Коснуться звезды

Вару. Я еле держал глаза открытыми. Я хотел спать. Я ненавидел просыпаться по утрам. Я терпеть не мог сентябрь и его теплые, яркие, солнечные краски, которые лишь омрачали мое настроение во время пробуждения. Кажется, я просто ненавидел осень. Или ненавидел ехать в шарагу в полностью полном автобусе, когда меня во все стороны толкали женщины с сумками больше, чем они сами, и мужчины с пивным пузом, от которых несло потом. Я ненавидел держаться за поручень, когда хотел бы держаться за мягкую подушку в моей теплой и уютной кровати. Мне даже размышлять ни о чем не хотелось. Ни о вечеринке, которую я не мог охарактеризовать ни как хорошую, ни как плохую, ни о новых знакомствах, которые были так же неоднозначны как знание того, что я за один вечер напился, накурился и нанюхался. Голова лишь тяжелела из-за этих знаний. Но, вернув все назад, повторил бы я свои решения? Скорее всего да, я не видел чего-то ужасного в них. Двери вновь открылись, и я с запозданием понял, что это моя остановка. Я позволил вытолкнуть себя из автобуса людям, которые куда-то спешили и чуть не споткнулся, когда на скамейке увидел знакомый силуэт. Паша. Я не мог накинуть капюшон, чтобы скрыться от него — на мне было мое пыльно—синее худи и водолазка под ним. Я понадеялся, что он не увидит меня в толпе мужчин и женщин, которые отлично прятали мое бренное тело от его любопытных и хитрых глаз. Я шел, уже ничуть не желая спать, но в одно мгновенье люди развернулись вправо, сука, прямо все одновременно, и я остался один, отлично виден всем, кто хотел бы меня видеть. И, к огромному сожалению, конченый придурок был одним из них. Я не успел даже тяжело вздохнуть, как Паша уже стоял рядом со мной, растягивая губы в своей ухмылке и поглядывая на меня с интересом, как ребенок в магазине смотрит на игрушку, которую желает получить. Мне было не по себе от его внимания. Или присутствия. Я не знал. Я его не понимал. — Как спалось, красавчик? Спросил он у меня, отлично замечая мои синяки под глазами. Я отказался от ношения очков вне присутствия квартиры. Среди клонов я просто не мог не скрывать лица, потому что я чувствовал себя по—странному уязвленным, однако среди обычных людей я чувствовал себя также, если на мне очки были. Я до сих пор не понял причину этого, но, кажется, я стал неуверенным в себе. Кому скажешь — засмеют: Вару, болтливый идиот и агрессивная мразь так переживал из-за чужих невысказанных мнений. — Отвали, — сказал я с неприязнью и пошел в сторону шараги, в которой ремонт делали дай бог лет двадцать назад. — Как тебе вечеринка? — спросил Паша все тем же тоном — по лживому приятным, вежливым и интересующимся. За время нашего знакомства, хотя оно было и недолгим, я был точно уверен в том, что настоящая личность этого придурка была скрыта ото всех и рядом со мной еще ни разу не промелькнула. Я мог вынести вердикт, что пока знаю лишь несколько его образов: первый был надменным и дерзким, знающим, что у него есть связи и возможности, второй обольстительным, харизматичным и желающим мерзкой интимной хуйни, третий приятным, расслабленным и веселым. Может, поэтому его компания так давит на меня? Нагнетает, заставляет чувствовать себя странно, словно я был виноват в чем-то, хотя ничего и не совершал, выглядеть жалким в своих же глазах, чувствовать себя ничего не понимающим ребенком. Я просто не знал этого человека, но знал, что он так по—живому и настоящему может прикидываться кем угодно. Манипулятивный урод. — Отъебись от меня, — ответил я ему, пока он продолжал идти рядом со мной, ничуть не переставая улыбаться. — Не заболел, пока домой шел? Было холодно, я продрог, — он сощурил глаза, пытаясь взглянуть в мои. — Завали ебало, — сказал я, окончательно на него раздражаясь. Он действительно не понимает очевидных слов незаинтересованности в диалоге или игнорирует их? — Все было заебись в ту ночь, чего ты сейчас ведешь себя как обиженная сука? — прошипел он с агрессией в ответ, схватив меня за воротник и прижав к стене здания, заставляя удариться затылком о бетон. — Твоя компания меня бесит, сходи нахуй, — прошипел в ответ я, внутренне отмечая галочкой, что этот урод действительно носит разные образы. — Ты нахуй сейчас сходишь, идиот. Так сложно отвечать вежливостью на вежливость? — сказал он, вновь хитро улыбаясь, но в его глазах все еще горели искры раздражения, — Что плохого я сделал тебе, что ты себя так ведешь? Я не нашелся с ответом: Паша лишь успокоил меня в участке, позвал в клуб, где я хорошо провел время, и пытался продолжить со мной общение. — Я злой по утрам, — просто сказал я, теряя большую часть своего раздражения. — Я тоже, — хмыкнул он, отпустив меня и слегка погладил по плечу, смахивая несуществующую пыль, ухмыляясь. Следующие несколько десятков метров мы шли в молчании, но рядом друг с другом, пока придурок смотрел вперед, о чем-то раздумывая, а мои мысли были пусты: мне снова хотелось спать, и я стал вялым. Вдруг Паша остановился и посмотрел на вывеску какого-то кафе, я по инерции сделал то же самое, хотя это было странным для меня — обычно я продолжил бы свой путь, не обращая внимания. — Пойдем, угощу тебя кофе. Считай извинением за то, что наехал с глупости, — проговорил придурок, но прежде чем я успел понять смысл его слов, он уже схватил меня за руку и завел в кафе. Я потерялся от неожиданности происходящего и не смог опомниться даже когда Паша потянул меня к уборной вместо кассы. Что-то говорило мне о том, что это очень подозрительно и неправильно, но окончательно я понял это, когда оказался запертым в кабинке вместе с придурком, который заблокировал выход из этого маленького, тесного пространства. — Что ты… — начал я напряженно и раздраженно, но он оборвал меня: — Давай я тебе отсосу и будем квиты, раз тебе так не позволяет гордость общаться со мной сейчас? — сказал он серьезно и хмуро, но я понимал, что это не было ни вопросом, ни предложением. Это было простое изложение фактов с которым я априори не мог спорить. Это разозлило меня еще сильнее. — Отвали от меня, я не гей, — вскрикнул я, пытаясь оттолкнуть Пашу, но он лишь опустился на колени, обхватывая мои бедра и прижимаясь ближе, — Мерзость какая! — пытался я с ним бороться, но он лишь вновь по кошачьи улыбнулся и свободной рукой схватил запястья, заканчивая мои попытки от него избавиться. — Мы оба знаем, что ты гей, — закатил он глаза, смотря на меня снизу вверх. — Да иди ты к черту, — почти выплюнул я, но Пашу это нисколько не тронуло. — Да ладно тебе, не будь крикливым. Я же должок возвращаю, не так ли? — продолжил придурок отпуская мои запястья, вместо этого обхватывая верхнюю часть моего бедра и щекой прижимаясь к ширинке. Я смотрел на него сверху вниз и не знал что делать. Мне было дурно, я сглотнул вязкую слюну и не знал, как мне следует поступить. Мысли перепутались, заставляя меня замереть на месте, было жарко, когда я смотрел на Пашу, а его руки и взгляд ярких зеленых глаз сбивал меня с толку. Что происходит? Что со мной? Почему я не двигаюсь? «Почему… я не сопротивляюсь?» Я поймал себя на этой мерзотнейшей мысли и прикусил губу, делая себе больно, лишь бы прийти в себя. «Хочу ли я вообще противиться?» Хочу! Хочу! Конечно хочу! Я был так зол на самого себя из-за того, что не мог ударить придурка, сбежать из кафе или просто вдохнуть, не обращая внимания на этот взгляд и руки, обхватывающие меня. Я чувствовал себя потерянным. Да нет же! Нет! Мне не могут нравится парни. Или могут? Мозг подбрасывал мне самые идиотские мысли, о которых я даже не хотел думать. Ладно, могут, но не в таком плане! Близость отвратительна! Я никогда не задумывался о ней! Или задумывался? Нет, мне плевать на эту ебаную глупость, всегда было и всегда будет. — Мне не нравится. Я не люблю такое, — сказал я, не зная кого пытаюсь убедить в своих словах — себя или его. Я был уверен в том, что секс отвратителен, но сейчас, стоя в давящем на меня пространстве, со все еще не побитым парнем, я уже не мог считать это убеждение непоколебимым. Если я не сбегаю, значит ли, что на самом деле я хочу этого? — Да что ты меня пытаешься обмануть, а? — проговорил Паша, тихо хихикая и продолжая смазливо улыбаться. Он видел в моих глазах мои душевные терзания, непринятие ситуации в которую я попал, и отчаянные попытки найти причину, по которой я все еще нахожусь рядом с ним. Паша холодной ладонью коснулся низа моего живота, задирая мое худи вверх, все также испытующе глядя, прижимаясь ко мне и обхватывая меня, ластившись, словно кот. Глядел, точно в душу, не спрашивая разрешения, но пытаясь разглядеть отсутствие отказа. Я с ужасом понял, что не чувствую, что категорически против, когда он начал расстегивать замок. Я ощутил, как во мне что-то разрушилось.

꩜꩜꩜

Пик. Я хожу в школу, но мне тяжело. После этой фразы прошлогодний я посмеялся бы, покрутив пальцем у виска. Кому может быть тяжело от такого простого занятия: пройти триста метров, посидеть на уроках и пройти триста метров обратно? Действительно тяжело тому, кто сейчас управляет государством, спасается от маньяка, молясь всевышнему, или ищет деньги, чтобы спастись от голода. Как же я ошибался. Пройти триста метров, отсидеть на уроках и пойти обратно действительно бывает тяжело. Это ощущается неподъемным грузом, который висит на плечах из-за осознания собственной ответственности — это ведь единственное, что от меня требуется, как от пятнадцатилетнего парня. И это гложет, ложась на итак чувствуемое мной ощущение вины, новым слоем. И ведь я никак не помог Вару, когда он был в такой же ситуации. Мне хотелось перестать существовать в этом мире, где я сделал слишком много плохого для всех моих близких, которых я никогда не хотел ранить. Я раскаивался, но понимал бесполезность этого: мои душевные муки уже никому не облегчит жизнь: ее больше нет, а он мне не доверяет. На четвертый день пребывания в школе мне начало казаться, что я схожу с ума. Мало того, что я сорок минут собирался с силами, чтобы подняться с кровати, доходил до школы и сидел за партой, каждый урок перемещаясь из одного кабинета в другой, чувствуя себя настолько противно, что два раза мне приходилось выходить в туалет, чтобы очистить свой разум и желудок от этого чувства, так еще на периферии зрения мне начали мерещиться светлые волосы, которые пропадали, когда я оборачивался, чтобы понять, реальность ли это. После этого случая, заставившего мое и так шаткое состояние окончательно рухнуть, я перестал ходить в школу. Я просто не мог! Это было глупым, но абсолютно все напоминало мне о ней: пустая половина парты, люди, с которыми она общалась, кабинеты, в которых мы сидели вместе, учителя, которые несколько дней говорили о «трагедии» и «большой утрате каждого из нас», но выглядели так равнодушно, что мне хотелось либо ударить их, либо разрыдаться. Мне было плохо. Поэтому следующие несколько дней я провел, лежа в кровати и пялясь в потолок. Я запомнил каждую трещинку на старой, готовой осыпаться, штукатурке, но мне бы не хотелось, чтобы вид старого потолка остался в памяти, учитывая из-за чего эта информация вообще оказалась в моей голове. Я пытался не думать о ней, поэтому в круговороте своих же мыслей, я неизменно приходил к Вару. Я уже ничего не понимал. У меня было стойкое ощущение, что я реально тупел, «деградировал», как сказал бы Куромаку или же сам Вару. Мне казалось, что мой мозг может размышлять лишь на примитивном уровне, без возможности мыслить логическими цепочками. Я пытался анализировать лето, смену отношений между мной и валетом, но ни к каким заключениям прийти не мог. Ощущалась эта путаница в голове, как проводные наушники, которые кладешь в карман, и они за долю секунды превращаются в клубок ниток, с которым явно любил играть активный кот, но в этот раз я не мог их распутать. Почему Вару стал таким другим за последнее время? Почему все это происходит так, будто было всегда? Почему остальные не видят изменений в нем? Почему их вижу только я? Почему—почему—почему? Все думая и думая над этим, неосознанно сравнивая Вару с ней, причиняя себе больше бесполезной боли, я стал приходить к ответам, которые мне не нравились. Но я уже давно понял: если мне что-то не нравится, значит это правда, потому что в моем случае она действительно бывает только горькая. Я всю жизнь относился к Вару, словно к младшему брату — неразумному, в любом случае глупому, которого следует защищать, чтобы он не набил себе шишек в виде травмирующего опыта, не ставя его слова, действия, мнение и просьбы, как мнения и просьбы равного. Я обесценивал все это, считая важным лишь одно — защищать. Я даже с этим не справился. Я не смог защитить его от себя. Все, что нас связывало — мой комплекс родителя. Я просто взял его за шкирку и кинул в маленькую комнатку без дверей и окон, загреб в охапку и заставлял отвернуться от всего остального мира. Но он хотел свободы, только понял я это слишком поздно. Только сейчас я мог себе признаться в том, что боялся. Я был конченым трусом: до дрожи тревожился, что если отпущу, то он никогда больше не вернется ко мне. Так оно и произошло. Отчасти. Однако волновало другое: почему я так боялся потерять его? Что не позволяло мне чувствовать себя спокойно от знания того, что Вару счастлив и спокоен где-то вдали от меня? На эти вопросы я ответов не нашел. Я начал замечать, что Вару не каждый день ночует дома — не знаю где он находит себе ночлег («а находит ли?» спрашивала тревожная часть меня) — но это все, что я мог сказать о его поведении в последнее время. Когда мы учились вместе, он всегда ночевал дома, но сейчас, когда его нет, мне, честно, было плохо от мыслей, давящих на меня одной фразой: «он тебя ненавидит». Но я убеждал себя в том, что это не так. Потому что если Вару ненавидел, то он делал это откровенно и однозначно. Если бы он ненавидел меня, то я понял бы это сразу, а не терзал себя выдумками больного мозга. У нас с ним, наоборот, вроде бы, отношения налаживаются. Было неожиданным, но до отвращения правильным, что Вару стал идти со мной на контакт только тогда, когда я перестал гнаться за ним. Я разрушил наши отношения и не успел испугаться этого, ведь в это время совсем не думал, что что-то трещит, потому что был глубоко сломан внутри, однако из-за этого и не заметил, что на месте кривых, некрасивых обломков само собой строиться что-то новое: более свободное, но все еще практически безэмоциональное. Я слышал от Зонта, что если кость срастается неправильно, нужно ее вновь сломать. Когда-нибудь я обязательно наложу гипс и дрожащими пальцами аккуратно перевяжу его бинтом, но сейчас я не только морально, но и физически не готов на такие усилия. Я чувствовал себя уставшим от всего. Я думал, что мне стало легче, что мое состояние близко к фразе «все в порядке», но школа и отголоски прошлого, напоминавшие о случившемся вкупе с терзаниями самого себя, окончательно добили меня. Вишенкой на груде осколков моей личности была мыслительная жвачка, связанная с Вару, который, я уверен, всегда страдал лишь из-за меня. Из размышлений меня не вытянули, а резко вырвали одним простым звуком: открытием двери нашей комнаты. Я не знал, что во мне начала расцветать слабая надежда, пока она не завяла, так и не показавшись, когда я понял, что на пороге стоит не мой валет, а трефовый. Я не успел спросить о причине его появления, потому что оно было последним, чего я ожидал увидеть не только сегодня, но и вообще в своей жизни, как послышался голос Зонта: — Тебе нужно переодеться, — сказал он, но его голос отличался от того, что я привык слышать, — Я записал тебя к психологу. Я не знал от чего я пришел в больше недоумение: от тихого, но уверенного голоса трефа или от смысла его слов. Ни то, ни другое не радовали меня, хотя, я был не уверен есть ли вообще что-либо, что Зонт мог сказать, чтобы вызвать у меня подобие улыбки. — Зачем? — спросил у него я, потому что на споры у меня не было сил, а понимание происходящего, надеюсь, успокоило бы меня. — Потому что это тебе нужно, — сразу ответил Зонт, и мне показалось, что он заранее готовил этот ответ. Может он придумывал отрицания, которые я мог сказать и искал против них аргументы, чтобы я признал, что мне требуется сторонняя помощь? Если это так, то я недооценивал трефа: кто же знал, что он так чуток к нашим характерам, что поймет, что я явно буду недоволен его внезапным планом на мое ментальное здоровье? — Мне это не нужно. — Ты обманываешь не только меня, но и себя, — Зонт не хмурился, не обвинял меня, а все также стоял, облокотившись о косяк двери. Когда я ничего не ответил в течение нескольких минут, он продолжил, — Вспомни Вару. Ему же стало лучше, когда ты убедил его пойти к психологу. Я поморщился от того, что Зонт заставил меня снова думать о том времени: о зиме, когда мой валет страдал (из-за меня! я ему не помог! я лишь все усугубил!), о ее радостных возгласах без повода, о счастливом, как мне казалось тогда, но таким несчастным сейчас периоде своей жизни. Я закрыл лицо ладонью, с силой потирая его, сгоняя яркую эмоцию разочарования и вины. — И что? — это был идиотский вопрос от меня. Конечно я понимал, что у меня уже нет выбора в вопросе похода к психологу, но бесполезные отпирания все равно казались мне более правильными, чем взрослое согласие. Это было так похоже на Вару. — И то. Переодевайся, пойдем к психологу. Даже Вару это пережил, не ты первый, не ты последний. Зонт выжидающе смотрел на меня до тех пор, пока я, с тяжестью на душе, не поднялся с кровати, нехотя подходя к шкафу. Он кивнул и закрыл дверь, стоя по ту сторону: дал мне время и пространство, чтобы я в одиночестве принял новую информацию, мог не скрывать свое лицо, разрешая выступить на него эмоциям дрожащей тревоги и полного разочарования в себе. Он был тактичным. «А я не был» — единственное в чем я был хорош, так это в самообвинениях.

꩜꩜꩜

Небольшая комната: светлые стены, пол, напоминающий доски, уложенные стык к стыку и залитые лаком, но это было обманкой: на полу расстелен дешевый линолеум. Слабый запах какого-то легкого цветочного аромата, что явно был отголоском дешевого парфюма — такими духами обычно пользуются лишь молодые девушки. Два больших, мягких и, к удивлению, удобных пыльно—голубых кресла, стоящих друг напротив друга, с подушками на них, которые следует оставить для удобства спины, но я, войдя сюда, сразу вцепился в одну из них пальцами и отказывался отпускать: мне казалось, что если я сделаю это, то со мной произойдет что-то невероятно плохое, что-то, что в этот раз я не переживу. Стол между ними, держащийся на трех ножках, бумажки, лежащие на нем, от которых веяло аурой каких-то страшных психических болезней, которые, я чувствовал, именно мне от листков передадутся воздушно—капельным путем. Маленькая картина в рамке, вышитая цветными нитками, созданная упорным трудом, была единственным, что ярко выделялась на фоне всего остального. Освещением служил естественный солнечный свет, падающий из окон слева от меня, заставляющий немного щурить этот глаз, потому что мне было слишком ярко после времени, проведенного в нашей с Вару комнате, в которой свет появлялся лишь если кто-то решит открыть дверь и заглянуть внутрь. Препятствиями между улицей и этой чересчур светлой комнатой служили бесполезный полупрозрачный тюль и, к моему несчастью, настежь открытые плотные шторы. Красиво и спокойно, можно даже искренне добавить «умиротворенно», но меня чуть ли не выворачивало наизнанку от этой, практически стерильной, атмосферы. Как так вышло, что я находился здесь? Где я споткнулся, чтобы упасть в яму настолько, чтобы оказаться в этом месте? Когда я успел выкопать самому себе эту яму, в которой не было дна? Что я сотворил со своей жизнью, что закономерным исходом стало мое присутствие в этой комнате? Я был таким ничтожным, жалким: не знаю, действительно ли я таким казался или во мне отзывалась моя растоптанная гордость. Однако я точно знал, что был виноватым, и… отвратительным, и… еще вагон синонимов, применимых ко мне, что наворотил столько, неосознанно разрушая не только свою, но и жизни вокруг, что жалел сейчас о каждом своем выборе и совершенном действии. — Привет, Петр. Как мне следует обращаться: на «ты» или на «вы»? Как себя чувствуешь? Сказала девушка, сидящая напротив меня. У нее был теплый, мягкий и негромкий голос, который не давал мне сосредоточиться на своих мыслях, игнорируя ее, потому что он, к сожалению, возвращал меня в реальность. Не знаю, как она добилась этой невероятной способности, но я надеюсь, это стоило ей много потраченных нервов. Я не знал, почему так относился к ней. Девушка была милая. Это было самое емкое, но правильное слово для ее описания. Она была низкого роста, у нее был добрый взгляд, который бывает только у кареглазых, растрепанный пучок на затылке, будто она сделала его наспех, когда торопилась, но было очевидно, что ей просто нравится небрежность в ее виде, ведь у нее столько свободного времени, чтобы сделать его аккуратно. На ней был широкий свитер, такого обычного и неброского серого цвета, который легко потерять в такой же серой толпе, фоновой массе, на которую не обращаешь внимания. Выглядело так, словно она могла без проблем спать в этом свитере — настолько уютным и домашним он казался. А на ногах ее были свободные черные штаны со светлыми лампасами. Она была олицетворением слова «безмятежность». Я не знал, почему считал ее врагом, хотя видел впервые. Благо, она выглядела слишком невинно, чтобы я мог злиться на нее. — На «ты», — ответил я спустя долгие минуты молчания, которые разбавлялись лишь тиканьем часов. С начала моего нахождения здесь прошло одиннадцать минут. Одиннадцать минут назад Зонт, чуть ли не силой затолкал меня в эту комнату и сказал, что эта девушка должна мне понравиться, а потом в жесте поддержки сжал свою ладонь в кулак и неловко улыбнулся, добавляя, что ей можно доверять, потому что он в ней уверен. — Отлично, — тепло приподняла уголки губ она, и на ее щеках выступили ямочки, одновременно с морщинками, которые появляются только из-за частых улыбок, — Меня зовут Карина, приятно познакомиться. Она до больного напоминала мне ее, но одновременно с этим, наоборот, не была с ней даже на каплю похожей. Только цветом глаз. Не может же быть, что теперь один взгляд на девушку заставлял меня думать о ней? Это было бы прискорбно, окажись правдой. — Как твое настроение? — вновь спросила, как я теперь знал, Карина, потому что не услышала моего ответа. Я тщетно надеялся, что она не будет докапываться до каждой мелочи. Но я не чувствовал агрессии или отвращения из-за этого — лишь слабое недовольство из-за невозможности уйти от неприятной темы. Я стал таким невероятно спокойным в последнее время. Или безразличным, что больше похоже на истину. Или пустым, что является истиной. — Пойдет, — сказал я, потому что не мог пересилить себя, чтобы сказать «нормально». — Почему? — спросила она, а потом, поняв, что я не собираюсь отвечать ей, продолжила, — Почему, как ты сам думаешь, ты здесь? Не мог бы ты пролить мне на это свет? Я не хотел говорить, но при этом осознавал, что говорить должен. Было бы бесполезной тратой денег молчать в присутствии психолога, к которому меня отвел треф и заплатил за час пребывания в этой маленькой комнатке. Мне было стыдно попросту выкидывать его деньги из-за своей молчаливости и чертового эго, которое у меня, к моему отвращению, еще оставалось. Я посмотрел в окно. Сентябрь вновь пришел, третий раз являясь передо мной во всей красе, которую я, говоря откровенно, не любил: грязные лужи на разломанном, потресканном, асфальте, явно пережившем несколько поколений, деревья с желтеющими листьями, готовыми опасть при малейшем дуновении ветерка, холод, который заставлял мурашки выступить на руках, когда я забывал накинуть на себя толстовку или олимпийку, выходя из дома. Словом, я не был фанатом осени. — Мне нехорошо, — наконец собрался с силами я, с трудом выговорив это слово. Все казалось таким неправильным в этот момент, — Я устал, я ничего не хочу, и я ничего не понимаю. Я бы лучше остался дома, — сказал я, и эти слова шли куда легче, чем первые, — Мне, в принципе, нормально, но когда я пошел в школу, все стало хуже. — Хуже? Как бы ты это описал? — Просто хуже, — поморщился я, но усилием воли и последних кусочков совести заставлял себя продолжать говорить с ней. Я проговаривал про себя: «он заплатил за это, он заплатил за это, он заплатил за это», а мне было стыдно тратить деньги Зонта на то, что даже не принесет пользы, — У меня нет сил, в голове пусто, но много неясных мыслей одновременно, я устал. — Ты чувствовал подобное раньше? — девушка чуть склонила голову набок, выдавая таким жестом интерес к разговору и моему ответу. Она будто без слов говорила о том, что хочет послушать то, как я опишу собственное самоощущение. — Нет, — сказал я машинально, но потом сам осадил себя, ударяясь в размышления. Вообще-то чувствовал. Но мне не было плохо, я был просто неимоверно уставшим от правления Пиковой Империей, но по-другому и нельзя было: я был физически вымотан от дел, которые тяжелым грузом, что я сам на себя взвалил и усердно нес, лежали на моих плечах. Я не мог жаловаться на это, потому что был лидером, а ему нельзя ломаться, проявляя слабину: все разочаруются, разрешат себе страх из-за безответственного правителя, поймут, что работать во благо империи не имеет смысла. — Чувствовал, — все же произнес я, потому что, возможно, это было не самой бесполезной информацией, — Давно, больше года назад. Но мне не было плохо, я просто был уставшим и мне было пусто. — От чего ты уставал? Мне хотелось встать и уйти из этой комнаты, потому что меня одновременно раздражала эта девушка, но вместе с тем она выглядела так искренне заинтересована в том, чтобы меня выслушать, что почти потухшее пламя нравственности вновь разгоралось, и я просто не мог вести себя так, как хотел. Я даже завидовал Вару в этом: ему было бы все равно, что он может задеть чужие чувства или огорчить незнакомого человека. — Много работы. Дела, которые мне нужно было делать, — уклончиво ответил я, потому что в комнату с белыми стенами и мягкой обивкой ехать пока что желания не имел: скажи я, что правил империей, разбирался с документами и возглавлял народ, она бы продолжила мило улыбаться, но набрала бы бригаде скорой помощи. — Хорошо, — она легко приняла мое нежелание говорить на эту тему, поэтому вернулась к насущным вопросам, — Почему ты чувствуешь себя плохо сейчас? Из-за чего ты устал? — Из-за того, что думаю о Лане, — я впервые за несколько месяцев вновь произнес это красивое, содержащее в себе все возможные теплые чувства, которые, к моему горькому сожалею, перекрывались тупой болью, имя вслух и мне стало не по себе, так что я прикрыл глаза, давая себе немного времени на то, чтобы вернутся в реальность, в которой моей подруги нет, а я сижу перед психологом и говорю об этом, потер лицо, вздохнул, поднял голову, которая отяжелела от нескольких слов, и продолжил, — Это моя подруга. Она мертва. Больше трех месяцев. — Пережить потерю дорогого человека очень тяжело, — девушка кивнула, и в ее глазах я мог прочитать либо сочувствие, либо тихую решимость. Первое чувство было очевиднее, правильнее в данной ситуации и обыкновенне, так что в это охотно верилось, но как я увидел в ее взгляде решимость понять не мог, однако подозревал, что если что-то невозможно доказать, не значит, что этого не существует. Обе эти эмоции, направленные в мой адрес, от совершенно постороннего человека были странными, — Ты хочешь поговорить о смерти твоей подруги? Или тебе это пока тяжело? Я кивнул, соглашаясь со всеми ее словами, абсолютно не обращая внимания на то, что они разнились между собой. Я просто был согласен с тем, что эта девушка говорит. — Она спрыгнула с крыши, — сказал я, намекая на то, что разговор о ее смерти я могу вынести, хоть он и заставлял что-то замирать и трескаться во мне, что-то, что люди обычно называли сердцем. Слова о смерти Ланы, сказанные моим же голосом, ощущались куда реальнее всех тех тысяч мыслей, что я прогонял в своей голове по кругу, — Я не понимаю зачем. — Ты хочешь разобраться в мотивах действий другого человека? — спросила девушка, и я слышал в тоне ее голоса что-то похожее на легкое удивление. Я уже давно не смотрел ей в глаза, это было просто невыносимо: смотреть на эмоции постороннего человека, которому говоришь о том, что всего за несколько секунд разрушило меня, а я все еще так и не выбрался из-под завалов. — Наверное, — неопределенно пожал я плечами, — Я просто не понимаю. Почему она сделала это? Почему не сказала, что она готова убить себя? Почему об этом не знал ни я, ни другие ее родные? — начал говорить я и уже не мог остановиться. Я кинул быстрый взгляд на лицо Карины, и, увидев в них понимание, интерес и готовность слушать, решил, что останавливаться и не собираюсь, — Она могла выбрать меня вместо смерти. Я помогал ей, я мог стараться усерднее, если ей это было нужно. Она не верила мне или ей было все равно? — я не понимал, почему не могу закрыть рот, хотя мне явно следует это сделать. Тревога уже не подкрадывалась ко мне, она ощутимо нависала надо мной, готовая обрушиться и стать полноценной паникой. — Мне больно, — произнес я, и мне стало так тошно от себя. Я впервые заговорил о смерти Ланы, а уже разнылся, вскрыл все свои, покрытые лишь жалкой корочкой за три с половиной месяца, раны и продолжал закапывать себя, позволяя себе наконец просто открыть рот и излагать, накопленные за долгое время, размышления, — Я не понимаю ее, может, даже не хочу понимать, потому что это будет значить, что я никчемен, ведь при всех моих попытках помочь, я не справился даже с тем, чтобы просто сохранить ей жизнь! — я повысил голос, дернувшись от своих же слов, а потом тяжело вздохнул, начиная говорить тише, — Я ведь мог догадаться, мог присмотреть тщательнее. Почему она убила себя? Она оставила мне посмертные подарки, потому что не могла передать их лично, собираясь умереть, — мой голос дрожал, заставляя мозг погрузиться в панику, ведь я совсем не понимал того, что чувствовал сейчас. Мне было невыносимо. Я ощущал себя мальчишкой, взобравшимся на гору с велосипедом и решившим съехать с нее, понимая, что тормоза сломаны слишком поздно, и уже представляя болезненное столкновение с землей. — Она даже не предупредила меня. Я узнал обо всем, через чат нашего класса на следующее утро, — тихо говорил я, стараясь сам себя успокоить своим почти что ласковым тоном, однако чувствуя внутри лишь сжирающую ненависть к себе, а девушка все слушала и слушала меня, подперев голову ладонью, глядя на мое лицо, наблюдая за тем, как я пытаюсь не задохнуться из-за своих сбивчивых мыслей, — Я был… опустошен. Я все еще ни разу не был на ее кладбище, боялся, что тогда реальность окончательно догонит меня. Мне всегда казалось, что она все же не успела спрыгнуть, не умерла, не… Я сбился, слишком резко вздохнув, и слезы выступили на моих глазах из-за сильного кашля (а может и не из-за него, но признание этого было выше моих сил), а Карина, стараясь быстро отреагировать, протянула мне запечатанную бутылку воды. Только когда я сделал несколько глотков, понял, что мое горло было до болезненного сухим из-за моей нервозности, тревоги и дискомфорта от нового, доселе неизведанного занятия — проговаривания своих, очень давящих на меня, мыслей вслух. — Все в порядке? — спросила она меня, как бы невзначай, но я почему-то видел в этом тайную подоплеку, и мне казалось, что она спрашивает не из-за того, что я закашлялся, а из-за того, что говорил столь громко о том, что когда-то меня убило. Я помотал головой в отрицании: я и так произнес слишком многое. — Суицид близкого человека, которому ты пытался всеми силами помочь это глубоко травмирующее событие: я, признаться, удивлена, что ты три месяца справлялся со всем этим сам. Ты говорил с кем-то об этой ситуации? Очередной вопрос. Одним лишь усилием воли мне удалось подавить раздраженный вздох — я пришел сюда за ответами. Ответами, которые дали бы мне, а не пытались вытащить из меня. Разве психолог нужен не для того, чтобы он научил, как мне правильно жить? — Нет. — Почему? — просто спросила у меня она. — Потому что мне некому. У меня остался один близкий человек, но у него своих проблем достаточно. Не до моих ему, — пытался объяснить я, но это всегда было невероятно тяжелым, когда дело касалось Вару. — Ты держал свои мысли и переживания в себе все это время? — слегка напряженно сказала она, к моему облегчению, стараясь это хотя бы скрыть, — Не хочешь сегодня просто выговориться? Я приоткрыл глаза в удивлении и обнаружил то, что ответ, который я искал все эти месяцы, был практически перед моими глазами. Может, оттого мне так больно и невыносимо, что я ни слова вслух о своей личной трагедии не произнес? — Я просто не понимаю. Почему мои близкие всегда отвергают мою помощь? Почему я не могу никому помочь, хотя стараюсь, но делаю все лишь хуже? Один мой друг видеть меня не хочет из-за того, что я годами, сам того не понимая, причинял ему лишь боль, а вторая и вовсе, не сумев вытерпеть меня, покончила с собой, — я потер лицо, незаметно для девушки вытирая собравшиеся в глазах капли будущих слез, — Я виноват в том, что так произошло. Если бы я мог поступить иначе, все обошлось бы. Мне нужно было лишь быть внимательнее к ним, и тогда Лана была бы жива, а мой друг не шарахался бы от меня! — Ты не виноват в чужих действиях, — сказала Карина, словно говорила очевидное, словно это был точный, общеизвестный факт, и тон ее голоса удивительным образом стал спокойным, не осуждающим, а таким, будто родной человек говорит какие-то слова, которые позже ты будешь расценивать за совет, практически спасший жизнь. — Почему? — искренне не понял я, — Это я заставил так их поступить. Я был недостаточно терпелив, я был недостаточно чуток, недостаточно вовлечен. Все мои беды и беды моих близких произошли из-за меня. — Твои беды и беды твоих близких произошли из-за стечения множества обстоятельств, ты не можешь взвалить эту огромную ответственность на себя, — сказала девушка, смотря на меня, всего сжавшегося в кресле, с покусанными губами и пальцами, которые просто не могли не двигаться, и при всем том безобразии, которая она видела перед собой, у нее был добрый, но серьезный взгляд. — Но ведь моя ответственность в этом тоже есть. — Не больше, чем просмотренный ими фильм, — произнесла она мягко, слегка улыбаясь, кажется, пытаясь меня успокоить, — Твоя готовность сражаться за близких с таким ярым рвением поражает и вдохновляет, — похвалила она меня, а я совсем растерялся, не понимая, как стоит на это реагировать, — Но ты должен понимать, что они — совершенно другие люди со своими мыслями, ценностями и мировоззрением. Тебе не нужно пытаться спасти их от всех бед в мире, потому что ты не их родитель. Ты их друг. Я смотрел на девушку, не смея моргать, боясь, что если на секунду закрою глаза, то очнусь в кровати, понимая, что это был сон. Внезапно я понял, что хочу остаться в этой реальности, потому что мне нужно было услышать то, что сказала мне Карина. Моя безграничная опека и желание защитить это не плохо, это похвально, но мне необязательно делать это постоянно на протяжении всей своей жизни. Я не должен был быть родителем для Ланы и Вару, мне стоило быть им двоим всего лишь другом, с которым они могли не только чувствовать себя защищенными от всех бед реального мира, но и поделиться своими мыслями и переживаниями. Сказанное этой милой девушкой, которая не выглядела ни мудрой, ни анализирующей, просто выбило из моих легких воздух, заставляя меня дать себе некоторое время, чтобы вспомнить как дышать. Это было так глупо, что захотелось смеяться: все то, что она сказала, я мог осознать самостоятельно и найти ответы на множество своих же вопросов без того, что сейчас сижу в кабинете психолога и думаю над тем, что мне в ладони вложили практически готовую мысль, которую мне нужно лишь окончательно осознать и понять все свои размышления, терзающие мою больную голову огромное количество времени. Это не был прямой ответ. Это было что-то, от чего я мог оттолкнуться, но я боялся вновь прийти к тупикам в ходе моих попыток стать великим философом, знающим объяснение поведения каждого человека вокруг. Однако я был благодарен, что эта девушка подарила мне возможность открыть новый виток мыслей в моем сознании. Ее слова о том, что мне не только нужно, но и можно не защищать близких для меня людей, были сродни просветлению. — Я не понимаю, чего она хотела добиться, спрыгнув с крыши, — сказал я спустя долгий промежуток молчания. Новое открытие, конечно, освежило голову, но мои чувства тоски, усталости и глухой пустоты никуда не исчезли, — Она хотела прекратить боль? Не думать о том, что у нее умерли близкие люди? — На этот вопрос мы не узнаем достоверного ответа, — сказала она, слегка отводя взгляд к окну и самостоятельно размышляя вместе со мной, — Однако ты можешь подумать об этом сам и прийти ко мне в следующий раз с собственными вариантами, а мы поговорим о них, — улыбнулась она, возвращая внимание ко мне, когда я перевел быстрый взгляд на часы и с глубоким удивлением понял, что просидел здесь целый час. — До свидания, — сказал я, быстро поднимаясь с кресла, резко махая ладонью в сторону девушки, когда она начала подниматься вслед за мной, желая проводить, уже через секунду чувствуя яркий стыд за свои действия. Но Карина не была возмущена или растерянна, она лишь задумалась о чем-то своем, решая оставить меня в покое, потому что по мне было видно, что сейчас я мечтаю лишь об этом. — Невероятно ранит то, что суицид никогда не сможет избавить от боли, он лишь погубит и передаст боль ближнему, — произнесла девушка, будто бы в пустоту, когда я уже коснулся ручки, чтобы распахнуть дверь. Я замер, не двигаясь, пока смысл слов не дошел до меня, заставив фразу отпечататься где-то на подкорку сознания, въесться в сам мозг. Она казалась настолько правильной и искренней, что я невольно вздохнул, возвращая возможность моим легким получить так необходимый им кислород. Я захлопнул за собой дверь, покинув маленький светлый кабинет, который, я уже знал, увижу вновь. Возможно, не раз. В коридоре было прохладнее, чем в комнате с Кариной — не знаю из-за атмосферы или реального перепада температур, но размышлять я над этим не стал, ведь в нескольких десятков метров от себя увидел Зонта, который почему-то не ушел, а ждал меня. Я посмотрел на него, но подходить не спешил, раздумывая обо всем произошедшем и укладывая это в голове. Я был у психолога. Девушка, к огромному моему ошеломлению, не вызывала отторжения и ненависти, радости и благодарности, одни лишь смешанные чувства образовались в моей груди: Карина была приятной и милой, а уходил я от нее с облегчением в голове, но тяжестью на душе. И мне вдруг показалось, что я хочу испытывать это ощущение чаще.