Коснуться звезды

Пик. Вару мельтешил по комнате. Я не мог собраться с мыслями. За первую половину первого месяца лета я не позаботился о нем, как обещал себе в прошлом. Я давал самому себе обещание о том, что буду приглядывать за ним, как только груз ответственности за предстоящие экзамены спадет с моих плеч, но я не смог. У меня попросту не было сил для этого. Каждый день я проводил с Ланой, отдавая ей всю свою энергию, возвращаясь домой пустым, будто меня выжали словно идиотский лимон, который только-только созрел. Это ощущалось как споткнуться на старте, но было лишь потраченными впустую силами: Мила была опустошена настолько, что никакие мои действия и эмоции не могли заполнить эту зияющую дыру в ее груди. Я не мог ее понять. Я не знал, какого это — потерять единственных своих близких людей, кого-то из семьи, кого-то, кто неизменно поддерживал тебя во всем. Я не знал, что чувствовал бы, потому что я этого никогда не проходил. Я не мог понять того, у кого случилось то, что не случалось у меня. Я, я, я — все это выглядело как большое оправдание перед самим собой, и из-за этой мысли мне было лишь хуже. Я не думал, что моя жизнь испортится еще сильнее: будто бы мне было мало горя Ланы? Сегодня утром Федор притащил Вару, словно провинившегося щенка, в квартиру, и они оба выглядели уставшими, ненавидящими друг друга и полностью вымотанными. Я был искренне удивлен появлению Федора на пороге квартиры, в которой он почти за год ни разу не появился. Почти моментально я осознал, что присутствие Федора означает, что с Вару случилась какая-то беда. Я ненавидел оказываться правым в своих мыслях. По краткому изложению Федора я понял, что валет весь прошлый день провел в одиночестве (что сразу мне не понравилось, вспоминая его слишком веселое настроение), где-то стащил два литра алкоголя, напился до беспамятства, попал в участок, разрыдался там и ждал, пока законный опекун, то есть сам Федор, заберет его домой, как трудного подростка. Хотя я не мог спорить с тем, что Вару действительно трудный. Я перевел удивленный и одновременно хмурый взгляд на валета, но по его красным глазам, потрепанной и грязной одежде, у меня отпали все вопросы к словам Федора. Единственное, что он не упомянул это неожиданное появление двух украшений на Вару — пирсинга на ухе и в брови, но прежде чем я успел спросить об этом у Федора, он захлопнул дверь и ушел. Я несколько секунд смотрел на кусок дерева с глазком на нем, как на что-то, что даст мне ответы, но покачал головой и повернулся к валету. Этот энергичный придурок вышагивал по коридору взад-вперед, совершенно не обращая внимания ни на меня, ни на рассказ Федора, явно погрязший в своих размышлениях. Я знал, что в его голове нет ничего толкового, поэтому поспешил отвлечь его от его же мыслей. — Ты когда успел сделать пирсинг? — спросил я у него, потому что с большим разочарованием понимал, что нет никакого смысла допрашивать Вару об алкоголе и полиции. Он все равно ничего мне не расскажет, я наоборот разозлю его, и у него будет причина сбежать из дома и продолжать делать глупости на мимолетных эмоциях. — Можно покурить? — спросил он, игнорируя мой вопрос. — Нет, — просто ответил я, потому что было очевидно глупым решением разрешать ему курить. Он угробит себя этим, я не могу не заботится о нем даже сейчас. Особенно сейчас. Наблюдая за энергичными шагами валета, в мою голову закрадывалось ощущение, что я уже видел подобное. Вару уже пребывал в таком состоянии в ноябре. От этого осознания по моей спине прошлись мурашки, и я вновь стал накручивать себя мрачными мыслями. А вдруг это повторится? Вдруг импульсивность Вару снова заставит делать его неразумные вещи? Уже заставила, учитывая рассказ Федора. Но вдруг произойдет что-то хуже? Он вновь уедет в неизвестном направлении, но не сможет вернуться? Вдруг он решит попробовать что-то гораздо хуже курения и алкоголя? Вдруг—вдруг—вдруг… — Можно покурить? Снова тот же идиотский вопрос вырвался из уст моего валета. — Нет, — снова ответил я, покидая виток тревожных мыслей о будущих поступках Вару, внезапно понимая, что повторяющимся вопросом он пытается разозлить меня. Он хочет найти причину выйти из дома, чтобы это не выглядело безосновательно. Я не собирался давать ему этой причины, поэтому видел, как шлейф раздражения появился в голосе валета. — Почему нет? Ты и так знаешь, что я курю. Ты не мог не чувствовать запах от меня за прошедшие полгода, но тебе было плевать на это. Почему сейчас не плевать? — он остановился и смотрел на меня, звуча обвиняюще. Он действительно пытался развязать ссору между нами. Почему ему так хочется поругаться со мной? Я хотел ответить ему, хотел объясниться, но мгновенная мысль о том, что Вару даже слушать не хочет ни моих слов, ни моего мнения, отрезвила меня, и я не стал оправдываться перед ним. Я проигнорировал его и достал из кармана смартфон, пытаясь отвлечься от тяжести, которая наполнила мою грудь из-за валета. Но лучше мне не стало. Подозрительно большое количество сообщений было на экране. Оно было таковым, не только потому что обычно мне никто не писал, но и из-за того, что все сообщения были из чата нашего класса, но несколько смс пришли и от Ланы. Ничего хорошего в этом всем не было и быть не могло. Тревожась, я зашел в телеграмм и начал читать сообщения из классного чата. Все были взволнованы и самыми частыми словами были: «почему», «жаль» и «пиздец». Я не мог найти причину этих слов, листая все выше и выше, пока не наткнулся на два, самых первых за сегодня, сообщения, которые заставили меня ошеломленно смотреть на экран телефона несколько невозможно долгих секунд и позволить смартфону выпасть из моих ладоней с глухим треском, который он издал, ударившись о пол. «Пиздец. Вы видели новости??? Я в ахуе, ночью с девятиэтажки спрыгнула девчонка. Все гудят о том, что какая-то бабушка получила инфаркт, увидев это утром» «Ты че, не знаешь еще? Ее уже опознали, это Милана была» Пустота в голове и полнейшее неверие в прочитанное завладели мной. Я даже не мог о чем-то подумать, не мог поверить, не мог осознать и уложить это в голове. Мыслей не было, голова была такой тяжелой, невообразимо бесполезной, ненавидимой мною сейчас. В ушах стоял гул и неприятный писк, будто бы я переключил канал на телевизоре, а он не доступен. Было нагнетающе, страшно и… больно? Почему мне больно? Гул в ушах оказался речью Вару, тяжесть в голове — обрушившемся осознанием, а темнота в груди была темнотой вокруг. Я открыл глаза, не помня, чтобы их закрывал. — Прости, прости меня, но я не могла больше выдержать это. Ты старался помочь, знаю, но… я не могу вернуть себе кусок своей личности благодаря твоей помощи, — говорил Вару неестественным для него тоном. Почему он говорит в женском роде? Он изображал чужой голос, но звучал издевательски и специально пискляво. Когда я понял, что мой телефон находится в руках валета, и он читает слова оттуда, а не пытается мне что-то сказать, Вару уже договорил свою речь, пока в его глазах блестела странная эмоция, которую я не мог опознать. — Извини, правда, хотела бы я искупить свою вину раньше. Спасибо, что был со мной это время. Моя последняя просьба к тебе: загляни к тому бариста в нашей кофейне и назови мое имя, он поймет. Пожалуйста, сделай это. Я разбился. Будто бы в меня врезалась машина, потом вспышка света и туман в голове, а теперь я уже лежу на обочине, и мои мысли объясняют все произошедшее, укладывают в моем сознании новую информацию. Но я не хочу принимать ее! Я не хочу, чтобы это было правдой. Это не может быть правдой, Лана же веселая. Она же эмоциональная и понимающая. Она эмпатичная. Она не может сделать что-то подобное, что заставит людей страдать. Мила не такая! Она не могла убить себя. Подумав об этом, я почувствовал, будто бы что-то во мне сломалось: оно разорвалось на мелкие ошметки, которые невозможно собрать воедино. Я понял, что смотрел сквозь Вару, хотя он был прямо передо мной. Он махал рукой перед моим лицом и странно кривовато улыбался. Почему он улыбается? Когда он понял, что я смотрю на него, то снял очки и сощурившись, посмотрел на меня. Он будто глядел в мою душу, будто бы пытался узнать, что творится внутри меня, а я смотрел на него в ответ, но не целился в его мысли, не пытался их прочесть. Я просто смотрел на зеленые глаза Вару, на синяки под ними, на то, как его лицо выглядит незащищенным без очков, отмечая где-то в своем подсознании то, что он снял их, когда смотрел на меня. На мгновение я забыл о дурном характере валета, но Вару вернул все на круги своя одной лишь своей фразой: — Блонди умерла, — произнес он так буднично, словно сообщил неинтересный факт, будто бы сказал, что сегодня будет дождь. Я не знаю от чего мне было больнее: от медленного понимания новой реальности, от слов Вару, которые он произнес, или от того, что я позволил себе подумать, что валет может поддержать меня. Вару, словно читая мои мысли, продолжил, прищурившись: — Она сама себя убила. Идиотка, — усмехнулся он, но помотал головой, точно осознание своих слов пришло к нему уже после того, как он их произнес, — Тут собирают деньги на что-то типа похорон... Ладно, не «что-то типа», а реальных похорон. Интересно, мне тоже нужно сдавать, или я могу обойтись без этого тупого обязательства? Я ведь ушел из школы. — Не говори так, — прошептал я, хотя собирался сказать ему это уверенно и четко, но как только открыл рот, потерял свой голос. Тон почему-то был умоляющим. Умоляющим не делать мне больнее, не издеваться над катастрофой, случившейся так неожиданно для меня. — Я не знаю что говорить, — пожал Вару плечами. — По крайней мере, я не такой ублюдок, чтобы промолчать, когда умирает чужой близкий человек, — договорил он, и я понял, что его слова обо мне. Он обвиняет меня. — Я не делал подобного, — ответил я после долгого молчания. Почему-то мои мысли не могли удержаться за смысловую нить разговора. Они уплывали, мешались, перепутывались меж собой. — Руна, — произнес Вару прямолинейно и напряженно, кинув мой телефон мне в руки, но я даже не дернулся, чтобы словить его. Я понял, что должен был это сделать, когда он уже ударился о пол. — Она не была человеком, — выдавил из себя я, пытаясь оправдать себя в своих же глазах, понимая, что делаю все лишь хуже. Неужели Вару все еще помнит о ней? Значит ли это то, что тот кулон на его шее в форме звезды не был случайностью? Значит ли это то, что ему было так же больно, как и мне сейчас? Если он понимает мои чувства, почему продолжает делать мне хуже? Почему он не может сказать простое: «мне жаль»? Ответ пришел незамедлительно. А что сделал я? Что сделал я, когда всем стало ясно, что у Вару умер его друг? Помог ли я ему? Воспоминания приходили медленно, но были разрушительными. Не знаю кому было больнее вспоминать о смерти Руны: мне или ему? Я убедил себя и других клонов в том, что потеря моего валета незначительна, что его грусть не продлиться и пары недель. Я сказал о том, что это мелочь, о которой не нужно беспокоится, а потом и вовсе не вспоминал об этом. Я никогда не интересовался хоть чем-то, что связано с Вару и Руной. Что я наделал? Что мне делать сейчас? Просить помощи от Вару было лицемерием. — Ты бесчувственный ублюдок, Пик. Она все еще была мне близка, — со всей серьезностью, словно сняв всякую маску, говоря чистосердечно, произнес Вару и поспешно пошел прочь, яростно захлопнув дверь нашей с ним комнаты. Этот резкий звук вернул меня в болезненную реальность. Я остался совершенно один. С трудом я наклонился и поднял свой телефон с двумя новыми трещинами на экране. Мое тело было невероятно тяжелым, будто бы к каждой конечности привязали гирю. Я чувствовал себя отвратительно. Я открыл диалог с Ланой, свайпнув пальцем, который дрожал, по экрану. Последнее сообщение от нее пришло в час ночи, и в это же время было ее последнее появление в сети. Я не хотел верить, что теперь цифры 1:02 будут под ее именем навсегда. «Привет, Пик. Не знаю для чего я пишу это тебе сейчас, мне стоило сделать это более формально, но в лицо я бы никогда не произнесла тебе эти слова. Думаю, мне стоит извинится перед тобой: ты потратил много сил для меня, а я не могу и больше никогда не смогу вернуть тебе это. Прости, что ты потратил свою энергию в никуда, мне жаль. Я не вижу смысла продолжать, когда у меня больше нет близких людей. Вся моя жизнь больше не имеет смысла, ведь смыслом была их жизнь. Я не успела, я не смогла спасти их. Взрослые люди оттащили меня от горящего дома, когда я бросилась внутрь, чтобы помочь хотя бы кому-нибудь. У меня ничего не вышло. Извини, что гружу этим, не хотела. Прости, прости меня, но я не могла больше выдержать это. Ты старался помочь, знаю, но… я не могу вернуть себе кусок своей личности благодаря твоей помощи. Не ты виноват в этом, услышь это. Извини, правда, хотела бы я искупить свою вину раньше. Спасибо, что был со мной это время. Моя последняя просьба к тебе: загляни к тому бариста в нашей кофейне и назови мое имя, он поймет. Пожалуйста, сделай это. Я очень тебя прошу». Я с трудом прочитал ее последнее сообщение, останавливаясь после каждого предложения, находя в себе последние силы, чтобы продолжить. С каждым словом в моей груди что-то стягивало, сжималось, как пружина, готовая вот—вот раздавить мои органы. А в следующую секунду я осознал, что бариста это последняя ниточка, связывающая меня с Милой. Если я не приду к нему, то предам ее. Я сорвался с места, даже не потрудившись переодеться в приличную одежду.

꩜꩜꩜

Я бежал и бежал, моментами забывая, где нужно сворачивать, чтобы добраться до кофейни, но тело помнило гораздо больше, чем разум, поэтому я отпустил это и двигался на автопилоте, задыхаясь от скорости и расстояния, которое я уже преодолел. Я не чувствовал ничего, кроме шока и опустошения. Я будто двигался лишь на этих двух чувствах и знал, что если потеряю их сейчас, то упаду и не попытаюсь подняться. Я не видел смысла ни в чем, кроме как увидеть бариста и выполнить просьбу Ланы. Мне нужно было добежать, мне нужно было добежать, мне нужно было добежать… Я ворвался, или, правильнее сказать, вломился в кофейню, чуть не сломав стеклянную дверь. Я выглядел просто безобразно: ужасная домашняя одежда, лохматые волосы, сильнейшая одышка, бегающий взгляд, но ничего из этого не волновало меня, когда я подошел к стойке заказов, прошмыгнув мимо двух покупателей, нагло занимая их места. — Мила написала мне… Просила что-то забрать, — сказал я почти умоляющим голосом с надеждой смотря на парня по ту сторону стойки. Он округлил глаза, смотря на меня сначала с удивлением, а потом с глубокой жалостью во взгляде. Парень хотел мне что-то сказать, но остановил себя и присел на корточки, доставая какую-то коробочку из под прилавка и передавая ее мне. Я взял ее, крепко прижал к себе, будто кто-то собирался отнять ее у меня. Кажется, я не отдавал отчет своим действиям, но я даже не думал о том, как выгляжу в глазах людей сейчас. Меня не волновало это. Я развернулся, быстрым шагом покидая кофейню, услышав вслед негромкое: «соболезную твоей утрате». Я не обернулся, потому что не знал: бариста сказал эти слова или мозг подкинул мне эту фразу. Я не мог быть уверен в реальности происходящего, все еще живя в своем пузыре, который боялся проткнуть. Но иголкой, к моему глубочайшему разочарованию, служила коробка, которую я вскрыл, присев на корточки, отойдя от кофейни на жалкие несколько метров. В ней был листочек и свеча. Мое тело потяжелело и коробка выскользнула из моих рук. Я поблагодарил себя, что присел, так что ничего в ней не сломалось. Я бы не простил себя, если бы что-то повредил. Я достал листочек и, раскрыв его, осознал, что это письмо. Прощальное письмо. В груди стянуло узлом, а глаза защипали. Миле было мало прощального сообщения? Она будет мучать меня снова? Я не хочу видеть ее прощания вновь. Я потер глаза, потому что текст размывался, и я не мог его прочесть, а потом, пересилив себя, начал соединять буквы в слова, а слова в предложения. «Я покончила с собой не из-за рьяного порыва. Я давно думала об этом. Мне было грустно от того, что я ушла бы, не подарив тебе что-то на шестнадцатилетие, а существовать лишние полгода только ради того, чтобы лично отдать подарок, а на следующий день так предать тебя я не могла. Свеча тебе. Ха, помнишь, я говорила, что мне нравятся звезды? Я сделала ее своими руками. Надеюсь, тебе понравится». Я представлял, как прозвучали бы ее слова в реальности, какой у нее был бы тон голоса и выражение лица. Как сменялись бы ее эмоции, когда она поднимала бы брови в улыбке и как из-за этого двигались бы ее светлые волосы с прядями бирюзового цвета. Я осторожно сложил лист и убрал его в карман спортивных штанов, надеясь, что он не порвется и не сомнется. Устремив взгляд в коробку, я опустил руку и вытащил свечу. Свеча была в форме звезды. Меня будто бы ударили сразу несколько человек. Я ассоциировал звезду с болью Вару от потери Руны, сегодня осознал, какую боль нанес ему я своими небрежными словами, а сейчас Лана, после своей смерти, подарила мне эту идиотскую звезду. Всевышний, если он существует, точно насмехается надо мной. Я покрутил свечу в руках, отмечая, что она не была идеальной. Мила сама делала ее, я трогал вещь, которую сделала она для меня. Я представил, как она сидела и пыталась придать ей форму, как аккуратно красила некоторые ее участки. А потом я повернул свечу так, что видел ее дно, там было написано: «спасибо, что был частью моей жизни, Пик». И все мои фантазии разбились. Лана мертва. Лана убила себя. Я больше никогда не увижу ее. Я больше никогда не услышу ее. Я больше никогда не поговорю с ней. Мы больше не будем ходить рядом. Лана мертва. Она не вернется. Вчера я видел ее последний раз в жизни. Осознание обрушилось на меня внезапно, невероятно больно и удушающе. Горло будто сжимали проволокой, а в носу щипало. Я понял, что плачу лишь когда слезы упали мне на ладони. Кажется, вот как ощущается конец. Я не понимал, за что меня благодарила Лана, если ее жизнь длилась лишь «часть», и я не смог сделать так, чтобы она жила сейчас, чтобы не покончила с собой прошлой ночью. Я хотел бы умереть сейчас.

꩜꩜꩜

Я лежал в кровати и бездумно смотрел в потолок. Какие-то мысли крутились в моей голове, но не формировались в связные умозаключения. Я чувствовал себя уставшим: голова болела, а тело словно было не моим. Мне было тяжело поднимать конечности, когда приходилось вставать, чтобы сходить в туалет. Я выматывался от простого действия и больше не хотел тратить силы даже на моргания. Дни каким-то образом сплелись в единый, я узнал, что пропустил похороны Милы лишь из-за того, что мне позвонил рыжий друг Вару, и я нашел в себе силы, чтобы нажать кнопку приема звонка. Я не ответил ему, но почувствовал себя еще хуже. Я заплакал бы, если мог, но я был пуст. Опустошен. Меня будто не было здесь. Я надеялся, что меня действительно нет, и все происходящее — это затягивающийся кошмар. Вару не было рядом, но я даже не мог переживать за него. Мне было все равно. Мыслительная жвачка дошла до того, что я даже перестал пытаться поймать отголоски мыслей, а всецело принял, что я совсем не понимаю о чем думает мой мозг. Я был благодарен, что я не слышу своих же мыслей, потому что они были бы о моей ничтожности и бесполезности. Я никому не смог помочь. Один раз, когда я открыл глаза, надо мной склонился Вару и, поняв, что я в сознании, странно посмотрел на меня. Он думал о чем-то, это было видно, но ничего не произнес по поводу своих размышлений. — Меня не было двое суток, ты знал, что прошло столько времени? — вместо этого проговорил он, а я осознал, что совсем потерял счет времени. — Феликс сказал, что ты ни разу не выходил из комнаты. Я ничего не ответил ему. Я смотрел сквозь него, снова погружаясь в свои мысли. Теперь я мог понять, о чем думаю, но это было еще хуже, чем лежать в неведении. Я не хотел думать. Иногда я размышлял о том, как заставить свое сознание заткнуться, но единственным выходом стал сон. Я много спал. Иногда в комнату заходил Феликс и пытался разговорить меня, но скоро понял, что я не отвечу ему, поэтому следующую неделю он просто приносил мне еды. Я даже не мог его поблагодарить. Молчаливость, что была присуща мне только в темном пространстве, задолго до того, как Федор выпустил нас на год, а потом запечатал в карточном мире, снова стала моей отличительной чертой. Я не хотел молчать, но я не мог говорить. Меня пожирала вина. Она убивала меня, заставляла думать о том, как я испортил жизни двух моих близких людей. Я вспоминал все моменты, когда мог помочь, но не делал этого. Я корил себя за то, что промолчал тогда или за то, что сказал, но подобрал неправильные слова. Я был виновен в страдании всех людей, что окружали меня. Мои переживания тоже были моей виной. Я был виноват, я был виноват, я был виноват! Я молчал, никому не говоря о том, что лезет в мой мозг, захватывает его, словно паразит, и отказывается покидать захваченные территории. Это моя расплата за все мои неправильные поступки и решения по отношению к людям рядом со мной. Вару не хочет со мной говорить, Феликс тоже больше не говорит, Лана уже никогда не заговорит, и во всем виноват лишь я. Я был полностью вымотан, ни разу не вставая с кровати. Я думал и думал о черном пространстве. Я не знаю как долго мы, клоны, находились там, но я помню оглушающее чувство безразличия и отсутствия эмоций ко всему и всем, кто был рядом со мной. В черном пространстве у нас не было облика, мы просто были, существовали, но не различали друг друга. Чем чаще кто-нибудь из нас контактировал с другими, был ярким, старался быть заметным, тем ярче становился его силуэт, тем быстрее вырисовывалось в нем нечто живое, чувственное, настоящее. Я знал, что вокруг меня было семь клонов, но никто из клонов не знал, что существую я. Я молчал всегда, ждал чего-то неясного и неощутимого, оттягивал момент, когда впервые произнесу слова, но в черном пространстве этого не произошло. Впервые обо мне узнали, когда нас выкинули в реальный мир на год и там меня расшевелил Вару. Хоть я и общался скудно, но я знал о том, как это нужно делать (или, учитывая то, что я разрушил жизни всех моих близких, не знал). Когда нас заперли в карточном мире, во мне не было ни желаний, ни амбиций, ни какой-либо целеустремленности, но я взял бразды управления Пиковой Империей на себя одного, потому что посчитал это сложным и не хотел, чтобы мой самый близкий клон чувствовал эту тяжесть. Мне было плевать на себя, но этот шутливый, зеленый идиот, что так удачно оказался моим валетом, нравился мне куда больше всех остальных, и я решил, что он не был достоин стать таким же бесчувственным, как я. Вару… Он был так близок с Руной. Я запрещал им видеться, запрещал быть с ней, запрещал общаться. Я был ебанным деспотом. Даже при всех моих запретах, Вару был так часто с ней. Его насильно оторвали от Руны — эта девушка не хотела умирать, она была счастлива, ее убили. И вместе с ее смертью что-то умерло и в Вару. Неужели он настолько ужасно себя чувствовал тогда, в августе, попав в реальный мир? Когда ему снились кошмары, когда он плакал во сне по Руне, когда его никто не поддержал, потому что все решили, что этого не требуется, как ему было тогда? Я был так виноват! Мало того что я не думал о чувствах валета, я заставил всех клонов решить, что его проблема — мимолетная грусть, а не потеря кусочка души, заставляющая чувствовать себя мертвым. Я ведь ударил его тогда. Он не высказывал свою печаль мне, но плакал во сне и даже тогда я заставил его замолчать. Это моя вина в том, что он не хочет общаться со мной. Это моя вина, что он пробует на себе зависимости, это моя вина, что он попал в участок, это все моя вина — все, что свалилось на меня, заслуженно.

꩜꩜꩜

Лето проходило отвратительно. Я бы не заметил, что оно подходит к концу, если бы не Вару, что врывался в комнату ярким пятном в моей жизни. Без него я бы не знал, какой сегодня день, который по счету месяц. Валет иногда проводил в комнате дни, иногда не ночевал сутками, но большее облегчение мне приносили времена, когда он что-то делал в комнате, лежа на своей кровати — что угодно, просто был живым присутствием рядом. Я понимал, что мне не позволено чувствовать себя хоть чуточку лучше, ведь вся ответственность в страданиях людей вокруг меня лежит на моих плечах, и я должен нести эту ношу, страдать тоже, потому что это было неправильным — не чувствовать того же, что чувствуют люди из-за меня. Но я был слабым. Я пытался не использовать присутствие Вару в комнате как спасательный круг для себя, но каждый раз делал это. Одно лишь нахождение в едином пространстве позволяло мне не чувствовать себя брошенным, не ощущать, что мир насмехается надо мной. Но я должен был это чувствовать и каждый раз в моей голове происходил диссонанс — мне нужно страдать, ведь я был виновен, но я не могу продолжать делать это, потому что я эгоист. Спустя месяц, половину которого Вару провел со мной в комнате, я смог подниматься с кровати, спустя два я мог иногда говорить, а еще через несколько недель я уже не хотел своей смерти. Хотя она была бы еще эгоистичнее, ведь тогда я бы сбежал от своей кармы. Иногда, возвращаясь домой, Вару курил. Я смотрел в окно и видел, как он щелкает зажигалкой, поджигая кончик сигареты и стоит, делая длинные затяжки и выпуская дым. Он делал это замудрено, как никто не делал: у него получались красивые завитки или колечки. Я мог сказать, что это было красиво. Я уже не чувствовал чего-либо негативного в отношении сигарет. Я пытался понять своего валета. Начал ли он курить из-за смерти Руны? Что держит его на плаву? Время, прошедшее с ее смерти, характер, мировоззрение? Я пытался понять это, но у меня бы не вышло это в одиночку — мне нужно было спросить его об этом, но я никогда бы не спросил. Говорить о таком значит сдирать корочку со старых ран на душе Вару. Я не хотел этого делать. Я много наблюдал за ним и начал понимать и замечать момент, когда валет хочет курить — его руки, часто непоседливые, не знающие куда деть сами себя, начинали мелко подрагивать. Я никогда не ошибался в том, что именно это служит идентификатором того, что Вару недостаточно никотина. В один из таких случаев, я вышел из комнаты, чтобы дать валету пространство для того, чтобы покурить, не выходя из квартиры: открыть форточку, выпуская дым на улицу. Благосклонно? Вряд ли. Попытка выразить благодарность? Возможно. За что? За присутствие рядом. Я пошел на кухню, где увидел Феликса, сидящего на диване, чмокающего Зонта, что был рядом с ним. Я никак не отреагировал на это, я знал, что они… любят друг друга, и они знали, что каждый в доме об этом знает, поэтому Феликс, переведя взгляд на меня, помахал рукой, а я кивнул ему в ответ, наливая в стакан воды из-под крана и выпивая его. Я не мог находится на кухне достаточно долго, чтобы Вару докурил в спокойствии, но и в коридоре, рядом с дверью стоять и ждать не мог, поэтому зашел в комнату, пока валет стоял и все еще курил в открытое окно. Вару перевел на меня взгляд, его глаза на секунду расширились, но в следующее мгновение лицо стало таким же, каким было. Кажется, он перестал бояться моего резкого отношения к сигаретам. Я подошел к нему и протянул перед ним открытую ладонь. Валет посмотрел на меня странным, неясным мне взглядом, потом поморщился и начал отпираться, как подросток: — Если ты заберешь у меня сигареты, я все равно найду еще и продолжу курить. — Не пачка. Одна, — сказал я, смотря на него. Вару поднял взгляд с моей ладони к моему лицу, недоуменно смотрел на меня несколько долгих секунд, а потом его лицо вытянулось в понимании: — Ты… хочешь курить? Он был прав. Я кивнул. — Ты ударил меня, когда узнал, что я курю, — он сказал об этом, как простой факт, без обвинения и неприязни в голосе. Я почувствовал себя виноватым за то, что он говорит о том, что я его бил, как о погоде за окном. — Ударь меня в ответ, — предложил я, готовый к тому, что на моем лице появиться синяк. Но Вару не ударил меня. Он даже не раздумывал над этим. Мне сдавило грудь. Единственное о чем он думал сейчас это о том будет ли плохой идеей выполнить мою просьбу. Почему он не ударил меня? Валет передал мне свою, наполовину выкуренную сигарету и объяснил как вообще нужно курить. Я чувствовал себя очень странно от того, что он мне что-то объясняет, чему-то учит. Вот так Вару себя чувствовал рядом со мной? Нет, я ощущал себя странно, но приятно, а ему было плохо от моих нравоучений. Я прослушал все, что говорил мне валет. Я сделал первую, а следом и вторую затяжку и почувствовал себя необычно. Неприятно необычно. Легкость в теле и голове сменилась головокружением и легкой тошнотой и вернулась обратно. Стало жарко, а по спине ползли холодные мурашки, но я продолжил курить, хотя мне было плохо. Вкус был противным. Я не понял почему Вару с удовольствием делает это несколько раз за день. Меня подташнивало, голова кружилась и казалась тяжелой, при повороте головы, предметы на секунду теряли свою четкость. Я чувствовал взгляд Вару на себе и передал ему не докуренную сигарету, не поднимая головы. — Стало лучше? — спросил он. Я услышал его вопрос и размышлял над ним несколько секунд, не сумев прийти к честному ответу. — Конечно нет, — продолжил он, не дожидаясь меня. — Если сделаешь это своей привычкой, оно станет еще бесполезнее. Почему-то мне было стыдно поднять свой взгляд.