В радости и горе, в болезни и здравии

В такой же день, как и все остальные, отличающийся лишь тем, что этим утром он был особенно сонный и не смог как следует позавтракать, кто-то что-то спрашивал у него, а он, как обычно, отвечал по методичке, если библию можно было назвать таковой, когда слишком громкий для этого тихого места голос окликнул его: — Сонхва, я так рада что ты здесь! Родители говорили что ты вернулся, я и не надеялась уже увидеться. Повернув голову, Сонхва увидел приветливое лицо девушки, которую и не думал уже когда-либо встретить. — Здравствуй Рин, я тоже рад тебя видеть, ты так выросла, — тепло поприветствовал её он. Она стояла раскрасневшаяся, с чуть растрепанными светлыми волосами, и оглядывала его с ног до головы, словно музейный экспонат. Сонхва подумал, что должно быть это из-за рясы. Сказать по правде, он и сам к ней всё ещё не привык. — Мы с моим женихом приехали сюда чтобы обвенчаться, знаешь, воспоминания и всё такое. Мужчина, державшийся до этого чуть поодаль, протянул свою руку. Он был симпатичным, по меркам Сонхва — даже слишком. Такой молодой паре следовало венчаться в каком-нибудь роскошном храме, в сопровождении всех родственников вплоть до третьего колена. Кто в здравом уме захочет проводить церемонию здесь? — Я Ким Хонджун, приятно познакомиться, Рин много рассказывала мне об этом месте. — Взаимно, мистер Ким, — Сонхва жмёт теплую руку и задерживается на приятной улыбке, расцветающей на лице мужчины. Серьги в его ушах красиво отражают мягкий солнечный свет, пробивающийся сквозь окна, — сейчас деревня совсем не та, что раньше, но я надеюсь вы сможете понять, за что Рин её так полюбила. — О, я понимаю. Значит, приехать сюда было инициативой девушки. Её семья всегда была очень набожной. В детстве, будучи обязанным посещать каждую отцовскую проповедь, Сонхва постоянно видел их в первых рядах, видел горящие интересом глаза Рин. Не удивительно, что повзрослев она привезла сюда своего жениха, который не казался таким уж заинтересованным, по правде говоря, оглядывая церквушку с некой долей скептицизма, покачиваясь взад-вперед в своих лакированных туфлях. Девушка, закончив также осматриваться по сторонам, взяла Хонджуна под руку. — Мы хотим провести здесь некоторое время перед церемонией, посетить мессы, твоя сегодняшняя служба была очень хороша! — она казалась взволнованной, и её искренностью действительно сложно было не проникнуться. Было приятно услышать похвалу от кого-то, кто не был милой старушкой, проводящей всё своё время в церкви только потому, что больше нечем заняться. — Ох, спасибо, — Сонхва мысленно хлопнул себя по лбу за то, что всегда смотрел на скамьи с посетителями настолько отрешенным взглядом, что не заметил двух новых лиц, ну, фактически, лишь одно новое, — приходите в это воскресенье, я познакомлю вас с основным приходом, Рин, многие из них будут рады вновь увидеть тебя. — Мы обязательно придем! Ради этого мы здесь, — она обхватила руку Хонджуна, заглядывая тому в глаза, и он мимолетно улыбнулся ей. Сонхва поймал себя на мысли о том, что хотел бы иметь человека, который бы так же поддерживал его инициативы. Почему-то ему казалось, что вся эта затея в первую очередь ради спокойствия девушки и её родителей. Мужчина, со своими проколотыми ушами и чуть насмешливым взглядом, которым он одарил Сонхва, когда тот поправил мешающий воротник рясы, не вызывал впечатления верующего человека. Венчаться, будучи не веря — грех, но среди всех грешников здесь, Сонхва был самым главным, разве мог он судить остальных? — Приятно слышать, когда вы планируете венчание? — спросил он, наконец отвлекаясь от мыслей о мужчине напротив. — В первое воскресенье после пасхи, — ответил Хонджун, — до встречи, мистер Пак. Пара идет на выход и Сонхва ещё несколько мгновений смотрит им вслед, отмечая то, как гармонично они выглядят вместе, и то, как плавно двигаются бёдра Хонджуна, пока его не отвлекает очередной посетитель, желающий поговорить. Значит, через месяц. Позже, поздним вечером, как обычно выполняя свои небольшие обязанности по уборке в церкви, подметая дощатый пол, Сонхва вновь вспоминает о Рин и её женихе. Он проводил церемонии венчания всего пару раз за все года здесь. Нечасто кто-то выбирает это место для подобных, традиционно торжественных, мероприятий. Он мог бы уговорить нескольких энтузиастов составить церемонии музыкальное сопровождение, а миссис Коллинз наверняка могла бы поделиться с ним свежими цветами, как в прошлые разы. Он задумался, успеют ли какие-либо здешние цветы зацвести к назначенной дате, а если нет, то станут ли они сами заморачиваться с тем, чтобы искать их. Это было достойное желание — пройти обеты причастия перед церемонией, проведя здесь некоторое время. Даже если его догадки были верны, и это была инициатива семьи Рин, он всё равно проникся уважением к молодой паре, чтящей традиции, на которые сейчас мало кто действительно обращал внимание. Всё это навевало приятные воспоминания. Из рассказов матери Сонхва помнил, как она с его отцом также регулярно посещала церковь, готовясь связать себя узами брака. Сонхва перестает подметать одно и то же место в десятый по счету раз и вздыхает. Вот она, его старая знакомая, уже устраивает свою жизнь. Он наверняка знает, что родители Рин — мистер и миссис Майер, гордятся своей дочерью. Он давно не видел их самих, но когда старики ещё приходили на мессы, то без устали рассказывали о ней. Он, правда, не мог вспомнить что именно, слишком много историй проходило через него каждый день, но был уверен, что исключительно хорошее. Впрочем, разве его жизнь не устроена? Люди рады ему, рады делиться своими проблемами и домашней выпечкой в знак благодарности. А он в свою очередь рад облегчить их жизнь и успокоить мысли. Нет смысла вспоминать прошлое. Так же, как и нет смысла думать о незнакомом, пусть и слишком красивом мужчине.

***

Воскресная месса не была для Сонхва чем-то пугающим, он проводил их бессчётное количество раз с того момента, как вернулся. Приветствуя с утра всех входящих у двери, дабы каждый желающий мог перекинуться с ним парой слов, он был лишь немного взволнован. Когда вошли Рин и Хонджун он невольно задержал дыхание. В этом застывшем во времени царстве они были словно два глотка свежего воздуха. Яркие и полные жизни. — Доброе утро, — поприветствовал его Хонджун словно старого знакомого, с энтузиазмом протягивая руку. Сонхва сжал её, замечая, насколько она меньше его собственной, и постарался сдержать улыбку. После недолгого обмена любезностями, Рин повела Хонджуна к скамьям, напоследок похвалив то, как аккуратно даже после стольких лет выглядит интерьер. Взгляд мужчины скользнул по Сонхва перед тем, как он согласился с ней. И вновь, словно ставя на повтор заезженную пластинку, он стоит у амвона. Всё проходит быстро, молитвы, крутящиеся на языке Сонхва с детства, его громкий ровный голос, люди на скамьях, лица, в которые он решается вглядеться в этот раз, эти глаза, запах свечей в носу, приглушенный свет, молитвы, слова, каждое воскресенье одни и те же, и вновь эти глаза, неотрывно смотрящие на него все последние полчаса, завершающая молитва, чаша с вином и поднос с хлебом в его руках, заученные до автоматизма действия, и наконец он, напротив Сонхва, буквально выжигающий на нем клеймо греха своим взглядом. Сонхва подносит чашу к чужим губам, как делал сегодня с десяток раз до этого, следит за тем, как Хонджун языком убирает пару красных капель, оставшихся в уголках рта после глотка… и отмирает. С уходом мужчины всё длится как обычно, и Сонхва перестает слышать своё сердце где-то под подбородком. — Спасибо за сегодняшнюю мессу, Сонхва, ты достойно продолжаешь дело мистера Пака, — вмешалась Рин в его небольшой разговор с миссис Грей, которая выловила его как только он закончил и отказывалась отпускать, пока не расскажет о всех новых сортах кабачков, которые хочет попробовать посадить. Сонхва попытался передать ей благодарность взглядом, потому что перебивать женщину было себе дороже. — Кого я вижу, малышка Майер! Твой отец упоминал что ты приедешь, но я не ожидала что так скоро! Где же твой жених? Прошу простить, отец Сонхва, я ненадолго украду у вас эту красавицу. Схватив опешившую, но всё также сияющую девушку под локоть, женщина увела её в более укромный для сплетен уголок. Что же, пусть Рин сама разбирается с последствиями и кабачками. Сонхва оглянулся по сторонам, взгляд зацепился за фигуру в легком пальто, прислонившуюся к стене у дверей церкви, но он пошел в противоположном направлении, где у исповедальни стояли несколько человек. Вообще-то, исповедоваться сразу после причастия считалось дурным тоном, но едва ли он сам досконально соблюдал весь миллион правил, что сопровождал его работу каждый день. Когда он закончил отпускать прихожанам их недавние грехи, Рин снова выловила его. — Я поговорила с миссис Пэм, Сонхва, мне так жаль что это произошло с твоим отцом, если вашей семье нужна будет любая помощь, то… — Всё хорошо, — мягко прервал её Сонхва, — спасибо за твое беспокойство, за отцом ухаживает матушка, он в порядке сейчас. — Но вы всё равно можете рассчитывать на мою помощь, и ещё, Сонхва, приходи к нам на ужин во вторник, родители очень хотят увидеть тебя, но ты знаешь, им трудно сейчас добираться сюда из-за здоровья. — Рин грустно улыбнулась, заламывая руки, и добавила: — Если у тебя есть время, конечно. — Я обязательно приду, спасибо за приглашение, — скорее на автомате, чем действительно задумавшись над словами, заверил он. Старики в деревне тянулись к нему, это не новость. Будучи отличным слушателем он был только рад уделить им время. Общение с людьми было приятной частью его работы, несмотря на то, что приходилось абстрагироваться, дабы не воспринимать чужие проблемы слишком близко к сердцу. — Вот и отлично! — настоящая улыбка расцвела на её лице, — В шесть вечера, я приготовлю свои лучшие блюда! Хонджун мог бы заехать за тобой. — Нет нет! Всё в порядке, здесь не так уж и далеко. — Активно жестикулируя, заявил Сонхва, его взгляд снова метнулся к фигуре у дверей, он что, стоял там всё это время? Хонджун смотрел на него в ответ.

***

У него не было одежды. Благоразумно решив не думать об ужине в понедельник, Сонхва оставил все приготовления на вечер вторника и, помимо работы, занимался всем, что попадалось под руку. Протер все окна в церкви, отремонтировал несколько лавок, рассказал отцу о вернувшейся, пусть и ненадолго, Рин. Ради этого пришлось час сидеть у его постели и выуживать из памяти всё, что он знал о семье Майер, дабы отец мог вспомнить. О Хонджуне Сонхва благоразумно умолчал. Игнорируй проблему — и она исчезнет, да? Возвращаясь к наряду, ему было нечего надеть на ужин. Когда он в последний раз вообще выходил из дома на какие-либо встречи, а не на рынок за продуктами? Сонхва не помнил. С горем пополам найдя приличную водолазку и брюки, Сонхва поцеловал хлопочущую у плиты мать в лоб, сказал, что вернется поздно, и вышел за порог. Скоро начнет темнеть, у него есть примерно сорок минут для того, чтобы добраться до дома Рин. Что он будет делать там, на ужине? Об этом Сонхва тоже не думал, согласившись из глубокого уважения к родителям девушки. Конечно они, будучи очень религиозными людьми, будут сожалеть о том что больше не могут посещать мессы, и конечно они захотят увидеть его и обсудить с ним последние дела его отца и церкви. Но должен ли Сонхва действительно быть там? Он остановился. Не было ли это неправильным? Смотреть в глаза Рин, принимать заботу её семьи, в то время как… Как что? Внезапно вдалеке начала куковать кукушка, всё ещё прохладный, совсем не весенний ветер развеял полы его пальто и растрепал волосы. Сонхва понял, насколько вокруг него было тихо, лишь маячащие вдалеке первые домики напоминали о том, что он не один. А в сущности, он же ничего не сделал, не так ли? Ему не за что себя винить. Когда он добирается до дома и уже заносит кулак, с намереньем постучать в калитку, тихие звуки гитары останавливают его. Когда к игре прибавляется голос, Сонхва узнаёт песню, это «Человеческая природа» Майкла Джексона. И он никогда не слышал, чтобы кто-нибудь пел настолько грустно и чувственно одновременно. Он привстаёт на цыпочки, чтобы заглянуть через невысокий забор. Хонджун сидит в тени дома, в одном из плетёных кресел. Он выглядит расслабленным, и блики от догорающего костра красиво играют на его лице, очерчивая острый нос. Он любовно перебирает струны гитары, постепенно замедляясь, будто теряя энтузиазм, а спустя минуту и вовсе останавливается, не доиграв, и ещё несколько мгновений смотрит на пламя, перед тем как окончательно потушить его водой из кувшина. Сонхва хотел бы отвернуться и притвориться, что ничего не видел, но не может отвести глаз, когда Хонджун наконец замечает его. Мужчина отпирает калитку, но не отходит, чтобы впустить гостя, стоя в проходе и разглядывая его. — Неужели уже шесть часов? — спрашивает он, тут же взглянув на электронные часы на своей руке, — прошу меня простить, добрый вечер. — За что вы извиняетесь? Это мне не следовало подслушивать, но я так давно не слышал такой игры, — Сонхва ловит чужой заинтересованный взгляд, и, зардевшись, добавляет: — это очень красиво. — Спасибо, — искренняя улыбка озаряет лицо напротив, и Сонхва уже думает, что ещё хорошего мог бы сказать мужчине ради того, чтобы с его обычно расслабленного лица никогда не сходила эта улыбка, но его интерес побеждает, — почему вы играете на улице? Хонджун отходит от прохода, пропуская Сонхва, и между делом говорит, пока ведет его к двери дома, так, будто это не имеет для него никакого значения: — им не нравится, когда я делаю это в доме. Сонхва в смятении поворачивается, чтобы удивленно посмотреть на мужчину, не понимая как игра Хонджуна может мешать домочадцам, в этот же момент входная дверь распахивается, и радостная Рин появляется на пороге. — Сонхва! Мы услышали голоса, ты как раз вовремя! Всё уже готово, проходи пожалуйста. Он заходит в крохотный коридорчик, и приятный запах еды сразу же ударяет в нос. Рин вешает его пальто, пока они с Хонджуном разуваются, сталкиваясь плечами. Сонхва выпрямляется, случайно задевая руку мужчины, на мгновение ему кажется, что чужие пальцы уцепились за его, а после он слышит голоса мистера и миссис Майер, зовущие его в гостинную. Ужин проходит хорошо. Сонхва только и успевает, что отвечать на вопросы пожилой пары. Да, курица очень вкусная. Да, с отцом всё в полном порядке. Матушка поживает отлично. Цены в последнее время на рынке и вправду подорожали. Нет, у него всё ещё никого нет. «Женат на работе» — шутят они про него, и Сонхва не решается поднять взгляд на Хонджуна, давя улыбку. — Это правда просто отличное мясо, — он не упускает возможности похвалить еду, пока тема его личной жизни не начала развиваться. Рин гордо улыбается, а миссис Майер смеется с дочери, поясняя: — она специально настояла на том, чтобы отпустить нашу сиделку и сделать всё самой. — Вау, ты действительно отличная хозяйка, — Сонхва с неподдельным восторгом оглядывает весь стол, всё-таки натыкаясь на взгляд напротив. — Да, Хонджуну очень повезло с будущей невестой, — Рин легко улыбается, игриво тыкая того под ребрами. Будущей невестой. Будущей невестой… — Ах иногда я забываю, насколько вы молоды, только отучились и сразу под венец, — голос отца Рин отрывает Сонхва от глаз напротив и слов, набатом бьющих в его голове. — хотя это и правильно, все трудности нужно пройти вместе, мы с твоей матерью ведь такими же были, и вот, сколько лет душа в душу. Оставшуюся часть ужина пара вспоминает истории из своей молодости, изредка спрашивая, не положить ли Сонхва или кому-либо ещё за столом добавки. Хонджун молчит всё время, лишь отпуская небольшие смешки в свою тарелку. Когда десерт съеден, а за окном темнота поглощает улицу, он обнаруживает себя стоящим в коридоре, в объятьях миссис Майер, для которых ему приходится сильно нагнуться. Он заверяет женщину, что обязательно ещё заглянет, обещает молиться за них, получает в руки баночку с вареньем, и наконец выходит за порог, внезапно покрываясь мурашками от прохлады, контрастирующей с теплотой дома. Дверь сзади него закрывается, и Сонхва слышит гудок машины, оповещающий о разблокировке. Хонджун проходит мимо него и открывает дверь пассажирского сидения, смотрит выжидающе. — Садись. Когда они успели перейти на «ты»? — Я мог бы дойти сам, тут совсем недалеко… — Уже поздно, ты устал, садись. И Сонхва подчиняется. В салоне теплее из-за отсутствия ветра, но всё ещё прохладно. Хонджун обходит автомобиль спереди и садится рядом, включает печку, заводит машину и выезжает в предварительно открытые Рин ворота. Она машет им вслед, и они машут в ответ. — Почему ты не отвезешь их на мессу? — Спрашивает Сонхва, принимая правила игры с неформальным обращением. — Я мог бы, но они не хотят мешать нам с Рин, — без особого энтузиазма отвечает Хонджун, его взгляд сосредоточен на дороге, но Сонхва видит, как он нервно постукивает пальцами по рулю. Хонджун включает свой плейлист, Сонхва узнает недавно вышедший трек одной из любимых малопопулярных групп и потихоньку кивает в такт головой. Поймав через зеркало заинтересованный взгляд, он тут же спохватывается и откашливается. — Почему ты здесь? — спрашивает мужчина, и это не совсем то, что Сонхва ожидал, — я имею ввиду, тебе сколько, около двадцати? Почему ты остался здесь, а не уехал? Разве тебе не хотелось бы? — Оу, это, — стушевавшись, только и мог ответить он, — я уезжал, но вернулся. — Почему? После четырех лет Сонхва всё ещё было сложно говорить, почему. — Мне двадцать четыре, — ответил вместо этого он на один из заданных ранее вопросов. Хонджун хмыкнул, — мне двадцать два, мы с Рин одногодки, — это несколько удивило Сонхва, поскольку мужчина выглядел на несколько лет старше своего возраста. Хотя, улыбаясь, как бы парадоксально это не звучало, он начинал выглядеть моложе, морщинка между бровями разглаживалась, а глаза обретали искру. — Она много рассказывала о тебе, — через некоторое время начал Хонджун. Пока Сонхва думал, кто же эта загадочная «она» отвлёкшись и потеряв нить разговора, смотря на то, как Хонджун ведет одной рукой, тот продолжил: — что равнялась на тебя в детстве, что все души в тебе не чаяли, что когда ты уехал, тоже вдохновилась и решила попытать счастья в большом городе. Мне было интересно увидеть тебя. Значит, Хонджун и сам знал, что он уезжал. Пытался сбежать, пытался изменить жизнь, не желая читать наизусть заученные молитвы целыми днями. Не получилось. — Я завалил сессию, — это была правда, половина правды, но Сонхва не был поклонником того, чтобы драматично рассказывать историю своей жизни симпатичным парням, пусть и с хорошим музыкальным вкусом во время их какой, третьей встречи? — Пересдал бы и всё. — Отец хотел видеть меня здесь. Хонджун посмотрел на него, но ничего не сказал, видимо заметив, как дрогнул голос Сонхва на этих словах. Оставшиеся несколько минут поездки прошли в тишине. — Большое спасибо, что подвёз, — Сонхва открыл дверь машины, намереваясь выйти, но был остановлен рукой на своём плече. — Мы могли бы?.. — начал Хонджун, но внезапно прервался, увидев испуг на лице Сонхва, он покачал головой, передумав — ничего, мы будем на мессе в это воскресенье, доброй ночи. — Доброй ночи, — ответил Сонхва. Они не могли бы. Что бы этот мужчина, почти жених, не хотел предложить ему, они не могли бы. Смотря вслед отъезжающей машине, Сонхва вспоминал добрые глаза Хонджуна, и на его собственных наворачивались слёзы. Однажды он уже доверился, и теперь вынужден быть здесь, может ли он снова так рисковать?

***

Сонхва ставит банку на стол, возможно, слишком громко для такого позднего часа. В горле стоит неприятная тяжесть. Пальто отброшено на стул, а сам он бестолково пялится в окно, пытаясь найти в его пейзаже ответы на все вопросы и отстукивая ногой замысловатый ритм, когда на кухню входит мать. — На улице совсем холодно, будешь чай? — спрашивает она, и не ожидая ответа сразу тянется за полупустым чайником. — Давай, я не разбудил вас с отцом? — он наблюдает, как она достаёт кружки, придерживая дверцу шкафчика так любовно, как будто боится повредить лакированную поверхность. Хотя последний раз, когда Сонхва помнил эти дверцы лакированными был в его глубоком детстве, когда отец ещё мог заниматься домом. — Он спит, как прошёл ужин? — она садится напротив него, подперев руками подбородок, и тяжело вздыхает, будто хочет что-то сказать, но не решается. С минуту они молчат, оба погружённые в свои мысли, — ты выглядишь совсем разбитым в последнее время. — Со мной всё хорошо — он отвечает поспешно, нервно облизывая губы, — семья Рин передавала тебе привет, и вот, гостинец. Она даже не смотрит на банку варенья, протягивая руки и беря его ладони в свои. — Сынок, ты знаешь, как мы с отцом любим тебя. Я рада что ты здесь, и не могу представить лучшей жизни для тебя. — Конечно, я знаю… — Но, — прерывает она его, снова перехватывая руки, которые он пытался мягко вырвать, — моё, материнское счастье, не одно и то же, что твоё. Скажи мне честно, ты счастлив? Сонхва молчит, опустив взгляд в стол. Чайник на плите закипает, и спустя несколько мгновений она вынуждена всё же встать, чтобы выключить его.

***

Всю оставшуюся неделю он ощущает себя так, будто заболел лихорадкой. От исповедей людей, на которые он раньше не обращал внимания, бросает то в жар, то в холод. Внезапно все чужие проблемы становятся для него слишком близкими. Мистер Моррисон, которого Сонхва узнал по голосу и характерному кашлю, исповедуется о том, что думал об измене жене, и внезапно у него не находится слов для того, чтобы как обычно дать трезвую оценку поступку мужчины. Сонхва бормочет что-то про раскаяние и чувствует неимоверное облегчение, когда человек по другую сторону деревянной кабинки уходит. На него давят эти стены, давит ряса, давит сама церковь и эти люди, выбравшие быть здесь и кажущиеся вполне удовлетворенными этим. Сонхва не выбирал. Четыре года назад, когда со скандалом возвращался в родную деревню, когда отец, всегда бывший человеком достойным, примером в глазах Сонхва, кричал на него так, что стены его церквушки, казалось, тряслись и готовы были сложиться словно карточный домик. Когда он был настолько разбит, что даже не нашёл в себе сил сопротивляться и остаться в ставшим отвратительном теперь городе, где всё напоминало о том, каким наивным он был. Здесь, после того как отец успокоился, они больше никогда не вспоминали того что случилось. Здесь он продолжил семейное дело, откинув прошлое и смирившись. Когда инсульт подкосил отца, и хозяйство осталось на нём с матерью, Сонхва окончательно сдался. Он размышляет о том, как сложилась бы его жизнь, если бы он тогда действительно остался в городе, пересдал сессию и не бросил всё от отчаяния. Сонхва понял, что ему даже сложно представить, что бы он тогда делал. Но он хотел бы. Пошел бы он работать по профессии, которую выбрал сгоряча, заверяя родителей что это его мечта, или занялся бы творчеством? Смог бы всё-таки найти друзей, несмотря на то, что этого не получилось сделать за год? Не позволяя себе ранее думать об этом, а теперь будто отбросив все барьеры, он снова и снова прокручивал новые сценарии часами лёжа в постели вместо того, чтобы спать. Мог бы он встретить Хонджуна?

***

В воскресенье в церкви собирается много людей, кажется, что все только и ждали, когда наконец потеплеет, чтобы привести с собой детей. Сонхва вглядывался в лица, тепло приветствуя всех, но не находил единственного, которое хотел бы видеть. Он бы спросил тогда, что Хонджун хотел ему предложить? Или может быть ему не пришлось бы спрашивать. После причастия, Рин, как обычно, находит его. Сонхва уже понял, что сегодня она одна. — Добрый день, Сонхва, меня очень впечатлила сегодняшняя месса. Я давно не чувствовала такого единения и спокойствия, спасибо тебе. Искренние слова что-то задели в нём, неужели для того, чтобы хорошо выполнять свою работу, ему нужно было так сломаться? Не дожидаясь от него ответа, девушка начинает рассказывать о недавних новостях, которые Сонхва и так уже знает из первых уст, он всё не решается задать единственный интересующий его вопрос, но она сама начинает говорить: — Совсем не верится, что скоро свадьба, представляешь? Ещё вчера я бегала за тобой по деревне, пытаясь добиться твоего внимания, а теперь мы здесь, снова встретились, и ты всё такой же. Ты действительно женат на работе, Сонхва, — она покачала головой. Не зная что ответить, ведь девушка всё равно не поняла бы, почему он никогда не обращал и не смог бы обратить на неё внимания, он не нашёл ничего лучше, чем спросить: — Но где же тот счастливец, сердце которого ты смогла завоевать? — она рассмеялась, прикрывая рот ладонью. — Отдыхает, в последние несколько дней он взялся чинить всё, что плохо лежит, так что я позволила немного побыть ему наедине с собой. Такой запал в нём был только когда мы учились, и он днями сидел над проектами. — Рин мечтательно посмотрела вверх, видимо, вспоминая былые времена, а Сонхва не заметил, как из любопытства придвинулся ближе, но вовремя одёрнул себя. Где учился Хонджун? Какими идеями он горел? Чего хотел достичь? И достиг ли? Было бы неприлично спрашивать это сейчас у Рин, учитывая не совсем чистые намеренья Сонхва, поэтому он прикусил язык. Смотря на девушку, он надеялся, что она обретёт своё счастье в жизни.

***

На следующей неделе, в один из особо солнечных дней, он встретил Хонджуна. Он не был обязан всё время находиться в церкви, люди понимали это, и то, как много усилий он прилагал, дабы содержать её в одиночку, не считая помощи нескольких местных жителей, которые всегда выручали Сонхва, если это было необходимо: чинили прохудившуюся крышу или собирали пожертвования на новую атрибутику. В некоторые дни он просто оставлял церковь открытой для всех желающих, а сам шёл за продуктами, реже — на прогулку вдоль реки. Сегодня Сонхва обнаружил себя на берегу с авоськой, покачивающёйся в его руках. Отложив овощи в сторону, он сел на гладкий камень, один из тех, что дети специально притащили сюда. Место, обычно наполненное радостными возгласами и всплесками воды, было необычайно тихим. Всё ещё слишком холодно чтобы купаться. Ему больше всего нравилось проводить здесь время именно весной. Сзади послышались шаги, и не успел Сонхва выйти из своего транса, как на соседний камень кто-то присел. — Шёл за тобой с рынка, не мог понять ты или нет, всё-таки не обознался, — протянул Хонджун и улыбнулся так, что глаза превратились в щёлочки. Он вытянул ноги и подставил лицо солнцу, оперевшись на камни, лёгкий ветер трепал его короткую челку. Сонхва не мог отвести глаз. Никогда в своей жизни он не встречал настолько красивых людей. «Красивых» даже не в классическом понимании, хотя и этого было не отнять, а в манере держаться. В своём простом повседневном наряде, скорее всего надев первое, что попалось под руку для похода на рынок, в клетчатой рубашке и лёгкой куртке поверх, Хонджун был неотразим. Он выглядел свободным. Перестав нежиться в солнечных лучах, мужчина посмотрел на него, и Сонхва почувствовал, что его уши вспыхнули. — Как твои дела? — спросил он, играясь с мягкой травой под их импровизированными стульями, гладя её так, будто действительно видел в ней что-то прекрасное. Сонхва немного засмотрелся на его руки, и, забыв ответить на вопрос, выдал первое что пришло в голову: — Тебя не было на мессе. — Да, — лицо Хонджуна вытянулось так, будто его уличили в чем- то постыдном, — нужно было о многом подумать, но теперь я здесь. Он ещё немного помолчал, а затем добавил: — тебе очень идёт эта водолазка, забыл в прошлый раз сказать. Настала очередь Сонхва удивляться, и пока он думал, как отреагировать на первый за четыре года комплимент, касающийся его внешности, а не работы, Хонджун решил продолжить свой монолог, видимо уже удовлетворённый одним только видом красного лица Сонхва. — Здесь очень красиво, здешняя природа мне действительно нравится. Хотя не думаю, что этой деревне долго осталось, прости что говорю такое, — он немного стушевался, как будто действительно сказал не подумав, — меня просто всегда тянуло к большим городам, к возможности сделать так, чтобы о тебе узнали. Поэтому я спросил тогда, почему ты вернулся. Не сказать что Сонхва задели его слова, но что-то побудило его высказать претензию, сидящую глубоко внутри: — Тем не менее, ты здесь, — и действительно, что Хонджун, по его же словам, стремящийся к большему, делал здесь, с ним? Почему поехал со своей невестой в умирающую деревню вместо того, чтобы покорять вершины городских небоскрёбов? Почему, в конце концов, он так цеплялся за Сонхва, тем не менее собираясь обручиться уже через пару недель? Лицо Хонджуна помрачнело, и сам он в мгновение стал как будто меньше, заправив ремешок часов и опять выправив его, он резко встал, отряхивая невидимые пылинки с джинс. Всё это время Сонхва наблюдал за ним. — Да, ты прав, — в конце концов сказал он, и, потоптавшись на месте, ушёл не попрощавшись так же быстро, как и появился. Сонхва не стал догонять его, сам он уже всё для себя решил.

***

Дни шли спокойно. Сонхва внезапно осознал себя вовлеченным в проблемы людей. Он с удовольствием слушал как мистер Брук жаловался на дожди, размывающие огород, и о том, что урожай вишни вероятно в этом году падёт жертвой птиц, а после спешил домой помогать матери. С его плеч будто спал ужасный, неподъемный груз, и он искренне наслаждался этим чувством, которому пока не мог дать объяснения. В это воскресенье также шёл дождь, но несмотря на это люди всё равно пришли на мессу. Сонхва мог слышать его грохот по деревянным доскам, мог даже представить его запах, предвкушая, как выйдет из церкви вечером, отпустив приход, и сможет откинуть все беспокоящие его мысли стоя под тяжёлыми каплями. Здесь, сидя в исповедальне, перед мессой, он чувствовал себя совсем маленьким, вспоминая все разы, когда оказывался по другую сторону решётки. Когда в детстве отец заставлял его исповедоваться в грехах и Сонхва заранее придумывал, что мог сказать, кроме как «я согрешил в том, что ел слишком много сладкого» или «не помог матери в доме». Невольно вспоминался и тот единственный раз после возвращения, когда он, стоя на коленях и плача, каялся в том, что посмел возжелать мужчину. Сейчас Сонхва стало легче об этом думать. Тоненькая дверца, отделявшая человека по ту сторону от всего остального мира в очередной раз скрипнула, и Сонхва приготовился слушать. Но кроме копошения, вызванного, видимо, желанием устроиться поудобней, ничего не последовало. — Святой отец, — внезапно начинают за окошком, тут же прерываясь смешком, — я согрешил. Возмущение в Сонхва, вызванное явным пренебрежением тем, во что он не верил, но что всю жизнь знал и чтил, было прервано возобновившейся речью. Он затаил дыхание, безошибочно узнав этот голос. — Я грешен в том, что был слишком глуп и слаб. Я затаил обиду на мир за то, что он не дал мне того, чего я хотел. Я жил без хлопот той жизнью, которой раньше боялся, я перестал стремиться к большему — Хонджун затих, делая несколько глубоких вдохов. Руки Сонхва тряслись. Знал ли Хонджун, что говорил о том, что мучало и его самого годами? Чувствовал ли то же, что чувствовал он? — Я раскаиваюсь перед богом за то, что обманул стольких людей, включая себя, и теперь я должен обидеть их, открыв правду, поскольку я не в силах изменить свои чувства. Сонхва увидел, что Хонджун положил свою ладонь на металлическую решётку, вставленную в окошко, разделявшее их друг от друга. Но также он знал, что тот не мог его видеть. — Я действительно надеюсь что ты здесь, как мне и сказали, потому что я готовил эту речь всю ночь и кажется уже забыл её от волнения. Не удержавшись от смешка, Сонхва приложил свою руку к решётке в немом ответе. Хонджун по ту сторону выдохнул от облегчения. — Я вернулся сюда, потому что человек, которого я любил, — Сонхва осёкся, не было смысла скрывать пол своего партнёра от Хонджуна — мой парень рассказал о нас отцу из желания отомстить мне, я не мог больше оставаться там. — Мне действительно жаль. Никто не заслуживает предательства, — тем не менее, они оба понимали, что именно происходит, но Рин была последней, о ком он сейчас думал. — Если мы попытаемся начать всё сначала, ты поедешь со мной? — тишина, последовавшая за вопросом Хонджуна, была оглушительной. Сонхва смотрел на силуэты их рук в полутьме, на пылинки, кружащиеся на свету, и думал обо всех возможных исходах сразу. Так и не дождавшись, оставив вопрос висеть в воздухе, Хонджун прошептал: — я буду ждать тебя снаружи. И дверца хлопнула. Люди приходили и уходили. Слова текли. Во время причастия он не видел ни Хонджуна, ни Рин. Наконец, когда церковь опустела, что заняло немного больше времени чем обычно — никто не хотел попасть под дождь, Сонхва обнаружил, что он совсем один. Он вышел на улицу, и, как мечтал ранее, вдохнул сырой воздух. Дождь, прекратившийся было, вновь усилился, и Сонхва мог лишь надеяться, что все успели добраться до своих домов. Стоя с закрытыми глазами перед дверьми церкви он понял, что ощущал себя свободным. Вдалеке послышался приближающийся шум двигателя. Капли стекали по лицу Сонхва, кажется, он промок насквозь. Хлопнула дверь и кто-то подбежал к нему, остановившись прямо напротив. — У меня нет зонта, Сонхва, пойдем внутрь, — запыхавшись, пытаясь перекричать дождь, Хонджун схватил его за предплечья. Сонхва посмотрел на его машину, брошенную где-то вдалеке, сверкающую фарами, а затем на него самого, и помотал головой, отказываясь от предложения. Он взял лицо Хонджуна в ладони и соединил их лбы, улыбаясь. — Я рассказал Рин. Не о тебе! — тут же прервал самого себя Хонджун, неправильно интерпретировав удивленный вдох Сонхва, — я сказал ей что венчания не будет, как и свадьбы, отвёз её домой и рассказал. Сонхва было бы всё равно, скажи Хонджун о нём, но он не мог поверить в то, что сделал ради него другой мужчина, даже не зная наверняка, пойдёт Сонхва за ним или нет. С сильными руками, прижимающими его к себе, зарываясь пальцами в чужие мокрые волосы, он был счастлив. Хонджун поймал холодными губами капли на его подбородке, прижался теснее, заглянул в глаза, прося разрешения, и наконец поцеловал. Сминая губы, улыбаясь и по-нелепому сталкиваясь зубами, они жались как подростки, пытаясь поудобнее подстроиться друг к другу, изучить. Зафиксировав голову Сонхва в одном положении, Хонджун целовал всё его лицо, пытаясь одновременно зачесать назад мешающие волосы. Разделяя одно дыхание на двоих, так нежно, что Сонхва едва понял суть, полностью растворившись в чужом голосе, он снова спросил: — Ты поедешь со мной? И существовал лишь один вариант ответа.