Глаза цвета морской безды

Грубые пальцы сжимают бедра, ведут по ним и бьют словно током, заставляя тело приятно дрожать, давят, прижимают к стене именно так, как нужно ему, Тарталье. Глаза закатываются и онемевшие губы горят от поцелуев. А от холода стены ползут мурашки, да так, что его пробирает от озноба и контраста тепла тела перед ним. Но ему мало этих касаний, порождающих бабочек, которые щекочат там, где-то за грудиной, вызывая необъяснимое чувство трепета. Он хочет ещё, ему нужна новая доза, а лучше сразу две. Он зависим от этого наркотика. Он зависим от Невилетта и этих ощущений рядом с ним. Бедра сводит только стоит провести по ним и Тарталью ведет до прерывистого дыхания. Это лучше любой битвы — дуэли — сражения, которые когда-либо проиходили с ним, и в глазах темнеет от мнимой гипоксии и тесноты этой вселенной, что сузилась до границ кабинета верховного судьи, а после до него самого и этих мурашек на горячей, чувствительной коже. И у Невилетта ситуация не сказать, что лучше, но явно лучше, чем у Тартальи. Прижимая юное тело к одной из холодных стен, он ведет пересохшими губами по влажной коже выбивая очередной несдержанный вздох. Давит на чувствительную головку сквозь ткань одежд и Тарталья давится слюной, льнет и жмется к стене, лихорадочно хватаясь за чужие плечи, пытаясь найти опору в теле на против. Кожа вспыхивает жаром и одежда неприятно липнет к мокрому телу. Он откровенно скулит от этого эмоционального передоза, что пробирает ознобом от макушки до пят, буквально заставляя его забыть как дышать. И адреналин пульсирует по венам разгоряченного тела, отравляя и без того воспаленный чертовым возбуждением мозг. А Невилетт все медлит, заставляя задыхаться в этой дрожи, пока не сведет с ума. Аякс буквально не слышит собственных мыслей за шумом пульса в своих ушах и зубы смыкаются на его нежной коже для очередного задушенного стона, который в этот раз сопроводился тихим рычанием судьи в ответ на пальцы предвестника, что запутались в длинных волосах и царапали нежную кожу. А ведь укусы горят вместе с многочисленными засосами на его тонкой коже, расцветая фиолетовыми пятнами, и Аякс не будет собой, если не оставит на коже Невилетта такие же. Они не сдержанны. С полок падает несколько папок и за ними вслед мог и Тарталья из-за подкосившихся ног, но его держат, и явно отпустят нескоро потому как чужие руки прикасаются к его талии под одеждой. Так и до сумасшествия довести не далеко, а до смерти из-за перегрева и подавно, ведь ощущение вскипающей крови не даёт покоя, тогда как мозг и вправду плавится, как и всё тело. И Невилетту наконец откровенно плевать на все, пока он видит и чувствует чужое желание. Холодный фасад дает мелкие трещины, незаметно рушась для его же обладателя. И это последнее, что может волновать, когда он дышит одним воздухом со своим бывшим партнером, не скрывая своего наслаждения перед данной ситуацией, хоть он и заранее знает, что они оба проигравшие, поддавшиеся низким чувствам грешники, но, а пока он доминирует над ситуацией — переговоры Фонтейна и Снежной можно считать удачными. Но несмотря на это он горит к телу напротив себя всеми фибрами души. Сжимает чужое бедро, поднимая и прижимая к себе, удерживая и вновь терзая губы поцелуями. Жмётся к паху Тартальи своим и тот стонет в горячие губы, притираясь, ерзая, чтобы быть как можно ближе. Несдержанно дёргает судейскую мантию, сминая ткань, пытается снять, чем вызывает усмешку одними уголками губ и короткий шёпот прямо в опухшие от поцелуев уста: — Продолжишь — руки свяжу. — Свяжи. — ответ поступает в тоже мгновение, что и новый поцелуй. И ведь Невилетту говорить дважды не приходится. Заводит руки за спину и тянет за краешек шёлковой ленты, распуская бант на своих волосах, подле прося развернутся к нему спиной. Тарталья слушается, как никогда прежде, самостоятельно подставляясь, протягивая запястья, которые вскоре покрыли тёмной тканью, плотно завязывая на несколько узлов. После получая очередной синеющий засос аккурат около затылка.

***

Крики, осколки разбитой посуды и невысказанные обиды плывут в отрывочных, размытых воспоминаниях на следующее утро. Холодные лучи серого рассвета будят Аякса будто по закону подлости, пока он щурясь пытается заснуть обратно. Нет, только не сейчас. Он ещё не готов к этой реальности, он вновь хочет в то приторное забытье. Его психика ещё не готова к осознанию всего произошедшего, но удушливое чувство в груди сильнее. Железными тисками впивается меж рёбер, разрывает лёгкие и мешает дышать, раня мышечные ткани сердца. Разливаясь во рту монетным привкусом крови и разбавляя горечь воздуха. Тарталья ударяется рыжим затылком со всей силы о стену, о которую опирался спиной, пока спал на полу. Но боль не отрезвляет, а лишь усиливает руку на горле, что и без того сжимала чрезмерно сильно беззащитную трахею. Мозг словно шарманку бесконечно перекручивает воспоминания предыдущего вечера, вновь и вновь окуная Чайлда во всё то дерьмо, в которое он успел вляпаться. Видимо Аяксу нескоро получится заснуть, ведь сна нет ни в одном глазу. Есть только запах чужих волос, что воспоминанием оседает в легких, словно пыль. Хочется откашляться, но быстро осознаешь, что от этого чувства не избавиться, скорее выплюнешь собственные больные, израненные о сломаные рёбра, лёгкие. Губы пересохли, хочется пить, но Тарталья даже пошевелиться не может, и он смотрит на лучи солнца пустым взглядом сквозь мокрые ресницы. Но стоило на мгновение отвести взгляд в сторону и в поле зрения попадает одна из разбитых им тарелок, которая превратилась в осколки сразу после прощания Невилетта — после его объяснений — после ухода, закрытия дверей и пепла мостов. Глаза вновь пронзает боль, и он судорожно сглатывает, слыша обрывочные фразы из своего сознания. Вспоминает всё слишком размыто, мыльные образы минувшего вечера плывут перед глазами, словно отпечатались на внутренней стороне век, а любимый голос так и шепчет о том, что якобы так будет лучше для него же. Только Невилетт явно забыл уточнить согласен ли Тарталья с его выводами. Пальцы путаются в неаккуратных локонах и лбом он упирается в свои острые колени, продолжая копошится в свежей ране, старательно занося туда инфекцию и грязь, зная, что воспалится вновь, но саднит слишком сильно, чтобы не обращать внимание. И тонкие губы шепчут: "Мне жаль." Повторяя услышенное из зацелованных им уст с той же задавленной интонацией. Трахею старательно душат, обвивают холодными змеями — мёртвыми руками, пытая и выманивая капли крови — обрывки фраз из угнетеного сознания. И глаза сжет от едких, выжигающих слизистые слез, что скатываются по покрасневшей коже. Плечи дрожат в самой натуральной истерике и мысль о том, как Невилетт мог бы его успокоить, — может, хотя бы побыть рядом, обнять, разделить эту боль, — лишь добивает. От прихожей пустого номера веет холодным одиночеством, а знакомый запах парфюма смешенный с морской солью раздражает носоглотку, заставляет глотать слезы, пропуская жизненно важные вдохи кислорода. И он кусает, сдирает пересохшую кожицу с губ в кровь, морщась от жгучей боли. Но боль не останавливает, а является мотивом к продолжению и Аякс мешает слезы с кровью, пока во все не отключится, не впадет в долгий сон от эмоционального истощения. Пока не успокоится на короткий миг и обреченное сознание не утихнет. А сон такой же беспокойный, как и он сам, но такой важный для него сейчас. Просыпаясь вновь на том же самом месте с ужасной головной болью. Когда солнце будет высоко в небе, а в одиноких лучах будет летать пыль из разбитых ожиданий, от которой явно обострится аллергия, но только ни одно антигистаминное здесь явно не поможет. Но кто такой этот Тарталья, чтобы думать о каких-то там лекарствах, если есть средства явно лучше, чтобы забыться вновь. Ничего не чувствовать. Избежать, не видеть, не замечать пока эмоциональная боль не разрастется раковой опухолью. Подле расцветая метастазами в мозгу, поражая все тело мучительной агонией и оставаясь во рту металлическим привкусом крови, которой рвет изо дня в день. Возможно именно это и есть его судьба, но кто как ни Тарталья привык ставить судьбу на колени и иметь ее во всех доступных для этого позах.

***

Вновь этот непоколебимый фасад холодной отчужденности, который он вынужден держать при любых обстоятельствах и который то и дело рухнет, как карточный домик от неаккуратного движения рядом. Но, увы, человек, что дорожит своей репутацией и властью, он слишком ограничен и Невилетт не может позволить себе то, что доступно другим. На нем вся ответственность, ему верят ведь он главная опора государства, он обязан быть безэмоциональным, стоически перенося любые невзгоды. Он лицо справедливости. Представляет и не имеет право опорочить. И все бы ничего, если бы не скребущие на душе кошки, которые своими когтями готовы разорвать его внутренности в мясо, перегрызть артерии и связки, лакомясь "холодным" сердцем, превращая все в низкосортный фарш. Только вот, к сожалению, сердце верховного судьи вовсе не покрыто коркой льда и это приносит лишь одни проблемы. Но не сказать, что он был бы против подобной смерти на алтаре перед страшным судом. Гулкий шум толпы никак не приводит в чувство, лишь раздражает в моменты стука бокалов друг о друга. Он с удовольствием бы согласился на то, чтобы его окатили холодной водой, а лучше вовсе уйти под воду от всех подальше, ведь там тише, спокойнее, не нужно притворяться, но вместо мечт о прохладных поцелуях моря приходится думать о текущих переговорах. И вот перед ним восседает сама Фокалорс, которая без малейших подозрений ведет любезную беседу с одним из предвестников Фатуи, когда как ему, верховному судье Фонтейна, остается вглядываться в толпу средь зала в поисках знакомой рыжей макушки и кристальных глаз, которые станут предвестниками его маленькой смерти. Он точно знает, что он должен быть здесь, и от этого лишь хуже. Но к его же горечи приходится пересиливать себя, слушать чужой разговор, моментами кивая, вставляя свои фразы и анализируя, в какое русло переходит беседа, но стоит на момент отвлечься, перевести собственный взгляд, поймать до боли знакомые глаза цвета глубоких вод Фонтейна, как что-то екает внутри, с треском обрываясь и рушась под пропущенные удары сердца и немую дрожь в руках. И с шумом колышутся шторы из дорогих тканей, пока ветер ознобом кусает бледную кожу. И не надо быть метеорологом, чтобы предугадать сегодняшнюю погоду в Фонтейне, но только это явно будет не заурядный дождь, а нечто большее. Намного большее, ведь сгущающиеся тучи предзнаменуют сегодняшнюю бурю, которая сейчас на душе Невилетта. Ибо кто сказал, что несмотря на все противоречия и терзания он не подойдет к Тарталье и не заговорит с ним? И не объяснишь ведь даже, почему его тянет к какому-то рыжему мальчишке из Снежной. Но может, когда-нибудь, он узнает о поцелуе смерти, который как проклятье следом, печатью, меткой стоит на Аяксе. И тогда наконец все сложится как дважды два и трижды три.

***

Молочно-белые бёдра краснеют от трения о грубую ткань брюк, и это непременно оставит след на коже, но явно не такой какой оставили пальцы и ладони Невилетта. Повреждённые капилляры расцветали яркими гематомами на нежных, испещренных шрамами, телесах Тартальи, но они несомненно пройдут. Вопрос только в том, желает ли этого их владелец? И он явно об этом задумается позже, глядя в зеркало своего личного номера, но только не в данный момент, ведь думать о чем-то, кроме пальцев внутри него — последнее желание, которое может посетить рыжую голову Чайлда в данный момент, когда они, пальцы, так ахуительно растягивают его. Растягивают так, что он, 11 предвестник Фатуи, готов поклясться всеми архонтами, что это лучшее, что он когда-либо испытывал и Аякс закатывает глаза, выгибая мускулистую спину. В изнеможении стонет, рефлекторно пытаясь свести бедра из-за пульсируешь истомы где-то там внутри из-за которой Тарталью натурально пробирает дрожью и сводит с ума. Он пытается взять глубже и хрипит от собственных стонов, ведь Невилетт давит именно туда, куда нужно и так, как нужно, без зазрения совести стимулируя простату до лихорадочной дрожи плечей и судорог бедренных мышц под аккомпанемент из нуждающегося скулежа. И он не может сдержать стоны от ебаной пульсации в яйцах будто вот-вот кончит, а кожу вновь и вновь обдает жаром, словно обливают кипятком, либо он заболел и температура настолько высока, что у него галлюцинации, ведь он полностью уверен, что настолько хорошо и быть не может. И если это и вправду болезнь, то эта болезнь именуется Невилеттом и его пальцами с языком, который прямо сейчас на зацелованном горле оставляет очередной засос, кусая дрожащий кадык. А тем временем в глазах темнеет от гипервентиляции лёгких, и Тарталья не чувствует собственного тела неумолимо утопая в этом похотливом экстазе и ощущение, что сердце вот-вот остановится из-за слишком частого дыхания лишь сильнее заводит. И спазмы сосудов окружают виски невидимыми тисками, которые неумолимо сжимают, доводя до расплывчатых образов перед глазами, будто Аякс с минуты на минуту испустит собственный дух в момент собственной кульминации. Но подобное будет самым настоящим кощунством, в первую очередь перед самим собой, ведь именно Тарталья упивался мечтами об этом дне, пытаясь приблизиться хоть на долю к тому удовольствию, что ему мог доставить Невилетт. Ибо лишь он знал о каждой его чувствительной точке и умело этим пользовался, тогда как остальные были лишь разочарованием. Попыткой заткнуть кровоточащую рану бумажной салфеткой, которая впоследствии там и сгнила, отравляя всё его существо. Возможно он, Тарталья, и вправду зависим. Зависим от чувств — эмоций — ощущений, причиной которых является Невилетт. И низ живота чрезмерно тянет в приятных спазмах, когда как он сам не смеет проронить и вздоха замирая в том самом ожидании, сжимаясь и пульсируя вокруг чужих пальцев, пока тело потряхивает в предоргазменной неге. До него едва ли доходят хлюпающие звуки смазки и светлые ресницы быстро слипаются от слез, что буквально брызнули из глаз, когда грубая рука накрыла головку его члена растираяя и уделяя внимание лишь ей и предстательной железе внутри него, заставляя буквально заплакать от чрезмерной стимуляции и захлебываться слюной в кратковременных судорогах от звёзд перед глазами. Доводя Тарталью до точки невозврата в кратких конвульсиях с немыми стонами, что обрывочно срываются с его губ, Невилетт вовсе затыкает того поцелуем, постепенно прекращая какую-либо стимуляцию, пальцами выводя узоры на дрожащих бёдрах его же спермой. Но это лишь временно, ведь как только его Аякс отойдет эта развлекательная программа возобновиться вновь, а пока Невилетт зацеловывает это слишком горячее и податливое тело, успокаивая дрожащие плечи. Терпеливо ждет, кончиками пальцев оглаживая выпирающие позвонки и нашептывает ему различные милости, из-за которых по влажной от пота спине выступают мурашки, а подушечками свободной руки вытирает слезы с уголков чужих глаз. И вскоре дыхание, как и сам Тарталья, приходят в норму. Кожа запястий едва ли саднит от шелковых лент, что крепко держит их вместе за его же спиной. Скорее болят сами затекшие суставы, но ему грех жаловаться. — Как ты, mon cher? — голос напоминает тихую гавань глубоких вод при полном штиле, но сладость нот баритона с французским акцентом не способна скрыть его беспокойства за Тарталью. Кисть с силой сжимает оголенное бедро, тогда как вторая рука удерживает того за поясницу и Невилетт с восхищением смотрит в лазурного цвета глаза. И он подвисает, обрабатывает информацию спустя пару секунд кивая, а после хриплым голосом отвечает. — В норме, — ему приходится прокашляться, чтобы охрипший голос хоть как-то пришел в норму, для продолжения диалога. — Мы ведь не закончим на этом? — и тут очи Тартальи стали напоминать щенячьи глаза, будто специально, а ведь и он вправду специально. Манипулирует, умело давит, как и прежде, по крайней мере, как считает именно он, а как считают другие ему побоку. И эмоции на лице верховного судьи сменяются одна за другой, пока он коротко не отвечает “хорошо”, тем самым подтверждая свое согласие на продолжение своеобразного банкета, где каждый из них тем или иным образом является главным блюдом этого вечера. А глаза предвестника буквально загораются, и Невилетт готов поклясться, что в этих темных омутах нет ничего, кроме безграничного вожделения, до которого его довел он сам и от самого этого факта сбивается дыхание, прежде чем приблизиться к чужому уху, которое воспылает спустя мгновение. — Хорошо. Я согласен, но, с одним условием, — говорит полушепотом, буквально выделяя своим голосом каждое сказанное им слово, когда как пальцы путаются в рыжих локонах на затылке Тартальи. У него замирает дыхание, и он жмурится, вслушиваясь в каждое сказанное им слово. — Сейчас ты, встанешь на колени передо мной, и хорошенько отработаешь свой оргазм своим милым ротиком и, если я буду доволен твоей работой, то обещаю, ты будешь мечтать о повторении этого вечера. — бессовестно играет голосом подмечая малейшее изменение в реакции предвестника, влажно выдыхает в чужое покрасневшее ухо и заботливо гладит по волосам, ощущая слабую дрожь в теле Аякса. В твердости его тона слышен едва ли уловимый подтекст заботы и того самого “я не буду заставлять тебя, если ты этого не хочешь” и Тарталья все понимает, наслаждается моментом, переживая вновь нарастающее возбуждение. — Я всё понял. — спустя пару секунд молчания он кивает, сдавленно выдыхая в сантиметрах от зацелованных губ на против. В голове тем временем уже давно нет ничего стоящего, ведь все защиты и баннера с предупреждениями от мозга были проигнорированы им буквально в тот же момент, когда Невилетт подошёл к нему. Возможно это было слишком рискованно, опрометчиво со стороны больного сердца, но мозг болен сильнее. И верховный судья не сдерживает себя в медленных поцелуях, прежде чем помочь спуститься с его колен на пол, уверенно удерживая того за талию, мягко обхватывая её руками. И Невилетт несомненно спросит у Аякса о его удобстве, как только тот устроится коленями на дорогом паркете у чужих ног, а последующий взгляд синей бездны вместо привычной бирюзы заставит сердце чиновника пропустить один из многочисленных ударов, задержав дыхание. Одобряющий кивок сопровождается пальцами в рыжих локонах. Он ласкает, словно приручает юношу к себе, прежде чем демонстративно расстегнуть ширинку своих брюк перед его лицом, дабы высвободить давно вставший и налитый от возбуждения кровью член, к которому он сразу же тянет Тарталью за его волосы, чуть раздвигая колени для удобства их двоих. А Аякс только этого и ждал, беспрекословно подчиняясь чужим движениям, дабы без лишних прелюдий вобрать головку члена в рот, обхватывая шершавым языком, кружа по ней, слизывая терпкий предъэякулят с чувствительной кожи и все для того чтобы услышать тихий полустон сорвавшийся с губ Невилетта, реакция на который ворох мурашек у самого позвоночника. Пальцы грубо сжимают шёлковые волосы, царапают кожу головы и давят, заставляя взять в рот как можно больше возбуждённой плоти, тогда как Невилетт откидывается в своём кресле хрипло дыша от долгожданной стимуляции, что ощущается едва ли не болезненно и кожа быстро краснеет от шеи до кончиков заострённых ушей. Тарталья же жмурится, ощущает себя слепым котёнком и чуть ли не давится от члена в глотке с капающими с уголков губ слюнями, на полном доверии позволяя грубо трахать себя в рот. С нескрываемым удовольствием и приятной дрожью в теле слушая прерывистое дыхание и стоны Невилетта, сжимая его член в узкой глотке. А он заботливо убирает рыжие локоны за его уши, прежде чем начать вновь вбиваться бедрами с новой силой выдерживая определенный ритм и томно с эдакой хрипотцой стонет, облизывает губы, а мускулы едва заметно подрагивают от вакуума, что создают чужие щеки. Но Тарталья все чувствует и старается лишь больше. Напрягает нужные мышцы, посылает вибрацию и сам же стонет, смахивая ресницами слезинки, что спадают редкими каплями. И это не проходит мимо верховного судьи ведь член тут же заинтересовано дергается, отдавая напряженной пульсацией и жаром по чувствительным нервам, которые вот-вот и сойдут с ума в этой так называемой содомии, и даже перспектива быть сожжённым, обратиться кучкой пепла не пугает, ибо цена в виде удовольствия слишком приятна. Но кончать так рано Невилетт не планировал, а потому спустя пару мгновений он тянет Тарталью за волосы, отрывая от своего члена, наконец возвращая способность дышать. А лицо предвестника все красное, глаза слезятся от удушья и губы призывно блестят слюной, как и весь подбородок с несколькими каплями на полу. Дыхание слишком частое, поверхностное и все тело мелко дрожит, пока он жадно глотает воздух, пытаясь насытиться им под снисходительный взгляд сверху. Мягкие прикосновения к волосам быстро приводят Аякса в чувство, и он улыбается, когда как блестящие зрачки разрослись в черные дыры, пожирающие радужку глаз, гипнотизируя сознание Невилетта. А верховный судья смотрит, не отрывая глаз, также, как и Тарталья, приводя дыхание в порядок прежде чем начать говорить. — Умница, mon cher. Ты превзошёл все мои ожидания, — гладит по голове, говорит уверено и вкрадчиво-тихо, стараясь не нарушить атмосферу. — Я доволен, — но ему не дают договорить тут же перебивая. — Войди в меня. — резко и четко вклинивает Тарталья, холодно смотря в возвышающиеся над ним глаза. — Изволь спросить, что? — в ответ Невилетт создает впечатление недопонимания, будто дразнит, или он правда не расслышал? — Войди в меня. — произносит вновь с таким же приказным тоном, как и до этого. — Войди в меня. Пожалуйста. — и последнее слово он произносит несколько тише, вызывая этим едва заметную усмешку у чиновника. Дыхание чуть прерывистое и Тарталья выжидает чужого ответа не отрывая глаз. Впитывает реакцию Невилетта, не упуская не единой детали, ждет не абы как, а терпеливо, терзая собственные пересохшие губы от напряжения. А Невилетт лишь отодвигается на стуле с короткой командой "встань", да смотрит на того ожидающе и лицо Аякса сменяет одна за другой эмоцию. От странной смеси удивления и нежелания подчиняться, что выражается едкой усмешкой на истерзанных устах, до смиренной покорности, как только он ощутил чужой ботинок на собственном паху, который давит слишком хорошо, приятно, ахуительно. Он в момент подскакивает с места под свой же взвизг. И это всё сопровождалось чужой усмешкой лишь кончиками губ и гребаным стоном Тартальи, который застыл эхом в ушах Невилетта. Верховный судья слишком хорошо знает, как развеять чужое замешательство. Особенно, если это одиннадцатый предвестник Фатуи. И с дрожью в бедрах Чайлд встает на ноги, давая воззреть его покрасневшие колени. Вновь смотрит чернильной бездной в перламутровые очи под скрип деревянных ножек массивного стула в котором мгновение назад восседал Невилетт, и который в данный момент обвивает чужую талию своими руками, посылая по коже ворохи мурашек до самой макушки. А это тело жмется к нему, льнет, носом утыкаясь в место аккурат под челюстью, прямиком в шею, тогда как возбуждение ощущается горячей, расслабляющей ванной, нежится в объятьях которой хочется также долго, как и в объятьях Невилетта. Томно выдыхает, обжигая бледную кожу, что просвечивает вены и немедля покрывает ее россыпью коротких поцелуев, тогда как пальцы чужих изящных и сильных рук проходятся по накаченным мышцам спины Тартальи, медленно спускаясь к его завязанным лентой запястьям, распуская шелковые узлы спустя пары первых укусов его Аякса. Дыхание едва ли не прерывается от приятной боли, и верховный судья облизывает губы, награждая партнера тихим, но до ужаса приятным для ушей Тартальи полустоном. И это служит лучшим мотивом, чтобы прижать предвестника к собственному столу. Чтобы в его мягкие бедра впились деревянные углы, а освобожденные руки с россыпью веснушек касаются плечей чужих, сминая под пальцами дорогие ткани и они вновь впиваются в губы друг друга для жадного поцелуя. Все для того чтобы в следующее мгновение развернуть Тарталью к себе спиной, расстегивая последние застежки на его одежде и срывая рубаху, он оголяет острые плечи и кусает прямиком за выпирающую косточку. Ловит удивленный взгляд и задержанный вздох от прикосновений пальцев, что плавно оглаживают его оголенный пресс и милейшие ребра, когда как рука беспрепятственно продвигается выше вплоть до шеи, где и располагается мужская кисть аккурат под челюстью. Подушечки давят, ощущают учащенный пульс и душат так, что Аякс стоит как вскопанный, раскрыв алые губы, что наливаются кровью также, как и его щеки, стремительно краснея. Кожу обдает жаром, что, скапливаясь в самом низу живота, тянет узлом, сжимая мышцы короткими судорогами так, что хочется скулить. А Невилетт наконец разобравшись со своими брюками, свободной рукой берет небольшой пузырек со смесью масел, который остался ещё с тех самых пор. Шумно дышит на чужое ухо, а сам льет янтарную жидкость из стеклянного сосуда себе на член, подле ее распределяя и без зазрения совести вновь кусая Тарталью за плечо в тот же момент плавно со всей медлительностью входя в него. Да так, что вспыхнувшая жаром кожа вновь покрылась волнами мурашек и Аякс не в состоянии сдержать дрожащего стона прежде, чем вцепиться в стол перед собой, ощущая давление члена на свои нежные стеночки всеми обострившимися нервами. Выгибаясь в спине, подставляясь под руки Невилетта и его поцелуи, а сам жмурится, едва ли дышит и мелко дрожит от напряжения. — Двигайся. — произносит тихо, не с первого раза, ибо голос отказывается слушаться, как и чертово дыхание. И верховный судья слушается, томно дышит и едва ли стонет, обжигая нежную кожу шеи и выходит почти до конца тут же толкаясь обратно. Держит Тарталью, опасаясь, чтобы не упал, а самого потряхивает от удовольствия. Обхватывает под ребрами, смазанными поцелуями рисуя сеть созвездий из веснушек на трепещущих плечах, укусами и засосами отмечая туманности на карте. Набирает скорость медленно, словно дегустирует, наслаждается вкусом и ощущениями от пенетрации, тогда как амплитуда фрикций выросла в разы. И Тарталья не успевает дышать, царапая стол короткими ногтями, стирая кожу с подушечек, когда Невилетт в очередной раз выбивает воздух из легких, слыша лишь шлепок кожи о кожу, а после теряясь в ощущениях. Ведь его вновь пробирает до закатывающихся глаз и подкашивающихся коленей так что смазанные стеночки невольно пульсируют от давления члена, судорогами сковывая тело. И он срывается на грудные стоны в дуэте со скулежом и невнятными мольбами, что в моменты стимуляции простаты чуть ли не переходили на вскрики. А Невилетт держится, проявляет выдержку, и терзает тело перед собой. В моменты чужих стонов невольно вспоминая, что это лучшие телеса, которые он когда-либо мог узреть и это служит причиной для новой волны поцелуев каждой клеточки — атома — кварка тела Аякса. В последствии кусая его плечи чуть ли не до крови, сдерживаясь, когда мышцы того сжимают — обхватывают слишком сильно от спазмов, что темнеет в глазах, проявляясь внешне и физически лихорадочным ознобом с громким стоном на грани мычания. И это заставляет с особой грубостью войти в Чайлда, буквально нагибая того над столом, с трудом сдерживая мнимый контроль над собой. А Аякс сходит с ума подставляясь под чужие касания. Он слишком возбужден, его трясёт, желая получить как можно больше. Сам двигается на встречу Невилетту уже неосознанно, выгибается, нависая над столом и его чуть ли не разбивает на осколки от угла проникновения, что стал глубже. Кашляет из-за пересохшей глотки и едва успевает облизывать потрескавшиеся губы. Пытается что-то сказать, но голос отказывается слушаться, будто голосовые связки в миг расстроились, и он сипит и хрипит. Стонет имя верховного судьи, срываясь на мольбы и Невилетт плотно обхватывает его член, предельно стимулируя, из-за чего губы Аякса застывают в немом стоне в дуэте с приподнятыми бровями и распахнутыми в предоргазменной неге глазами. И его доводят до точки кипения, сгорания и кульминации, что волнами сковывает тело мелкой дрожью, заставляя в момент усомниться в реальности происходящего и потерять способность к дыханию, спермой пачкая стоящий пред ним стол. После обмякая в чужих руках, судорожно глотая воздух, передергиваясь от любых прикосновений к себе из-за собственной чувствительности и Невилетт выходит из него, кончая на спину предвестника. И спустя мгновение они оба грязные, потные и красные стоят почти в обнимку, приходя в себя, тяжело дыша и сонные, но это не продлиться долго. Ведь пробирающийся свет фонарей сквозь тяжёлые шторы знаменует вечер и каждому из них нужно по домам или же номер отеля.

***

Холод пустующего отельного номера лижет оголённые участки кожи, выглядывающие из под скомканного одеяла. Доносящиеся с улицы ветряные потоки влажного, морского воздуха невольно заставляют съежиться и болезненно простонать от боли в мышцах, просыпаясь в немом беспамятстве, но это лишь временно. Пока не отступит сонная нега. Пока спутанные мысли не придут в порядок, а синие очи не заметят телепающиеся от ураганного ветра шторы, морозом проходясь от пят до макушки и Аякс откашливается. Кутается в тёплое одеяло и голый направляется к окну, совсем не ожидая узреть зарождение шторма и пару дождливых капель попадают на кожу. Узоры мурашек расползаются по телу, а перед глазами прокручиваются воспоминания предыдущего вечера, когда как сам Тарталья в полном ступоре. Неосознанно оглядывается и дыхание сводит в приступе тревоги, словно к нему резко привязали огромную по весу гирю и острые, искусанные плечи пробирает едкая, неприятная дрожь и он чуть ли не бежит к зеркалу, где с полным горечи взглядом будет вновь и вновь рассматривать покрытую гематомами кожу. Он всё понял и воспоминания прошлого вечера проносятся перед глазами тот час как вся жизнь. И от ощущения тревоги тошнота сковывает тело, навязчиво напоминая о себе едким привкусом во рту и ему противно от самого себя, что он поддался. Сдался, когда сам клялся себе, что этого никогда не произойдёт. Сдался, а Невилетт ушёл как ни в чем не бывало. И тарабанящий по узким улочкам дождь лишь раздражает, заставляя захлопнуть с силой окно и упасть на кровать, уткнувшись лицом в успевшую охладеть подушку.