спасай меня

каждая спичка, сожженная в моей ладони, до конца веялась в прах, оставляя маркое пятно на складках руки, чиркая линии ожогами. искры от новой зелёной головки быстро затухали, падая на землю, что до этого была влажной. беседы меня и себя длились часами. то ли импульс, то ли снова о моих сборищах гопников, что только и делали, как слепо верили в свои овалы света над головами с крыльями в широкий размах. верно, волноваться не о чем, но уже неделю у потолка висит аккуратно завязанная петля, сквозь которую по утрам светило солнце. одно из немногих лезвий всё глубже цепляло кожу, а я снова в одном из своих одинаковых растянутых чёрных свитеров, что забирал у дракена, нужно сжечь их. всё до последнего шва, сейчас же края минимум достойны впитывать мою кровь и остатки живого. меня никто не найдёт, не услышит, только я один питаю сладость своих жилистых рук, чему себе обязан честью. считал я дни от прошлых прыжков временных, с крыш многоэтажек, не глотая кома в горле. падал, словно растворяясь в воздухе, ища ту тонкую кровавую руку, за которую можно ухватиться, не взял бы. не спасай, меня, слышишь? ты в безопасности, всё, что ты видишь — твой дом, всем ты здесь, душой и телом. гудок — второй, пропущенный, твой телефон разрывается дома, а я снова выхожу из балкона токийского небоскрёба района Сибуя. завтра тебе снова в колледж, на работу, мы давно не виделись, каждое падение ты рядом. всё, что в моей голове, есть в строках этих, да и в других. писал, глотал, забыл, стирал, рыдал, не говорил. всё, что в картинах моих, то было и в жизни твоей, там где рассветы сменялись закатом и ты незаметно был смазан в иной жизни спасением. начав пить, омывая творчество, сжигал эту груду холстов. касание своей руки можно сравнивать с даром, как видишь, обесценил себя даже я, при тебе готов лить бензин на всё это, будет прочитано — желаю только одного тебя туда же. картины останутся при мне, жарко пылая в жидкости, мокро доя мои слезы, всё обесценил, как и другие. тут пыльно и грязно, не думай, что небоскрёб сибуйский в скором отдаст это место такой же элементарной пылью, что разлетится по этому крохотному району Токио. отстроим себе империю сами, а пока тебя знать не желаю. бью пятую бутылку за вечер, кладя все влажные в алкоголе стеклянные розы, под портреты с чёрной лентой своих близких. рву осколком горлышка шрамы уголков губ, глаза выверну насквозь, по щепкам образую массу злокачественного гнилья прожитого. пятая в углу была у санзу, которого естественно было убить собственноручно, а эти таблетки уже не спасают передозировкой меня от сердцебиения, так и гореть здесь каждому. тихий писк в ушах от работы старого телевизора, новости как обычно гласят, что люди снова смеются над нищими. всю сожгу вместе с ними землю до тла, нервно буду дрожать на её пепелище. запах крепкого кофе из магазина напротив присутствовал подсознательно, что вязал на рвоту ничем, оголяя желудок открыто. помнишь видение, где мы стояли перед горстью местной толпы, а ты трепетно наблюдал за каждой мухой спустя час. всё до мелкого на эмоции и сожаление, иногда задаюсь вопросом, как каждый из вас не тронулся. мелочно, приятно питаться этим, хоть и потери несу, о чем это я? что на моих руках и цифру частиц вашего праха не счесть, отдаю это Сибуе. всё видимое, всё значимое так принималось за правду, находясь попросту в метафорической депрессии, привычном состоянии, что дожирало меня по кускам. по кускам собирал вашу помощь откладывая в глубокий ящик, да незачем. подтягивая людскую, едкую желчь у моих ног, ни единой души я не принял и даром. ни капли сочувствия к вам, на ваш зов не будет ответа, так откуда столько душ, что кричали в мою пустую голову. дам знак, обвиняя каждого. в груди сквозная, сколько тебе ещё — неясно, а остальным подавно, знать не знаю, что вы делаете со своими жизнями вдали от дома. слезы в тёплой крови на руках и размыто виден горизонт, что смело можно делить на прошлое и будущее. вода, действительность словно вода. на щеках потеки, веки также словно кровоточили, пятна исключительно твои. сложно моргать, в висках треск рядов смертельных. губы до дрожи, никак на слова, что же стало с тобой? вспоминай всё, что хотелось сказать и двигай с глаз моих отмывать содеянное, свой нелепый треп примеси скрипящей вопли. твой портрет не будет стоять за тем огнём, что подле моей спины. трещит с горечью, живой любовью, осознаешь ли сам мои слова? после воспоминаний пробегая пролёты, этажи, с хрустом сыпалась штукатурка, пыль, дверные проёмы. ты чувствуешь? запах моих остатков кожи и пепла цвета серебра, что дожидалось тебя на тринадцатом этаже вместе с моим телом. душа не при мне. двенадцатый. ступенька за ступенькой, лёгкий кашель с того, что вдыхал. тринадцатый. сплошью на стенах кривым почерком и видимо кровью неразборчивый смысл. читай. слышу твои шаги, с медленным сердцебиением двигаю к краю оконного проёма. да, читай. «спасай меня» шагни вперёд, а там моё тело в долях секунды летящее вниз. «с п а с а й м е н я»