Mein Teil

      Лололошка… Это очаровательное личико сводит меня с ума. Хотя, мне уже говорили, что я головой тронулся, но они никогда не поймут. Одно его существование в этой Мультивселенной заводит меня.       Пожалуй, я выбрал идеальное место для запланированного преступления. Приглушенный свет от дрожащего пламени свечей в причудливых канделябрах, длинный обеденный стол, прям как на пиршествах в далеких королевствах! Мои шаги эхом раздаются по помещению, сопровождаясь лишь шумным дыханием жертвы. Не хочу больше слышать его пыхтения, поэтому важно хлопаю в ладоши, и пространство наполняется тихой игрой пиликающей скрипки.       — Неужели ты сам не чувствуешь эту связь между нами? — я обхожу его со спины и смотрю хищным взглядом, как коршун на свою добычу.       Он с вызовом поднимает на меня взгляд. В его невинно-синих глазках читается ненависть, но от ненависти до любви лишь парочка незначительных шажочков, не так ли? Меня тянет к нему невиданной силой притяжения, хотя как пустота может желать пустоту? Мне определенно кажется, что мы — части одного целого небытия, что непременно должно соединиться. Как-никак небытие во Вселенной должно существовать в единственном экземпляре, разделяя собой все сущее.       Он не может пошевелиться. Молчит, стиснув зубы. О, Демиург, как ты посмел создать нечто подобное из всеобъемлющего хаоса? Я все кручусь вокруг него, мечусь, растягивая удовольствие и не зная, как лучше подступиться: Лололошка хмурится, в его голове вертятся тысячи шестеренок, пытаясь разгадать мои мотивы, чтобы спасти своих друзей. Так мило и самоотверженно! Но ни одна из его догадок не соответствует действительности, что заставляет меня искренне улыбнуться.       Не сумев более сдерживаться, я подхожу ближе и веду указательным пальцем по его скуле. Его тело пробивает мелкая дрожь. Крольчонок… Так бы и съел его целиком. Да, да, да! Только его пустота наполнит мою! Я ухмыляюсь и запрыгиваю на стол, сложив ноги по-турецки. Этот мироходец все еще довольно смело смотрит в мои ядовито-зеленые глаза. Еще не представляет, какое удовольствие его ждет. От него так и веет могущественной силой, спрятанной где-то внутри. Я знаю, знаю, насколько мощная его искра! Хочется выковырить ее прямо пальцами, выдрать с корнем из его тела и сожрать, облизывая перепачканные в пропитанной пустотной магией крови фаланги и смакуя каждую капельку.       — Лололошка, — вкрадчиво произношу я, наклоняясь вперед. — Я ведь прекрасно знаю, чего ты искренне желаешь.       — Отпусти меня! Чего ты от меня хочешь? — чуть ли не рычит этот миловидный юноша, предпринимая попытку дернуться, но мои пустотные путы сковывают его тело.       — Ты ненавидишь их всех, — резко, горячо шепчу я прямо на ухо, подобно змию-искусителю, отчасти таковым и являясь, поглотив солнышко из небезызвестного Тринадцать. — Ты только представь. Все они… Используют тебя для реализации своих эгоистичных амбиций, — веду осторожно, чтоб не испугался заранее: говорят, что стресс плохо влияет на качество мяса.       Лололошка заметно проявляет интерес к моим словам и прикусывает губу. Я смотрю на эту крохотную трещинку на розоватой коже, заблудившись в мечтах попробовать ее на вкус.       — Это не так! Они мои друзья, и я сделаю все, чтоб их жизни ничего не угрожало!       — Их уже ничто не спасет, Лололошка, — вновь продолжаю я, бережно кладя ладонь на его плечо и боясь сжать сильнее, словно он был какой-то фарфоровой куклой. Лакомый кусочек, с которым придется повозиться, чтобы получить идеальный результат. — Наши пути неисповедимы. Все мы окажемся в пустоте, но у тебя еще есть шанс все исправить.       — Как именно исправить? — невинно спрашивает он со всей решительностью в голосе, отчего я едва могу совладать с собой чтобы не издать победный смешок.       Я спрыгиваю со стола и склоняюсь над его пригвожденным к по-настоящему королевскому стулу телом, располагая колено меж его ног.       — Нам нужно слиться воедино, понимаешь? — еле сдерживаю азартный оскал и тянусь покрытыми уродливыми шрамами руками к его лицу, нарочито нежно обхватывая его мягкие щеки, в которые так и хочется вцепиться зубами, но я терплю. — Их спасение — несуществование.       Его длинные ресницы дергаются от озвученного мной предложения. Лололошка смотрит задумчиво, теперь практически без эмоций, пронизывая меня своим холодным взглядом, что синим пламенем испепеляет мои внутренности.       — Я хочу их спасти, — срывается наконец с его губ решительно, мужественно. Попался, попался! Как же легко манипулировать столь жертвенным созданием. Внутри меня все ликует, бесы пляшут свои танцы, злорадно хохоча.       — Ты уверен? — дрожащим голосом спрашиваю я, сгорая от нетерпения. Я возбужденно смотрю в его глаза, едва надавливая коленом на пах.       Решительное, вымолвленное словно под гипнозом «да» тягучим медом ласкает мой слух, знаменуя полное согласие. Конечно, он даже не подозревает о том, что значит «слиться воедино», но меня теперь это мало волнует. Я хочу его всем своим нутром, и даже его заплаканное и корчащееся от боли лико не сможет заставить меня передумать осуществить задуманное.       Я слишком долго этого ждал.       Чувствую, как щелкает в мозгу воображаемый переключатель, будто кто-то дернул этот рубильник и погасил свет. Погасил свет… Ха-ха! Смеюсь истерически над своим превосходством по-безумному, пока он смотрит на меня с явным непониманием на очаровательном личике.       Ну ничего, ничего. Скоро все поймет.       Я аккуратно развожу ногой его колени в стороны, облизываясь и любуясь мелкой дрожью, прошибающей его тело. Если его так трясет от обычного прикосновения сквозь ткань такой ненужной сейчас одежды — что будет дальше?       Язык быстро проходится по покусанным губам. Щиплет. Как же приятно.       Наклоняюсь, цепляясь пальцами за его пояс, и рывком сдергиваю с него заплатанные штаны. Лололошка вскрикивает от возмущения и снова начинает трепыхаться, пытается прикрыться, но я не позволяю. Потому что хочу это видеть.       Молочная кожа на внутренней стороне бедра смотрит на меня и манит своей аппетитностью. Две аккуратных родинки там — словно пометки маркером, куда нужно целиться клыками. Лололошка затравленно озирается, водит испуганными зрачками по моему лицу — любуется, несомненно.       Наклоняюсь вновь, прислоняясь губами к нежной коже на ляжке, веду сначала языком, будто бы обрабатывая поверхность перед уколом, а затем вгрызаюсь в плоть, плотно сжимаю челюсти и активно дышу носом. Его кожа пахнет кровью и желанием. Мои глаза закатываются от эйфории; кажется, еще чуть-чуть, и я действительно откушу кусок его мяса с волокнистыми мышцами.       А Лололошка рыдает от боли, захлебывается в слезах и мило стонет. Я поднимаю на него тяжелый взгляд, вижу его по-детски скуксившееся лицо, соленые ручейки, облизывающие покрасневшие щеки, и чувствую собственное напряжение внизу.       — Потерпи, сладкий, — нарочито нежно целую в укушенное место, оглядывая красный след от моих зубов и россыпь алой росы, а потом добавляю хриплым шепотом: — Ты когда-нибудь пробовал человеческое мясо?       Лололошка в ужасе вертит головой в знак отрицания, жмурится, его розовые губы дрожат от непрерывных всхлипываний. Он сипло отвечает:       — Н-нет.       — А хотел бы попробовать? Хотя, я слышал, что мясо мироходца гораздо питательнее, а его Искра… Тот еще деликатес, — демонстративно облизываю фаланги одну за другой, делаю это с неким флиртом в глазах, но это намеренно. — Боюсь представить, сколькими свойствами обладает твоя.       Я улыбаюсь многозначительно и криво, пока эмоции на лице крольчонка меняются со скоростью света. Нет, даже быстрее, и мне все равно, что ничего быстрее света не существует.       — Ч-что? — вопрошает он словно в бреду, тяжело дыша.       Я снова вдыхаю аромат его тела полной грудью. Хочется, чтоб мои легкие стали флакончиком для духов — черным и ребристым, поблескивающим глянцевыми гранями, как антискинт, а потом закупорить его плотно и наслаждаться каждый раз по чуть-чуть, хотя я почти со стопроцентной вероятностью могу заявить, что я не сдержался бы в первые минуты и выпил бы содержимое залпом, обмазал бы им все свое тело и нежился в ароматной луже.       Он плачет. Истерика явно сдавливает его горло похлеще моих цепей из пустотной магии, его тошнит от ерзающего страха, что колючим комком ползет из глотки к желудку, царапая пищевод. Но ему это нравится, я же вижу.       В моей левой руке материализуется острый кинжал с ажурной ручкой в виде змеи, лезвие резво чиркает по ткани его балахона, трещат нитки, и его одежда сползает с плеч, превращаясь в грязные тряпки. Меж ребер заметна ровная линия, из которой сочится багряная кровь. Всему виной моя неосторожность и вспыльчивость: терпеть я не умел никогда.       Лололошка шипит, когда я припадаю губами к образовавшейся узкой ранке и провожу по ней языком. Пробую на вкус его кровь. Горячая, бурлящая, сочная, вызывающая фейерверк у моих вкусовых рецепторов — идеальный сок для стейка прожарки медиум. Хотя я предпочитаю рейр: сырое мясо с хрустящей корочкой.       Мысль о том, что это изрешеченное шрамами тело сидит передо мной прямо сейчас, такое беззащитное и невинное, елозит внутри меня и заставляет дрожать от предвкушения внутренности. Я сглатываю вязкую слюну. Музицирующая скрипка ревет, воет на фортиссимо и режет барабанные перепонки.       Необходим заключительный аккорд.       Подушечки пальцев бережно касаются его блестящей Искры, очерчивая красивые линии. Ее свет испепеляет меня изнутри и выжигает здравый смысл. Гипнотизирует. Как же хочется…       Это не любовь. Нет, это слово абсолютно не подходит моей сущности, ее испытывают лишь низменные существа. А мы с ним… Мы новые Демиурги, творцы мироздания! Мысленно я уже представляю наше слияние, что впоследствии разразится взрывом сверхновой… Нет, еще более мощным: родится новая вселенная! И она будет только наша. Моя и его Искры, переваривающейся в желудке.       Лололошка молчит. Его ресницы мило дрожат. «Не нужно бояться», — успокаиваю я его шепотом, а потом ползу пальцами вверх по бедру, под ткань наивного бельишка. Не обнаруживаю возбуждения и хмурюсь. Меня это разочаровывает и обижает, но сдаваться не спешу, обхватываю ладонью и поглаживаю, чтобы он понял, что это, вообще-то, приятно.       Он скулит и брыкается, смущается, извиваясь, пока моя рука ласкает его внизу. Смешной. Думает, наверное, что мне нужно только это. Но нет, сексом я сыт по горло, а с ним я хочу зайти еще дальше.       Потратив сокровенное время, я наконец добился того, чего хотел — ощущаю его твердость и тепло. Растягиваю сухие губы в улыбке и чувствую, как они трескаются. Облизываюсь вновь.       — Ло-ло-лош-ка, — пропеваю я по слогам прерывисто, шумно дыша через нос. Он сверлит взглядом деревянный пол. — Посмотри на меня.       Но он не реагирует. Плотно сжимает челюсти, чтобы не простонать от удовольствия в голос, явно винит свое тело за рефлекторную реакцию. Моя шершавая рука, покрытая рубцами, все еще гладит там, ногти надавливают на нежную плоть с целью заставить слезы снова литься по покрасневшим щекам. Хотя бы капельку, еще немножко! На главное переходить пока не хочу, потому что нужной реакцией он вряд ли меня одарит и просто задохнется от болевого шока.       — Эбардо, — наконец горячо шепчет он. — Ты же солгал мне, не так ли?       Я резко отстраняюсь и крепко хватаю его за подбородок, стискивая пальцами нижнюю челюсть.       — Подумать только… Во всей Мультивселенной только твоя Искра может противостоять моей, — я понижаю голос и продолжаю терпким басом: — Если ты позволишь мне это сделать, то никого из твоих жалких друзей уже не будет заботить, что с тобой стало. Понимаешь? Они даже не осознают своего несуществования.       — Моя Искра сработает быстрее, чем ты до нее добере-… — отважно заявляет он, правда вот, явно не ожидая внезапного удара коленом в живот, от которого его моментально скрючивает; Лололошка сгибается пополам и воет от боли, пока я снисходительно улыбаюсь и жестко хватаюсь за его волосы. Что-то он разговорился…       Я оттягиваю его голову назад, открывая взору гладкий дрожащий подбородок и еле заметный кадык. На его бледной коже виднеется быстро пульсирующая артерия; я наклоняюсь ближе, слышу, как кровь шепчется там, внутри, бушуя в стенках его сиреневых сосудов. Она стонет и завывает, просится наружу от сильного напряжения, и я не смею ей перечить.       Злобно обнажая клыки, подобно древнему голодному вампиру, я рывком припадаю к его шее, взгрызаюсь в нее мертвой хваткой и блуждаю в чувстве непередаваемого экстаза, поглотившем меня с головой от аромата его кожи и этого ощущения трепыхающейся жизни меж моих зубов. У меня уже сводит челюсти, но я не могу ничего поделать с сильным желанием попробовать… Хотя бы кусочек… Самую малость. Я чувствую бьющуюся в истерике сонную артерию, которая, на первый взгляд, виднелась на его синеватой коже отчетливо — так, будто достать до нее зубами не составляет никакого труда. Увы, в моих легких заканчивается кислород: во время укуса я слишком надолго задерживал дыхание, чтобы сохранить в себе его запах пару лишних секунд.       Я уже не слышу его сдавленных стонов и кряхтений. Хотя они, безусловно, повторяются каждый раз, когда я смыкаю челюсти на его коже, оставляя яркие пурпурные пятна. Они выглядят красиво, украшают его шею, подобно нескольким распустившимся крокусам, но мне уже кажется, что я слишком долго играюсь с ним. На удивление… Все мои попытки как-то его успокоить провалились. Искренне не понимаю, почему он не захлебывается от удовольствия, поэтому хмурюсь в очередной раз и отвешиваю звонкую пощечину, звук от которой эхом раздается по помещению.       Лололошка жмурится от обжигающей боли, его левая щека краснеет от моего удара, но он даже не уворачивается. Терпит. Послушный… Теперь я понял, почему «я» из будущего так легко его облапошил.       А я больше не могу терпеть. Мое тело жжется от желания и мелко дрожит.       Беру кинжал, прокручиваю его в руке пару раз играючи, осторожно направляю его на аппетитную Искру меж его ребер. Ее свет притягивает меня, как заблудшего во тьме мотылька, манит, зовет бархатным шепотом, просит, чтобы я забрал ее себе. В моих руках, в моем теле, в моем желудке она явно будет чувствовать себя лучше.       Я делаю вдох и плавный выдох. Лололошка хмуро смотрит на меня. Из его левой ноздри тихо бежит струйка крови, капли которой бесшумно шлепаются на его оголенные ляжки. Я замираю, зрачками слежу за ее траекторией с вожделением, нервно сглатываю и прищуриваюсь.       Каждый раз, когда я пытаюсь взять себя в руки, у меня просто не выходит это сделать. Я не какое-то животное, хочется сделать все красиво: аккуратно вырезать Искру по контуру, перерезать все артерии, ведущие к ней, а после прижечь брызжущую алой жидкостью рану на груди, но…       Мне в голову приходит идея получше. Делаю глубокий порез на левой ладони, откуда молниеносно начинает сочиться бурлящая кровь. Лололошка сводит брови к переносице, явно не понимая, зачем я это делаю.       Кладу ладонь на его пах, сжимаю ствол, размазывая импровизированную смазку по всей длине, и заливаюсь звонким смехом, а потом деликатно, прикусив нижнюю губу от возбуждения, ползу пальцами ниже, к промежности, вводя внутрь фалангу за фалангой. Лололошка давится стоном и вскрикивает, сжимается, активно сопротивляясь. Я поднимаю на него взгляд, не прекращая растягивать его тугие стенки внутри.       Он плачет.       И его мелкие слезинки, скопившиеся в уголках глаз, служат катализатором химической реакции в моем мозгу.       Мои пальцы впиваются в нежную кожу на икрах, задирают их вверх и фиксируют, пока другая рука справляется с проклятым ремнем на брюках. Конечно… Перед таким невозможным мироходцем устоять трудно, как я и предполагал. Меня уже трясет от возбуждения, перед глазами — темная пелена, а взгляд мой не может сосредоточиться на чем-то одном, вечно блуждая по его нагому телу и пожирая миллиметр за миллиметром мысленно.       Грубо толкаюсь. Он резво сжимает меня внутри; чувствую его тепло и рвано дышу в ухо. Толкаюсь снова. Там — горячо и влажно, а металлический запах добавляет изюминки. Еще толчок. Лололошка жмурится и пыхтит, извиваясь от боли. Мельком опускаю взгляд вниз, примечая отсутствие его возбуждения. Злюсь. Что ему не нравится?       Рычу от удовольствия, делая резкое движение бедрами, и нервно посмеиваюсь. Эйфория вот-вот окутает мое тело ватным одеялом, но я вовремя отстраняюсь и отпускаю его побелевшие дрожащие от напряжения икры. Его ноги гулко и безвольно шлепаются на пол, Лололошка наконец шумно выдыхает и откашливается.       — Еще чуть-чуть, Лололошка, потерпи, — ласково воркую я с безумным оскалом, падая на колени перед ним. Мне, все-таки, тоже нужно перевести дыхание.       На его красных щеках — засохшие дорожки соленых слез. Лололошка смотрит на меня глупо и безжизненно.       — Что… Что «чуть-чуть»? — хрипло и вяло еле выдавливает он из себя, шмыгнув носом.       — До нашего единения, конечно же, — отвечаю я быстро, с отвращением глядя на свою рану на ладони. Щиплет. Но оно того стоило… Его слезы и рваные стоны от моего проникновения — некий аперитив.       — А потом… Мои друзья, они… — его голос срывается и подрагивает. — Они ничего не почувствуют?       Я отрицательно мотаю головой, кладу ладони на его коленки и подползаю ближе. Улыбаюсь настолько мило, насколько это возможно: его скуксившееся личико не может вызвать иной реакции.       Слышу, как воск плавно стекает по стволу свечи, как трещат щепки в камине от объятий с языками пламени, как корчатся они там, тлея в собственном аду. Все вокруг — такое нереальное и незначительное, хочется, чтобы ничего не существовало и не отвлекало меня. Хочется, чтобы мы остались совсем одни в бескрайней пустоте. В вакууме, куда не достанет ни одна частица света и не долетит ни одна звуковая волна.       Я поднимаюсь с колен. Мои ноги дрожат. Подумать только — вот оно! То, к чему я так долго шел и о чем грезил все эти дни, болтаясь на скинтонитовых цепях у старухи под боком. Мое становление Демиургом маячит голубым отблеском и красиво переливается.       Голод. Я вспоминаю, что не ел около суток, подготавливая желудок к главному деликатесу, который ему только доведется переварить за долгую жизнь моего организма. Он ворчит внутри и тихо постанывает, а мои ледяные пальцы снова берутся за кинжал. Я рассматриваю идеально заточенное лезвие, верчу его в руках, наслаждаясь игрой света на его зеркальной поверхности.       За это время Лололошка, кажется, изрядно утомился. Его голова опущена вниз, а кисти, ранее сжатые в кулаки, расслабленно лежат на деревянных подлокотниках. Я все еще балансирую на грани безумия.       Но оступаюсь, срываясь в пропасть.       Раздраженно откидываю в сторону кинжал, что с дребезгом проезжается по полу, набрасываюсь на его тело и зубами вгрызаюсь в Искру. Лололошка резко вскидывает голову, пораженный острой болью в груди, начинает мычать, но я не слышу. В моих ушах лишь стук собственного ошалелого сердца и пульсация моей бурлящей крови, жаждущей наконец полакомиться чем-то по-настоящему вкусным.       Голоса в голове вторят, чтобы я делал это усерднее. «Сильнее, еще, еще, еще!» — кричат они, и я повинуюсь, потому что их возгласы — не что иное, как зов частей Демиурга внутри меня. Кусаю нежную плоть с присущей мне яростью, вонзаю клыки все глубже и глубже, вырезая отчетливый контур, а затем помогаю пальцами, отрывая сантиметр за сантиметром.       Мой язык невзначай проходится по ее очертаниям, и я чувствую этот божественный сок — магию в чистейшем виде, мощную энергию, одна капля которой насыщает меня и моментально придает сил. Рычу, дергая головой, когда мои челюсти с трудом вырывают очередной кусок, перегрызаю сосуды и вытираю окровавленный рот рукой.       Быстро дышу и припадаю губами к его груди снова. На лицо Лололошки я уже не смотрю — не интересно. Скучно. Эмоции у него не меняются: рот приоткрыт в немом крике, а слезы капают на мою макушку. Кап-кап, кап-кап…       — Э… Эо, — срывается с его губ тихо-тихо, и в этот момент я резко зверею и рывком вырываю Искру с корнем окончательно: кровь фейерверком брызжет во все стороны, слышится ее журчание и треск лопающихся сосудов.       Он не посмеет называть меня так.       Я вскидываю окровавленные руки вверх и радостно хохочу. Ну наконец-то! На мое лицо шлепаются капли багряной вязкой жидкости, бегущие вниз по рукам, и я тут же машу головой, вытираю их и облизываю пальцы досуха, смакуя долгожданный терпкий вкус.       Чувствую, как плавится мой рассудок, но я привык доводить свои дела до конца. Я обещал ему единение и спасение — он его получит.       На кончике указательного пальца вспыхивает крохотное пламя, и я демонстративно опаливаю края столь варварски вырванного мною органа межпространственного перемещения. Свет его голубенькой Искры тускнеет, она съеживается и обугливается, и тогда я переворачиваю ее на другую сторону. Вновь мельком одариваю взглядом Лололошку. Он следит за процессом внимательно и почти безэмоционально, все еще истекая кровью, его заметно лихорадит, но ничего. Это ненадолго.       — Хочешь попробовать? — спрашиваю я игриво, тыкая горячей Искрой ему в лицо, на что он морщится от резкого запаха и давится от подступающего рвотного рефлекса. — Ну, ладно, — жму плечами, — мне больше достанется.