О борьбе с ветряными мельницами

Лицо Регулуса такое же бледное, как распластанные под ним простыни. Как белая стерильная палата больничного крыла. Как крупные снежинки, падающие сверху солью, пожирая чёрную землю, обещая этим начало чего-то нового. Из чёрного — только прилипшие ко лбу кудри, похожие на чёрные дыры глаза, и фамилия, живущая в нём червоточиной. Являющаяся одной из причин, почему он оказался здесь. Быть Блэком — жаждать любви и отвергать её всем существом. Думать, что она спрятана за толстым стеклом витрины, которую не пробить. Считать, что за неё нужно платить, когда стоишь на кассе с пустыми карманами. Шептать Регулусу «люблю» — всё равно что вливать воду в сосуд без дна. Джеймс успел понять это, но все равно приходит сюда, как по расписанию. Потому что быть Поттером — бороться с ветряными мельницами, заливать водой высохшие цветы, тащить на покатую гору камень, прикрывать ладонью сквозную хлестающую фонтаном крови рану. Они вместе — сочетание несочетаемого. Большая-пребольшая трагедия. — Я сказал тебе не приходить, — шепчет Регулус, даже не одаривая Джеймса взглядом. Его голос скрипит, как под ногами скрипит падающий сейчас с неба снег. С большой вероятностью Регулус больше не услышит этого звука. Новая ромашка с засохшей кровью на лепестках покоится на острой ключице. Сколько ни срывай лепестков, последний всё равно прошепчет «не любит». У Регулуса Блэка свои правила игры. И каждая пробивающая кожу ромашка служит тому доказательством. — А я сказал, что буду, — отвечает Джеймс, делая шаг к койке, чувствуя встающий в горле камнем ком от одного вида когда-то любимых цветов. Их стало больше. Он боится встретить на обратном пути Помфри и прочитать во взгляде похожую на приговор обречённость. «Этот мальчик всё решил. Его не спасти», — прошептала она в последний раз. Но был бы он Джеймс Поттером, если бы прекратил пытаться? Он сглатывает, делая ещё один шаг. Спрятанный в кулаке заколдованный снитч впивается ладонь, и идея подарка больше не кажется ему такой хорошей. Будто в нём тоже спрятана насмешка. «Я отобрал у тебя всё. Держи напоминание о когда-то счастливом прошлом». Из-за болезни Регулус с трудом может ходить, не то что летать. Джеймс тяжело выдыхает, по крупицам собирая решимость. Когда он открывает ладонь, снитч походит на птицу с переломанными крыльями. Поттеру хочется вскрыться от этой метафоры. — С днём рождения, — выдыхает он, протягивая мяч. В глазах Регулуса загорается огонёк удивления, наверняка связанный с тем, что Джеймс в принципе помнит и знает об этом дне, но Блэк быстро его тушит, вырывая из собственных же рук последнюю надежду. Так тушат тлеющий окурок. Одним ударом подошвы. Так убивают надоедливое насекомое или бабочку с порванными крыльями. Быстро и милосердно. Чтобы больше не мучилась. Регулус протягивает тонкие, как спички, пальцы. Они на секунду касаются его ладони, пронзая холодом. Для мальчика со сгорающим сердцем Регулус слишком холодный. Джеймсу всегда хочется его согреть. Но он сдерживается. Всегда сдерживается. Потому что в отличие от других случаев, когда касания любимого человека облегчают протекание болезни, касания Джеймса делают только хуже. Потому что Регулус не верит в их искренность. Не думает, что их заслуживает. Отторжение любви поливает ростки сильнее. Джеймс — причина болезни и её решение. Антидот и яд. И ничто в этом мире не убивает его сильнее. — Не стоило. Спасибо, что не принес цветов, — хмыкает Регулус, как всегда поливая ядом. Танцуя в уже вырытой могиле. Джеймс едва находит в себе силы на ответный смешок. Повисает молчание. Регулус смотрит в окно, продолжая избегать его взглядом. Такой же холодный, как падающий за стеклом снег. Как у кого-то настолько холодного может быть такое упрямое горячее, истекающее кровью сердце? — Регулус, я… — начинает Джеймс, и тогда Блэк оборачивается. Его взгляд острый, как его выпирающие кости. Он — совокупность острых углов, разрезающих в клочья любую попытку доказать и помочь. Каждый раз, когда Джеймс выходит из палаты, он чувствует невидимые кровоточащие порезы. Прилипшую к коже колючую проволоку. Но он возвращается. Всегда возвращается. — Поттер… — Я не знаю, как тебе помочь. Я не… — Замолчи, — похожее на удар наточенными ножницами. — Я не знаю, как доказать тебе, что это вз… — Я не думал, что в Гриффиндор берут лжецов. Хотя, наверное, стоит делать скидку на ложь во благо. Я сказал прекратить пытаться. Не поможет. Делаешь ты это из страха, что после моей смерти Сириус тебя возненавидит, или из жалости. Не имеет значения. Прекрати. Ты не виноват в этом. Просто идиотское сердце выбрало тебя. Мозгом я никогда бы этого не сделал. Будь у меня выбор, я бы выбрал кого-то другого. Менее надоедливого. Без бессмысленного синдрома спасателя. Так что просто прекрати пытаться. Ком в горле разрастается размером с планету. Но Джеймсу всё-таки удаётся выдохнуть ещё одно отчаянное: — Регулус… — Поттер, прекрати. Я очень устал, — и это «очень устал» оставляет самый глубокий порез, не давая дышать. Джеймс на время замолкает, рвано выдыхая, стараясь набрать в лёгкие кислород. Стараясь набраться сил до последней битвы. Регулус перебрасывает из ладони в ладонь подаренный снитч. Джеймсу кажется, что он перебрасывает из ладони в ладонь его сердце. — Я прошу тебя, — выдыхает он. Его голос ломается, как внутри от сердцебиения ломаются кости. Это больно. Просить об этом. Отказываться от любви, которая адресована ему и одновременно никогда не сможет ему принадлежать. Как последнее письмо с фронта без написанного на конверте адресата, которому суждено затеряться. Это больно, несправедливо и страшно, но Джеймс просит. Потому что это единственный способ его спасти. — Помфри рассказывала о колдомедиках. О процедуре по извлечению чувств. Я прошу тебя… Когда Регулус дарит ему слабую улыбку, она острая, как его ключицы. — Я никогда не сделаю этого. Я не стану такими же бесчувственными оболочками, как они. И в его голосе, несмотря на неизбежную смерть, звучит победа. В доме, где мальчика всю жизнь учили ненавидеть, он научился любить. Любить отчаянно и без остатка. Всем своим маленьким, трещащим по швам от силы любви сердцем. Жаль, что он не успел научиться принимать любовь, словно та была не сочетающийся с его группой крови. Возможно, если бы он знал, к чему это приведет, то хотя бы попытался.

***

— Ты не можешь здесь жить, — выдыхает Сириус, с силой сжимая его плечо. Джеймс так и не научился смотреть ему в глаза. Ноги онемели от неизменной позы. Холод пробивает иголками так, что он почти не чувствует тела. И это злит. Он должен чувствовать. Беспрерывно должен чувствовать. Потому что в этом прячется справедливость. Пусть и не по собственной вине, он стал убийцей. Он заслуживает непрерывной боли. — В этом нет твоей вины, — повторяет Сириус, как мантру. Пять слов, которые должны стать пластырем. Наконец-то его излечить. Но они не помогают. Несмотря на все различия, между ним и Регулусом было что-то общее. Говорить Джеймсу, что в смерти Регулуса нет его вины,— всё равно, что вливать воду в сосуд без дна. Пустая трата ресурсов. Джеймс совершенно в это не верит. — Пойдём. Тебе нужно поесть и поспать. Эффи приготовила зелье Сна без Сновидений. — В ответ молчание. — Джеймс, она сходит с ума от беспокойства. Поттер шумно сглатывает. Он ходячая катастрофа. Всё, что он делает, приносит боль. Чувство вины расцветает внутри незаживающей гематомой. — Ты иди. Я буду к шести, обещаю, — выдыхает он едва слышно. Сириус не отвечает, долго стоя над ним, но наконец-то аппарирует с тяжёлым вздохом. Джеймс остаётся наедине с гранитной плитой. Не считает, сколько ещё он неподвижно сидит, пока горло не разрезает очередной кашель. Джеймс связывает это с проведёнными на холоде днями. Это случается не в первый раз, но теперь язык внезапно обжигает металлический привкус. Он подставляет ко рту ладонь, отхаркивая алый лепесток, цветом вторящий сгусткам крови. Джеймс долго смотрит на него, пока губ не касается дикая улыбка. Конечно, Регулус не любил невинные ромашки. Он любил розы. Джеймс будет рад погибнуть от острых шипов.