.Я.Т.Н.И.Ц.А. — Мне удалось получить лишь базовую информацию, включая стандартную проверку биографии. Всё соответствует норме. — Всё, что касается соцсетей или использования интернета, заблокировано помехами на спутниках, принадлежащих Парижу, — доложила П.Я.Т.Н.И.Ц.А. — И почему ты не сообщила мне об этом раньше? — спросил Тони у своего ИИ. — Вы запрашивали только стандартную проверку биографии. По всем параметрам она прошла проверку, сэр, — последовал ответ. Тони вздохнул и тут же принялся устранять помехи на парижских серверах — едва П.Я.Т.Н.И.Ц.А. упомянула о блокировке сигнала. Часть его была поражена, обнаружив высокотехнологичные спутники, создающие помехи для парижских коммуникаций. Это лишь подтверждало: Париж что-то скрывает от всего мира. Какими бы совершенными ни были эти помехи, Тони умел их обходить — его собственные системы глушения считались лучшими, а значит, он мог нейтрализовать и чужие. Всего десять минут ушло на подбор кодов, чтобы подавить помехи в парижских новостных и социальных сетях. По всему помещению вспыхнули экраны с самыми разными заголовками. Новости о супергероях по имени Ледибаг и Кот Нуар крутились снова и снова. Упоминания некоего Бражника, представления новых героев, интервью с Ледибаг… Целый ворох информации, которую Париж так тщательно скрывал от мира. Но зачем всё это скрывать? Вопросы роились в голове Тони, пока он наблюдал за юными героями, мелькающими по всему Парижу. Все они были подростками — вероятно, не старше Питера. Ни одного взрослого наставника рядом — никто не помогал им в этой борьбе. И хуже всего было то, что дело касалось магии. Эти чёртовы дети владели магией. — Маринетт Дюпен-Ченг, — прозвучал голос П.Я.Т.Н.И.Ц.А., — в настоящее время ей семнадцать лет. Она дочь Тома Дюпена и Сабин Ченг, известных парижских пекарей. Также Маринетт — эксклюзивный дизайнер Джаггеда Стоуна и сотрудничала с Кларой Найтингейл. В её школьном досье отмечены пропуски занятий, а также зафиксирована попытка отчисления за травлю другого ученика, которая так и не была реализована. Кроме того, она приходится родственницей Джине Дюпен, бывшему оперативнику Щ.И.Т.А. — Нихера… — пробормотал Клинт, глядя на ролики, где Париж разрушали и восстанавливали снова и снова. Это происходило уже не один десяток раз: разрушение — и одна девушка всё восстанавливает. Несомненно, это была сила — вероятно, сравнимая с силами Ванды, но у кого-то куда более юного. — Мы и понятия не имели, что всё это происходит, — произнесла Наташа, не отрывая взгляда от экранов, впитывая увиденное. — И ещё вопрос: почему она здесь, в Нью-Йорке, когда должна быть в Париже? Магия там или нет, очевидно, что эта девушка — и есть Ледибаг. К тому же даты её отъезда из Парижа совпадают с моментом, когда Ледибаг пропала с радаров — всё связано с нелепыми соглашениями о неразглашении. Вопрос был весомый, но ответы не находились в файлах, которые предоставила П.Я.Т.Н.И.Ц.А. Тони не знал ответа — и это его беспокоило. Соглашения о неразглашении многое объясняли: почему люди почти перестали ездить в Париж и не могли ничего рассказать, даже если и побывали там. Это также объясняло рост цен на путешествия и то, что туристы всё чаще избегали поездок во Францию. — Нам придётся присматривать за ней, — произнёс Тони. — Необходимо убедиться, что она не представляет угрозы. Но если она защищает Париж, то, скорее всего, она схожа с Питером — просто подросток, играющий в героя. — Ты собираешься стать её наставником, да? — с усмешкой спросил Клинт. — По правде говоря, звучит разумно — ведь за ней охотится террористическая группировка. Мы с Нат тоже будем рядом на всякий случай. Что-то мне подсказывает: если кто-то доберётся до этих магических украшений, проблем не избежать. В ту ночь Ледибаг и Кот Нуар стали трендом во всех соцсетях, а Париж наконец открылся миру во всей своей полноте.

***