Старый дом

Вечерело. По улицам города гулял летний ветерок, даря всем, кого касался, приятную прохладу. Небо становилось розовым, даже верхушки многоэтажных панелек потемнели, и уже не дотягивались до солнечных лучей. По двору, еще шумному, наполненному припозднившейся ребятней, шагали два парня на вид лет пятнадцати. Они оба были странными, но каждый по-своему, хотя, наверное, любой подросток кажется взрослым странным, так уж повелось. Один паренёк явно выше, с густыми белыми волосами и длинными отрощенными прядями сзади. Он был очень доволен этим вечером, этим летом, своими уютными светлыми брюками и коричневой кофтой с красивым узором. Такое чувство, будто его постигло никому неизвестное вдохновение, кажется, в таком состоянии, можно совершить что угодно, была бы цель. Ну да не будем отвлекаться, добавлю лишь, что он нес в обеих руках по белому пакету. Его спутник выглядел вполне обычно, если говорить о его выражении лица. Оно не было ни довольным, ни расстроенным, и не выражало, в общем-то, ничего, хотя глаза и бегали по сторонам, кажется просто присматриваясь к новому месту без особо интереса. Этот мальчишка выглядел тощим и долговязым, хотя и был ниже своего друга. — Чего оглядываешься? — Пытаюсь найти то, ради чего мы тащились в такую даль. — Зря стараешься, оно пока что в пакете. Слова совсем не убавили энтузиазма юноши с тяжелой ношей, он подошел к подъезду, ловко вынул двумя пальцами, пережатыми пакетом, чип и открыл дверь, пропуская под пищание домофона вперед своего спутника, который внезапно заговорил: — Я, кстати, тебе тоже кое что захватил. — это кое что было в поясной сумке через плечо. И кое кто очень ждал, что его об этом спросят, и весь вечер пытался обратить внимание на сей предмет. — Надо же, Федя, а я -то думал ты уж и не скажешь, что это такое. — Коля бы обязательно обратил не нее внимание в любое другое время, но сегодняшний вечер должен был быть очень особенным, нужно было спешить, чтобы все успеть. Из-за этого он не смог уделить столько внимания другу, сколько бы хотелось. Но это пока. Они зашли в лифт с желтой едва светящейся лампой, Коля нажал на кнопку 6 — Это проигрыватель. — робко сказал Федя. Он смотрел в пол и… смущался? — Почему ты не сказал, что там такая тяжесть, я бы помог донести?! — В зубах? — Да хоть бы и в зубах. Шурша пакетами и припираясь, парни вышли из лифта. Николай все еще не ставил пакеты на пол, и прижимая их ляшкой к двери вставил ключ, все еще ругаясь с Фёдором по поводу тяжестей. Дверь открылась, и они ввалились в квартиру, наконец скидывая с себя все пакеты и сумки. В тесном коридоре зажегся свет, отделяя его от всей остальной темной квартиры. Федя с интересом заозирался, рассматривая небогатую обстановку, но весьма уютную и милую. Ну… наверное на чей-то взгляд это весьма уютно… и мило? Иначе зачем класть так много ковров и не менять старые диваны и красную советскую лакированную мебель. Коля тем временем понес пакеты на кухню, щёлкнул выключатель, и тут же принялся раскладывать все по нужным полочкам. Его друг медленно разулся, осторожно заглянул в комнату справа. Это оказался зал, но в темноте ничего интересного Федя не увидел. Разве что дверь на балкон была открыта и упиралась в прозрачный тюль, пропуская в квартиру свежий воздух. Еще одна комната находилась прямо напротив входной двери, но была закрыта, поэтому он решил туда не соваться, а пошел на кухню. — Мой руки и садись. — тут же получил указание от Коли, которому решил последовать. Кухня была старая, обои у потолка совсем пожелтели, где-то скопились комья то ли пыли, то ли паутины. Линолеум тоже выглядел изношенным, где-то даже был порван, кран хоть и перемотан, но все равно слегка подтекал. Вообще кухонька была очень маленькая, тут едва помещалась одна тумба, между плитой и раковиной. А у другой стены теснились холодильник и стол. Федор помыл руки и занял табуретку у проема. Коля подошел к столу и из практически пустого пакета вынул две банки сгущенки. — Та да! Несколько секунд прошли в молчании, парень перестал улыбаться, — Ты чего молчишь? — А что я должен сказать? — Федя сидел с неизменным беспристрастным выражением лица, расставив ноги в стороны и сложив руки на край табуретки перед собой. — У тебя такая реакция, будто ты ее каждый день ложками черпаешь! — Э-э-э… В теории мог бы, но мне не хочется. Коля очень расстроился. Он надеялся удивить и порадовать Федю. Этот долговязый мальчишка такой интересный, но чаще всего не показывает людям и толику себя и своих чувств, даже наигранных и глупых. А с Колей он в последнее время стал позволять себе хоть немного недовольства и сарказма, и вы не поверите, но даже это было огромным подарком. В такие моменты можно было заметить хоть что-то живое внутри, можно было тайком углядеть интерес, возмущение, ненависть, что угодно, только бы не безразличие. Поэтому он так старался сегодня успеть купить все для дома, все дела переделал еще днем, чтобы побыть с Федей, пока мама не вернется домой с поздней смены. Но кажется, что все было испорчено, ведь другу то, что Коля может попробовать дай бог раз в несколько месяцев, абсолютно безразлично. — Я думал мы сварим её и поедим… — Сделаем что? — «Я прекрасно знаю, что такое вареная сгущенка». — Ты никогда не ел вареную сгущенку? — Коля даже взялся за голову от переизбытка радости. — Нет. — «Конечно ел, хотя это и было давненько». — Это просто отвал всего, я тебе сейчас приготовлю, смотри. Федя подошел к Коле, который уже рыскал по ящикам и полкам в поисках кастрюли. Он набрал воды, обмыл банку, содрал с нее мокрую этикетку каким-то красивым складным ножом, который достал из кармана светлых брюк. Из-за широких плеч показалось лицо едва улыбающееся, наблюдающее старательные приготовления. Николай со второго раза зажег спичку, включил газ и поджег, оставив огонь почти самым сильным. Сверху быстренько поставил кастрюлю, которая зашипела из-за того, что на дне оставались капли воды. — Ну вот, осталось подождать часик другой и готово! — он отряхнул ладони друг о друга и слегка обомлел, глядя на милого улыбающегося Фёдора. — Так долго? — Ну да… но ты офигеешь! — Ну смотри, если не офигею, больше не приеду. — Ну ты уж постарайся… Надо сказать, что у Фёдора тоже были планы на сегодняшнюю встречу. Они с Колей частенько шатались по барахолкам и иногда даже нормальным магазинам в поисках пластинок, но все это исключительно по инициативе любителя сгущенки, у которого, как выяснилось, даже нет проигрывателя. Сначала парень решил, что Николай что-то мастерит из этих самых пластинок, но оказалось, что нет. На вопрос, а зачем, собственно, тогда скупать их, Николай ответил: — Знаешь, я очень мечтаю слушать эту музыку, чтобы она была немного приглушенной, шероховатой, это так красиво… Меня не удовлетворяет слишком чистый звук музыки, он ощущается каким-то ненастоящим, пластиковым, мне нужен шум. Вот однажды я куплю себе проигрыватель и буду их все слушать. — Ясно… а сейчас то ты их зачем скупаешь? — А вдруг потом их купит кто-то другой и я ту самую уже не найду? — А вдруг и проигрыватель никогда не купишь или тебе расхочется? — Поживем увидим, расхочется — значит расхочется. — Это странно, по-моему. Надо действовать по мере своих возможностей, а не уповать на будущее. — Ты иногда кажешься таким умным, а иногда таким глупым ей богу. Это у тебя возможности, а про меня и сам все знаешь. Я уже не могу учиться и работать на износ, у меня ни возможностей, ни перспектив. Если бы не мечта, даже такая маленькая и несущественная, я бы совсем кони двинул. Я живу этой маленькой грёзой, не реальностью, это правда. А что еще остается, если никаких сил в реальности ты не находишь? Но и только мечтами питаться уже не получается, когда наступает такая грань бессилия хочется хоть немного потешить себя реальными иллюзиями, вот я и скупаю эти пластинки, я могу их потрогать, пощупать, понюхать винил. Это просто держит меня здесь, подкрепляет мою призрачную надежду хотя бы немного. Ты, наверное, не понимаешь, каково это. — Да уж, конечно, не понимаю… — Не понимаешь, — Фёдор частенько был заносчивым, и Коля это принимал, но не сейчас, не в этот момент. — Ты живешь по-другому. У тебя есть будущее, у тебя есть средства и цели. На этих словах он резко замолчал, Федя тогда тоже ничего не ответил. Они всю дорогу до расставания шли молча. И дело в том, что Фёдор действительно отлично понимал что к чему, просто... Он не мог выразить словами то, что чувствует. Он не мог сказать, что все будет хорошо, потому что так не будет. Он не мог сказать, что Коле нужно приложить больше усилий, потому что его усилий итак хватит, чтобы запустить ракету в космос, просто не повезло с жизненными обстоятельствами. Сказать, что ему жаль? Ему, живущему далеко не так бедно, это все равно, что богачу стоять над попрошайкой и лить слёзы о его финансовом положении, просто глупость. Вот и получается, что сказать было нечего. И именно сегодня Фёдор запланировать исполнить мечту Коли, притащив из дому проигрыватель для винилок. Поэтому, как только сгущенка была закинута в кастрюлю, они перебрались в ту самую закрытую комнату. Она оказалась небольшой: в ней помещался собранный старый диван, шкаф, комод и письменный стол. Свободного пространства на полу едва хватало, чтобы там разместились два человека. Пока Фёдор выкладывал на пол устройство и выставлял его, Коля судорожно выбирал, что же поставить. Он метался от одной пластинки к другой, то доставая, то засовывая их обратно. Федя наблюдал за этим почти в темноте, потому что на улице совсем смеркалось, а свет включать почему-то не хотелось. Поэтому его бедному другу приходилось подносить упаковки к самому носу, чтобы рассмотреть, что там вообще написано. Фёдор опять улыбнулся, снова в своей заговорщической манере, но для себя он знал: эти чувства искренние, просто пока проявлять их нормально не умелось и не хотелось. — Долго еще шерудить там будешь? — Как думаешь, лучше Нирвану или Блэк Саббат? — Давай сразу кисс. — Не смейся, я серьезно спрашиваю! — Коля повернулся с возмущенным видом и парой пластинок в руках. — Я тебе тоже очень серьезно отвечаю. — У меня нет кисс. — Коля, выбирай сам. То, что я захочу, и дома могу послушать, ориентируйся на свое желание, пожалуйста. — Я… я… Блять, я не знаю, что выбрать, я хочу все послушать! — Мне очень жаль, но придется начать с чего-то одного. — Федя снова усмехнулся. — Давай сюда свою Нирвану, следующей Блэк Саббат поставим. — Он потянулся, чтобы взять нужную, но Коля прижал их к груди. — Нет, давай наоборот. Или… — Да дай уже сюда ее, мать твою! — Я и не знал, что ты так умеешь. — Коля тихонько посмеялся, пряча улыбку в освободившуюся руку. Фёдор же все-таки вытянул у него винилку с Нирваной и аккуратно вытащил ее из бумаги. Коля в этот момент медленно присел рядышком, не отводя взгляда от процесса ни на секунду, и не выпуская вторую винилку из рук. Тонкие руки уложили пластинку на проигрыватель, диск начал крутиться, и наконец сверху легла игла. Первой песней оказалась Rape me. И она удивительно попала в настроение Коли: глаза распахнулись сильнее, руки сжались, он выглядел таким трепещущим и восторженным, и совсем не мог оторвать взгляда от крутящегося диска. Все сознание погрузилось в музыку, он не отрывался от нее ни взглядом, ни движением, ни дыханием. Федя был точно в таком же состоянии, но не мог оторваться от наблюдения за ним. Дело не только в том, что этот человек внезапно стал ему приятен… Он просто интересен сам по себе. Таких людей Фёдор еще не встречал: кажется, что у него все на лбу написано, такой искренний, эмоциональный, открытый, но даже по короткому разговору с ним становится понятно, что за душой у Коли много чего лежит, и внутри него поле непаханое идей и мыслей, которые он боится доверить кому-то, бывает даже самому себе. Дальше пошли по стандарту Smells Like Teen Spirit, Come as You Are, Lake Of Fire… Где-то между ними первым очнулся Фёдор: — Коль, тебе нравится? Тот повернулся и почти прошептал: — Да очень. — Добавил кивок. — Спасибо тебе большое. — И снова вернулся к прослушиванию. Дальше они поставили Блэк Саббат, и где-то в это время Коля немного пришел в себя и сам начал разговаривать. — Знаешь, почему я ни слова не сказал про проигрыватель, пока мы ехали сюда? — Не знаю. — Я просто ужасно боялся разочароваться. Ведь когда эта мечта уже так давно маячит, но все никак не исполнится, то появляется ощущение, что она превращается в звезду и улетает в космос. Где-то там светит, но ты прекрасно знаешь, что никогда не сможешь до нее добраться, а будешь только шагать по земле хотя бы в лучах ее света. Прости, я, наверное, очень глупо говорю. — Нет, вовсе нет. Ты говоришь так, как думаешь. И мне это нравится. — Правда? — Да. — В общем, я думал, что послушаю эти песни и ничего не почувствую. Еще и лишусь мечты. Но это просто вау… Я давно такого не чувствовал. — Коля боялся поднять глаза и смотрел на свои руки, собранные в замок. Но вдруг внезапно почувствовал, прикосновение к волосам на затылке. По голове, шее, плечам, рукам, туловищу и ногам прошла дрожь. Это невероятное чувство, когда человек осознает, как сильно ему нравятся прикосновения, и как тепло разливается по телу, когда кто-то осторожно перебирает волосы и… заплетает их в косу? — Ты не против того, что я твои волосы трогаю? — Ты ведь уже начал, — усмехнулся Коля, — зачем спрашиваешь? — Если тебе неприятно, я перестану. — Продолжай, пожалуйста. Длинные пальцы осторожно собирали волосы в косу, иногда просто зарывались в волосы и перебирали их, а иногда массировали голову просто потому… потому что захотелось так сделать, вот и все. Когда коса была почти готова заиграла песня I Just Want you. Фёдор закончил сплетать самые тонкие пряди и похлопал друга по плечу: — мне нечем стянуть их, у тебя есть резинка? Коля почти полностью повернулся. — Нет. Подростки сидели почти вплотную друг к другу. Фёдор уселся на своих ногах, согнутых в коленях, Коля просто подогнул их и отставил в сторону. Оба упирались ладонями в пол и слегка соприкасались предплечьями. Федя поднял свободную руку и очень осторожно, почти невесомо, уложил ее на щеку Коли, у которого сердечко забилось так неистово, как умирающая птица в грудной клетке. Фёдор же, казалось, вообще не дышал и не мог вдохнуть, его руки заледенели от страха. Даже музыка, кажется, остановилась и зациклилась во времени до бесконечности, образовав петлю, иначе не понять, отчего три удара сердца кажутся вечностью. Федя наклонился вперед, переместив ладонь на затылок и, слегка погладив шею, поцеловал его. Сначала просто коснулся горячих сухих губ, сам замерев от ужаса, но вдруг почувствовал, что рот открылся. Коля тоже слегка осмелел, подавшись языком навстречу и проникая в чужой рот. Они цеплялись друг за друга очень рьяно, пытаясь перенять инициативу, так что первый поцелуй оказался нелегким спором за роль ведущего. У обоих чувствительность будто выкрутили на максимум и открутили до нуля одновременно: грудь словно щекотали изнутри, все тело было словно лишено внутренности и осталось лишь оболочкой для чего-то светящегося и светлого, может это… то самое чувство? Коля слегка поднялся, не разрывая поцелуя, и положил руку на чужую талию. Музыка приглушала звук причмокиваний, как вдруг раздался очень громкий звук взрыва. Они мигом отлипли друг от друга, на мгновение оставаясь соединенными ниточкой слюны. — Это на кухне. — Подростки вскочили и побежали туда с ошалелыми глазами. — Только бы не газ! Когда они вошли на кухню… — Ну это не газ. — Тихо сказал Федя. — Да, блять, это не газ. Это сгущенка. — Он подошел к плите и выключил огонь. Ручка была одним из немногих предметов в этой комнате, которые остались чистыми. — По крайней мере ты справился со своей задачей. — Какой? — Я немного офигел. Они почти отмыли все поверхности, включая даже стену за холодильником. Федор оттирал липкие остатки с плинтуса под окошком — Люди, которые думают много, реже что-то делают, потому что измотаны интеллектуальным трудом. И часто решают такие загадки разума, которые отнимают все силы. А те, кто не думает, делают больше всех и получается такая хуйня. — Они хоть что-то делают и учатся на своих ошибках вместо того, чтобы пол часа протирать один плинтус. — Ты накосячил, тебе и объем работы больше. — Да, объем работы впереди еще нехилый. Потолок совсем не оттирается, придется сверху белить. — Сейчас? — А когда? Они достали с антресолей побелку, размочили очень старую широкую кисть. Коля Стоял на стуле и белил потолок, а Федя сидел рядом, иногда подавая ему банку с известкой. — Прости, что так получилось, как-нибудь в другой раз обязательно приготовлю нормально. — Не извиняйся, я думаю тебе этой варенки хотелось больше, чем мне. А вечер… итак вполне себе получился. Толком не успели посмущаться, потому что в замке входной двери заскрежетал ключ. — Иди в мою комнату и не высовывайся. — Почему? — Иди, быстро! — Коля слез со стула и, схватив Федю за локоть, втолкал того в комнату, закрыв дверь. В темноте тот тихо присел на пол, уперевшись в диван. В коридоре послышался звук открывающейся двери, — Привет, мам. — зашуршали пакеты. — Надо же, сегодня даже соизволил мать встретить. А мог бы и к остановке прийти, пакеты помочь донести. — Я занят был. — Чем ты можешь быть занят? — Послышались шаги, звуки стали более приглушенными. Где-то стукнула дверь, включилась вода. Было очень тревожно, если Коля решил спрятать Федора, то… Он хочет дождаться, пока мама уснет и выпустить его или он спрятал его всего на несколько минут? Женщина явно не в лучшем расположении духа, и видимо это нормально. — Это что такое?! — Мам ты только не злись, я почти все доделал… — Ты че охренел, это что такое, я спрашиваю?! — Я хотел сварить сгущенку… — А мозгов ты себе найти не хотел? — Там совсем маленький кусочек остался, я сейчас добелю и все… Женщина была в ярости: она кричала, плакала; было слышно, что и Коля пытался ее успокоить, но начал плакать сам, просил прощения, умолял, унижался. Они, кажется, дрались, Федя боялся даже дышать, не то, что выйти и попытаться помочь. — Пожалуйста, мама, не надо, я все сделаю, я все исправлю! — Ты неблагодарная мразь, ты это специально мне на зло сделал, ты меня ненавидишь! — Нет, я не хотел, я все исправлю, — мальчик плакал, начал задыхаться и теряться в словах, всхлипывая буквально вместо точки в предложении. Федор сжал брюки руками, раскачиваясь взад и вперед, и все-таки встал с места, открыл дверь и пошел на кухню. Он увидел спину женщины, которая взяла сына за плечи и сильно потрясла. Она была худой, но тоже достаточно высокой, но, когда услышала шаги, резко обернулась. Ее лицо было бледным, глаза выпученными и стеклянными, лицо перекошено истерикой: — Это еще кто такой?! — указала она на вошедшего подростка. — А, это твой дружок, тот самый? Ты мать до гроба хочешь довести, я тебе говорила с ним не общаться, это все он на тебя так влияет, а ты все специально мне наперекор делаешь, свинья! Чтобы через пять минут духу его здесь не было! — Женщина вышла с кухни. Федя ошарашено смотрел на лицо такое знакомое, но совсем не привычное. Всегда улыбчивое и живое, сегодня было красным, искаженным сдерживаемой злобой, которая ходила под дрожащими щеками, губами, под суженными глазами. Она вырывалась вздохами бессилия и тихим-тихим скулежом. Коля поспешил закрыть лицо руками, а Фёдор не мог сдвинуться с места. Вдруг парень глубоко вздохнул, и не обращая внимания на мерзкие ругательства, доносившиеся из зала в сторону обоих подростков, сказал: — Пойдем, пойдем, я тебя до остановки провожу. Входная дверь располагалась прям у открытой двери в зал, где сидела и плакала мать взбудораженная мать. Она то и дело вздыхала и громко говорила: — Тварь неблагодарная, мать весь день пашет на работе, приходит без рук без ног в раздолбанную квартиру… Парни быстро обулись и вышли, Коля закрыл железную старую дверь на ключ, все еще слыша приглушенные бурчания и монолог. Они в полном молчании дошли до лифта, Коля нажал на кнопку вызова. Также не говоря ни слова они спустились и вышли в уже безлюдный двор. На улице было совсем темно, нигде не горело ни одного фонаря, поэтому Федя ориентировался на друга, который уверенно шел быстрым шагом среди летней ночи, сказав лишь одну фразу: — Мы когда выходили, я на часы глянул, — шмыгнул носом, но говорил абсолютно спокойно, это внушает… оптимизм. — Время почти пол десятого было, последний троллейбус через пять минут уходит, так что шагай быстрее. Они издалека увидели, искрящийся в темноте провод и рванули вперед, Фёдор успел заскочить в закрывающиеся двери, повернулся и увидел лицо Коли, который легонько улыбнулся и помахал рукой на прощание. Троллейбус был почти пустым, не считая двух мужчин, сидящих по одиночке в разных концах салона. Фёдор занял место где-то в середине, через минутку к нему подошел кондуктор, парень достал из сумки, в которой привез проигрыватель деньги, купил билет. В голове было пусто, обдумывать то, что там произошло совсем не хотелось. Мелькнула мысль, что проигрыватель он заберет в другой раз и тут же стало так чертовски стыдно. Стыдно, что он сейчас приедет домой, тоже, конечно, немного отхватит за что, так поздно, мама наверняка уже несколько раз звонила, но в телефон смотреть тоже совсем не хотелось. Но это будет не ТАК. Федя сейчас сидит в тихом и спокойном автобусе, который едет почти до его дома, он придет и ляжет спать, утром будет, что поесть. А Коле сейчас нужно вернуться ТУДА. Мать может закатить ему еще один скандал, может пристать утром, может заставить его просить прощения, издеваться и рыдать. Он сам видел, для Коли это невыносимо. Но… Он ничего не может с этим сделать. Как оказалось, Федя совсем не угадал. Коля еще некоторое постоял на остановке и думал о том, как вернется в эту квартиру. Он знал, что мать не отстанет, надеялся, что, если он будет достаточно унижаться и умолять, она успокоится и заснет, но сейчас понял, что это не поможет. Ничего не поможет, и никакое его действие не заткнет брешь в мерзотности матери. Он начал представлять, как мать заходит в комнату, как начинает оскорблять его самого, Федю, она даже как-то догадывается чем они занимались, или угадывает случайно, и называет их мерзкими пидарасами, хватает Колю за почти расплетенную косу, а он в ответ бьет ее прямо по лицу. Потом толкает в диван и бьет ногами, пока та кричит и корчится в конвульсиях. По щекам в этот момент потекли слезы, он сел на скамью, достал из кармана тот самый раскладной красивый нож, которым срезал этикетку недавно, и приложил в руке. Надавил и повел трясущейся кистью, и о боже этот момент нельзя сравнить ни с чем: лицо такое безумное, такое больное, но как же хорошо становится, как будто из надреза вместе с кровью вытекают все плохие чувства, как будто боль немного приглушается. Второй надрез длиннее и больнее, парень дышит чаще, ёрзает и плачет, представляя маму избитую и униженную на полу квартиры, а потом себя, убегающего из дома и больше никогда туда не возвращающегося. В этот момент становится стыдно, он плачет еще больше, чувствует себя отвратительным, надрезы резко перестают быть спасительными, потому что кожу хочется содрать с себя целиком, так сильно он ненавидит свои мысли и себя в этот момент, свою жизнь и свою маму. И тут же делает третий надрез, прекрасно понимая, что это уже не поможет, просто от безысходности. Коля входит в квартиру уже после десяти часов. Везде тихо, мать сидит на диване и смотрит телевизор, даже не поворачивая головы в его сторону. Он проход в ванную, моет руку и пытается замотать ее какой-нибудь тряпкой, чтобы просто остановить кровь. Проходит к себе в комнату и… Что-то хрустнуло под ногами. Пластинка нирваны, которую они забыли убрать. Он улыбается и поднимает голову вверх, тихонько смеется, снимает одежду, стелит постель, дважды очень сильно ударив подушку, ложится и тихо-тихо, почти в себя рыдает. От бессилия, от невозможности исчезнуть прямо сейчас, стать свободным от всего и всех прямо, прямо сейчас. Воздуха не хватает, грудь очень горячая внутри, лицо тоже горит, он дышит глубоко, в какой-то агонии и пытается при этом не издать ни одного лишнего звука, это продолжается пока тот в бессилии не засыпает. Утром он просыпается рано и больше не может уснуть. Мать собирается на работу, а он вздрагивает от каждого звука. Перед самым уходом мама заглядывает в комнату, осматривает пол. Коля подбирается и говорит осипшим голосом: — Мамочка, прости меня, пожалуйста. Она в ответ швыряет в Колю шоколадку и говорит: — Подавись.