Yami no Mitsu

      

Говорят, что выход есть всегда.

Умная фраза. Нарочито правильная.

Да, конечно, выход есть всегда. Теоретически.

Вот только цена этого выхода может быть настолько высока, что вот это «есть всегда» приравнивается к отсутствию выхода.

Если у человека есть совесть и принципы, если человек не законченный гедонист… иногда выхода нет.

И это надо признать, отбросив в сторону все необыкновенно тошнотворно-красиво написанные теории.

И осознание этого душит. Становится клеткой, в которой пол — это разбитые стекла, а каркас — раскалённый металл. И ты танцуешь на этих стёклах, как проклятый. И знаешь, что этот танец — это всё, что тебе остаётся.

[6-е июля, 2005-ый год]

      Здесь, под палящим солнцем, оказалось жарко. Действительно жарко. Воздух настолько горячий, как будто сам плавился от этого жара — казалось, если вдохнёшь, он безжалостно обожжет легкие. Едкий, как кислота, запах крови въедался в слизистую носа, разъедая ее изнутри. Прямо как тогда…

«Его крик — пламя…

      

Заплаканные глаза — искры…

      

Его кровь? Или кровь Сугуру? А есть ли разница? Она давно соединилась воедино, смешиваясь с грязью и пылью под ногами. Его? Или Сугуру?..

      

Звук, с которым мяч рассекает воздух. Ямада Куро знал, каким тот должен быть. Но никогда не слышал его так близко. Этот свист оглушал, пуская неприятную дрожь по телу.

      

Почему именно он? Ведь Куро никогда не был героем, не стремился им становиться — иллюзий на сей счёт у него не было. Если бы составляли рейтинг героев, эдаких рыцарей в сияющих доспехах — не занял бы даже последнее место, скорее, просто бы не вошёл в него. Это участь того, кто сам ее выбрал и стремился к почетному званию героя на всех парах. Куро же не просил этого. Не хотел. Никогда не хотел. Просто не подходил для этого.

      

Почему именно он?..

      

— Мы заключили сделку, ты помнишь? — сказал парень с битой наперевес, стоящий на расстоянии. — Примешь десять подач и так уж и быть отпущу «малыша Сугуру», — напомнил он то, почему Куро стоит неподвижно у стены, а ткань брюк судорожно хлопает своими краями по его коленям из-за ветра, прохлада которого совершенно не ощущалась, он лишь обжигал. — И что ты только в нем нашёл, что решил вступиться, а? Хотя… чего ещё ожидать от сына шлюхи. Вы с ним отлично подходите друг другу. Мусор должен держаться вместе!

      

И гогот других парней, что удерживали всегда тихого друга Куро, что загнанной птицей бился в чужих руках, силясь выбраться. Но попытки были… тщетны.

      

Так не должно было случиться. Куро не должно было быть тут. Их с Сугуру не должно было быть здесь.

      

Куро уже давно не попадался им в руки — увлечение паркуром спасало. Ловко уходил от своих мучителей, не позволяя себя загнать в угол схватить. Но сейчас он здесь. Под чертовым мостом. Стоит прямо перед ними в ожидании звука, когда подброшенной бейсбольный мяч столкнётся с битой, вспорет собою воздух лишь с одной целью… врезаться в тело. Почему он здесь?..

      

Его кровь? Или Сугуру? А есть ли разница? Она давно соединилась воедино, смешиваясь с грязью и пылью под ногами. Его? Или Сугуру?..

      

Точно. Куро тут из-за своего единственного друга. Ведь иначе… с Сугуру случилось бы что-то плохое.

      

Наверное, следовало пройти мимо. Ведь Куро был довольно слаб. Чем он мог помочь? Следовало пройти мимо. Следовало бы. Но не смог. Вмешался. Заключил сделку, что выдержит десять подач, десять ударов мяча о тело. Почему? Зачем?..

      

Куро медленно моргал. Глаза горели под веками.

      

Опустил, слезящиеся глаза вниз, практически тут же натыкаясь на свои аккуратные чёрные ботинки с квадратными носами. Они были совсем новыми. Купил их буквально на днях, скопив деньги с подработки. Вот только сейчас их и узнать-то было сложно… все в пыли и грязи. Никуда не годится. Неправильно. Так не должно быть…

Мяч врезается в тело с глухим звуком уже четвёртый раз. Прилетает туда, где ребра.

      

Физическая боль… она есть. Ее не проигнорировать, не уменьшить.

      

Куро дрожал. Зубы мелко стучали. Кажется, были крики. Каждое место удара, казалось, пылало, буквально горело, разъедающим плоть, огнём. Он будто стоял в коконе из плотоядных шипов, что вгрызались в него, пытаясь отхватить от него кусок побольше, и яд их отравленных, кривых и изъеденных гнилью зубов просачивался все глубже, достигая сердца.

      

Куро упрямо продолжал стоять. Из прокушенной губы по подбородку стекала кровь. Ноги дрожали. Удушающая слабость плотно окутывала тело. Ноги едва держали, а сознание было не в силах оставаться ясным.

      

Его кровь? Или Сугуру? А есть ли разница? Она давно соединилась воедино, смешиваясь с грязью и пылью под ногами. Его? Или Сугуру?..

      

Сугуру все ещё удерживали двое. Он вырывался, но тщетно. Зачем вырывался? Чтобы помочь. Глупый Нираги Сугуру. Очень глупый.

      

Точно. Куро тут из-за своего единственного друга. Ведь иначе… с Сугуру случилось бы что-то плохое.

      

Его крик — пламя…

      

Заплаканные глаза — искры…»

Сегодня, действительно, все прямо как тогда, как в тот день под мостом. Но все же иначе. Нираги здесь нет. Того беспомощного Куро тоже… больше не было. Вокруг шум, неразборчивые крики, свист и смех — все это доносится с трибун, что далеко, буквально возвышаются над Куро, который стоит на своего рода арене. Собственно, на импровизированной арене был не только Куро, стоявший напротив своего противника — ему нужно было победить, если не хотел в новой школе существовать в роли жертвы, если не хотел, чтобы все было, как тогда, когда он оказался абсолютно беспомощен и не смог спасти Нираги. Как же так вышло?.. Неожиданно ли? Все-таки не совсем. Как гласит теория вероятностей, в принципе, может произойти все, что угодно, кроме того, что не может произойти никогда. То, что все сложилось именно так: что Райто повис в капкане из чужих рук, хотя легко мог высвободиться, что брат намеревался драться, чтобы «спасти» его, на самом деле, не было чем-то неожиданным. Это прекрасно вписывалось в схему из сотни вероятностно, почти сразу прорываюсь в основную десятку — «топ 10», именно так назывался рейтинг самых популярных песен. Что сказать? В матрице вероятностей все сложнее хотя бы тем, что у каждого случая, у каждого события, вне зависимости от его значимости, есть свой топ вероятностей. Этот «топ», как правило, мы выбираем сами с помощью нашего восприятия, мировоззрения, привычек и прочего. И если так посмотреть, то этот топ весьма субъективен и ненадёжен. Но какой уж есть… Если верить интернету, численность населения Земли оценивается в примерно восемь миллиардов и девять миллионов человек, а конкретно в Японии проживает сто двадцать семь миллионов семьсот пятьдесят семь тысяч постоянных жителей. Ямада Куро ничем не отличался от прочих, не выделялся, порою ему казалось, что он и вовсе был лишь одной из цифр из тех ста двадцати семи миллионов семьсот пятидесяти семи тысяч с «копейками», не более, и нет, не в начале и не в конце, затерялся где-то в середине, став просто частью статистики, что его вполне устраивало. Ямада Куро и правда был самым обычным, ничем не выделялся из толпы, его легко можно было не заметить, если вдруг пройти мимо него. Только если внешне. Не высокий, но и коротышкой было не назвать — метр семьдесят где-то. Узок в плечах. Худощавый, но не настолько, что ветер сдувает — ноги вроде крепкие достаточно. Бледный — видимо, из-за периодической утомляемости и нехватки некоторых витаминов. Глаза большие, серые. Губы немного узкие. Черты лица тонкие, будто бы девчачьи. И волосы чисто белые, как и длинные ресницы — словно его засыпало снегом. Собственно, это единственное, чем выделялся. И как-то так вышло, что, с самого детства он не был из тех детей, чьи невинные лица с искрящимися широкими улыбками красовались на школьных фотоснимках, когда фотографировали победителей каких-то конкурсов или тех же олимпиад — ни в том, ни другом не побеждал, даже не участвовал. В школе не блистал. Нет, двоечником не был, но и отличником не являлся, спортивных достижений тоже за ним не числилось. А из-за того, что мать работала в массажном салоне, детство его было не из простых. Он все ещё помнил… помнил больно жалящие в детстве слова других детей, которых встречал на детских площадках: они вторили своим родителям, называя Куро грязным и сыном главной шлюхи города. Сам он уже тогда прекрасно знал значение слова «шлюха», в отличие от других детей… из более достойных семей. Те даже не подозревали, что значило то, что вылетало из их ртов, но это и не имело значения. Им достаточно было знать, что их слова задевали тогда ещё совсем маленького мальчика, ведь именно этого они и добивались… причинить боль.

«Шум капающей воды повсюду. Единственный и такой раздражающий звук в этой кромешной тишине, не считая его собственного дыхания. Где-то раздался жалобный писк. Очередная крыса, загнанная в угол, которая больше не выберется отсюда. Но даже это не смогло заглушить смех одноклассников, что ещё звучал в его голове.

      

Ребра болели… Кажется его сильно избили.

      

И как он мог так подставиться? Глупо…

      

Мальчишка поднял взгляд к потолку.

      

Темно. Нет выхода. Капли воды. Эта ужасная вонь. Куро казалось, что он сходит с ума. Страх, лихо смешанный с яростью и осознанием собственного бессилия, подбирался все ближе и в конце застрял сухим комом в горле, не проглотить. Дыхание участилось. Воздуха не хватало. Холод. Боль.

      

— Не… Нельзя… Тер… Терять… Сознание… — прошептал в тишину Куро.

      

Мальчишка стал судорожно шарить руками по полу. Он не знал, что можно было найти таким образом, даже не знал есть ли что-нибудь, что стоит искать. Просто шарил по полу, просто надеялся.

      

— А… — вскрикнул мальчишка, хватаясь за пораненную руку.

      

Комок исчез. Дыхание более-менее пришло в норму.

      

Куро снова протянул руку к месту, где поранился, и наткнулся на острый камень. Не чудо, которое сулило ему великое спасение, но даже это вызвало в нем легкое ликование. Куро закрыл глаза, пытаясь воспроизвести в памяти все, что он увидел, пока дверь еще была открыта, пока сюда проникал хоть какой-то свет.

      

— Обшарпанные стены, разбитая лампа, сгнившие трубы… — начал бубнить в пустоте Куро, но снова закашлялся.

      

Горло неприятно саднило. Голова разлеталась на части от мерного капания воды. Сосредоточиться и удержать какую-либо мысль становилось все сложнее. Сознание давало сбои. Мальчику стоило огромных усилий держать глаза открытыми. Главное было не потерять сознание, не дать себе отключиться.»

Именно с тех пор в его голове и зародилась мысль «убежать», которая и стала тем самым толчком к увлечению паркуром — единственный выход, способ… сбежать от своих преследователей, остаться невредимой. А после случая под мостом… были занятия по тхэквондо, смешанным единоборствам. Нагрузки были предельными, зачастую легко преодолевали границы всякой разумности. Нельзя сказать, что он был неженкой. Но иногда ему казалось, что ещё немного, и он попросту рухнет, будучи не в силах подняться. Так пролетела средняя школа. Он перебрался из Осаки в Токио, съехав от матери, подобрав неплохую старшую школу. Но по итогу… несмотря на изменения внутри, на новые приобретённые навыки, Ямада Куро все еще ничем не отличался от прочих, не выделялся, порою ему казалось, что он и вовсе был лишь одной из цифр из тех ста двадцати семи миллионов семьсот пятидесяти семи тысяч с «копейками», не более, и нет, не в начале и не в конце, затерялся где-то в середине, став просто частью статистики, что его вполне устраивало — все тот же альбинос со среднем табелем успеваемости, да, мышцы были, но при этом остался визуально тощим, усиливая собственную хрупкость одеждой, что была на пару размеров больше. Так… как вышло так, что хрупкий на вид и невысокий парнишка оказался на арене боев со ставками, против какого-то бугая, превосходившего Куро в габаритах и в силе? Надо сказать, что все началось с самого первого дня, когда он поступил в старшую школу — что произошло примерно через пару месяцев после того, как Куро перебрался из Осаки в Токио. Хотя не конкретно прямо все, но начало было положено именно тогда — просто некоторым, как оказалось, нужно время на раскачку. Школа. Наверно, ее можно сравнить только с джунглями. Тут есть и свои вожаки — правила написаны не для них, они сами пишут их для других. Низшие по статусу животные — их обычно почти никто не трогает, на них вообще мало обращают внимание. Счастливцы. Самые легкие жертвы — как известно, мелкие звери. Так и в этом заведении. Вожаки никогда не упускают момента показать свою власть над слабейшими. И… Так случилось, что новенький и мелкий зверь — одно и то же, особенно если при этом у «новенького» пусть и не высшие, но неплохие отметки, тонкие женственные черты лица и видимость хрупкости. Так что, как только Куро переступил порог школы, он уже знал, что примерно его ждало в ближайшие несколько месяцев. Как уже говорилось ранее, ничего нового. Так… Как же все пришло к тому, что происходило прямо сейчас? Все довольно просто. Куро виделся остальным удобной мишенью. И этого, к сожалению, не смогли изменить тренировки, хотя он сам и не особо старался хоть как-то меняться. Разница лишь в том, что убегать в этот раз не собирался.

Страха не было.

Когда все это началось? Когда тренировки перестали быть просто средством защититься, способом все изменить, чтобы то, что случилось в прошлом, не повторилось. Наверное, правильным ответом будет… «с того самого дня, когда, наконец, что-то начало получаться на тренировках». Но это не совсем так. Хотя тут, пожалуй, сам вопрос не совсем верен. Когда все пошло не так, неправильно? Да, так точнее. Ближе к сути. Казалось, что все началось гораздо раньше, чем это можно было заметить, от того Куро и не обратил внимание, и все пришло к тому, что происходило прямо сейчас, как к некому закономерному итогу той цепочке событий, которую толком даже не удавалось отследить, разобрать ту на звенья и все понять хотя бы для самого себя. Вместо страха появилось странное чувство, что пробирало до костей, заставляя нечто внутри трепетать, рассылая приятную вибрацию по всему телу. Как самый настоящий наркотик, заполняя собой без остатка, учащая пульс, разгоняя кровь и затуманивая разум. Хотя… нет, страшно все ещё было. Безумно. Но это не тот страх, когда хочется забиться в угол, не тот страх, от которого остаётся лишь желание сжаться, подобно испуганному зверьку. Он горячил кровь. Из-за него сердце билось так отчаянно с надрывом, так сильно, так быстро, что, казалось, ещё немного и проломит к черту рёбра. Толпа вокруг в нетерпении. И Куро тоже не намерен ждать, пока его противник всласть наиграется с публикой, бахвалясь, как «разделает этого хлюпика», просто не может. Кулаки буквально сводит от желания впечатать их в тело противника. Куро проскакивает под несущимся в него кулаком, ударяя сначала в солнечное сплетение, а после в уязвимое место под подбородком. Это хватает, чтобы противник упал — не в отключке, но близко. Стоило этому произойти, как галдящая толпа зрителей затихла. Куро стоит над поверженным противником. Язык скользит по собственной нижней губе, хотя вряд ли юноша сам за собой замечает это движение. Дыхание почему-то тяжёлое. Руки ломит. Кончики пальцев дрожат. Честно? Это пугало. Пугало до чёртиков. Так, что внутри все будто бы вибрировало. Ему нужно взять себя в руки. Прямо сейчас. Глубокий вдох. Прикрытые на мгновение глаза. Шумный выдох. Ещё раз. И еще… Конечно, это толком не помогло. Но немного легче стало. Его глаза распахнулись.       — Мы закончили. Теперь я могу идти? — Куро от природы имел тихий голос, но в этой густой, вязкой и концентрированной тишине тот оглушает.       — Слышь, малой, — отозвались с трибуны. — А не слишком ли ты борзый, а? Куро все так же не поднимал головы. Но это было и не нужно — прекрасно видел говорившего сквозь белые пряди собственной челки, упавшей на глаза. Он знал его. Это был Масатака Киёмизу известный, как «Киёмаса», состоявший в банде «Токийская Свастика», собственно, именно этот здоровяк и был тем, кто организовал бои и тотализатор — не то, чтобы Киёмаса хоть сколько-нибудь интересовал Куро, но ему пришлось разузнать о нем дня три назад, когда тот «пригласил» участвовать в боях, и то… не углублялся, а похватал сведений по верхам.       — Никто, знаешь ли, тебя не отпускал, — продолжал Киёмаса, с вальяжностью «босса» устроившись на одной из бетонных ступеней импровизированных трибун. И словно бы в подтверждении его слов, один из прихлебателей Киёмасы хватает Куро, скручивая руки за спиной в живой капкан. Второй же встаёт напротив. Чужие пальцы запутываются в белых волосах, сжимая их, дергая вверх, вынуждая поднять голову. Но вопреки всем ожиданиям, на лице Куро совсем не было страха, даже и тени испуга. Он смотрел вперед безразличным, даже немного скучающим взглядом. Сильный удар по лицу, а потом сразу в живот. Один. Второй. Третий. Куро закашлялся и сплюнул сгусток крови на асфальт. Из разбитой губы тонкой струйкой сочилась кровь, на лице ссадина. Однако юноша будто бы не чувствовал боли, по крайней мере, так казалось.       — Участие, победа и вы меня отпускаете. Разве не таков был уговор? — спрашивает Куро, а его голос звучит чуть ниже обычного.       — Уговор? — и это удивление Киёмасы было настолько театральным, что аж тошно становилось. — У тебя, видать, точно чердак протекает… — присвистнул. — …раз ты решил, что с тобой кто-то о чем-то тут будет договариваться. Здесь я все решаю, сечёшь? — добавил он с апломбом, рождённым чувством собственной важности и значимости. — Поэтому, думаю, проведём ещё один бой! — и тут же оказался поддержан криком раззадоренной толпы. Запах чужого пота пропитывал одежду Куро. От одного этого подступала тошнота — рождаясь в ногах, волной поднималась выше, своей едкостью щекоча корень языка, заставляя сглатывать снова и снова… снова и снова, лишь притупить это мерзкое ощущение. Могло показаться, что Куро не испытывает эмоций. Порой так и было. Даже он сам пытался себя в этом убедить. И получалось. Но… Именно что почти. Эмоции от этого не канули в небытие. Они всегда были у него, просто Куро старался их прятать так глубоко внутри себя, чтобы даже самому забыть об их существовании. И они копились… копились постоянно. Скручивали все внутри него неразрывным жестким узлом, наполняя его, перехватывая спасительный воздух, забивая глотку.

Пора было это заканчивать…

Куро с силой впечатывает свою ногу в чужую ступню, прямо в плюсневую кость — конечно, ботинок чуть притупляет удар, но недостаточно, ведь это как никак болевая точка, и как бы силён и накачен противник не был, это ничего не изменит. Хватка того, кто удерживал его, ослабевает, а сам он оступается. Его порыв схватиться за ушибленную ногу — инстинктивно, но это и нужно: старшеклассник невольно сгибается, и Куро пользуется этим, вскидывая, ударяя затылком в нос, до хруста, до брызнувшей горячей алой крови, что тут же пачкает его волосы. Его больше никто не удерживал. А тот, кто стоял напротив и не так давно щедро осыпал его ударами, замирает в растерянности, явно не ожидая подобного поворота событий.       — Прошу прощения, не рассчитал, — неизменно вежливо проговорил Куро, пока за его спиной стонал и баюкал свой нос тот, кто был одним из шестёрок Киёмасы. Куро улыбался. Его улыбка могла показаться теплой, открытой и милой, но что-то неестественное и угрожающее в ней было. Нет, никакого холода или чего-то подобного. Но при одном взгляде на нее у смотрящего внутри невольно зрела тревога.       — Просто шея затекла, — показательно провёл ладонью по шее, словно бы та и правда его беспокоила.       — Ах, ты…!!! — второму потребовалось чуть меньше минут, чтобы осознать происходящее, проанализировать все, насколько ему позволял его крошечный мозг с размером в грецкий орех, и на основе анализа броситься вперёд, отстаивая честь. Нет, он даже прокричал что-то ещё — вероятно, орал он о том, чью именно честь отстаивал. Но Куро не расслышал, да и не горел желанием углубляться и выяснять все. Да это и не важно. Встречает его Куро кулаком в кадык, ловко уходя с траектории его удара. Глаза парня распахиваются синхронно со ртом. Судорожные и тщетные попытки сделать вдох. Даже хватается за горло, чтобы хоть как-то себе помочь — тоже тщетно. Но Куро не даёт отдышаться, не даёт прийти в себя. Поэтому бьет снова. Достаточно одного техничного удара в нужную точку — противник перед ним оказывается на коленях, все ещё скребя пальцами своё горло, словно бы в попытке снять невидимые тиски.       — Я же попросил прощения… — улыбка с лица исчезла, словно ее никогда и не было. Куро без церемоний берет его за волосы, вынуждая запрокинуть голову, как тот делал это с ним же не так давно. Вот только, в отличии от Ямады, в этих глазах есть страх.       — …я был вежлив, — язык нервно и как-то жадно, почти хищно скользнул по собственной нижней губе. — Тебе просто нужно было принять извинения. Неужели это так сложно? — кулак впечатывается в скулу противника, а потом ещё и ещё. — Или тебе с самого начала нужно было затолкать их в глотку? Парень заваливается набок. Его глаза закатываются. В отдалении слышит голос Киёмасы, которые требовательно ревет что-то про биты. Куро это слышит, но чужой рёв не доходит до разума. В носу до сих пор щиплет от запаха пота, губа все ещё разбита, лицо саднит, а волосы в чужой крови — ощущение всего этого лишь больше выводит из себя, отрешает от действительности, заставляя наносить удары снова и снова.       — Я всегда… стараюсь… быть вежливым… — Куро говорит не громко, но его слова все равно слышны. — Даже тогда… — ещё удар. — …когда эта вежливость… нахрен никому не всралась… — в этот раз нога прилетает по почкам. — …когда единственное, что… мне хочется… это обмотать кишки… вокруг шеи собеседника… чтобы он, наконец… заткнул свою вонючую пасть… — в этот раз удар приходится по рёбрам. — Я попросил прощения… все, что тебе нужно было… так это принять извинения и заткнуться… но ты… даже на это… оказался… не способен… — нога влетает прямо в лицо, но противник давно в отключке, чтобы хотя бы вскрикнуть. Казалось, всего остального мира просто не существовало. Был лишь какой-то здоровяк, жалкая шестерка, что посмела в свое время намотать волосы Куро на свой потный и грязный кулак. И прийти в себя не получалось, да и не особо хотелось. Эйфория и какой-то неясный внутренний азарт окутывали его тонкой вуалью. А ещё голод, нестерпимый голод, рождённый той самой пустотой после того самого дня, когда Сугуру так и не пришёл в себя, оказавшись в коме, следовавшей за ним неотступной тенью… этот голод колет и дразнит продолжать, наносить удары снова и снова, пока чужое лицо не превратится в плохо различимое кровавое месиво. Дыхание сбито. Сердце отчаянно трепыхается о чугунные ребра, но бьется оно словно бы не в груди, а где-то в ушах — этот звук оглушает. Наверное, поэтому Куро и не заметил приближение к себе со спины. Даже свист биты, что стремительно рассекла воздух, чтобы разбить ему голову. Вот только… Удара так и не произошло. Биту практически у самой головы остановила чужая рука.       — Слушай, Кенчик… — прозвучало совсем рядом. — …я съел все дораяки. Голос. Сначала был именно голос. Приглушённый, мягкий и незатейливый, из-за тона и слов, кажущийся и вовсе детским. Это единственное, что вдруг смогло удариться о стену безумия Куро, заставляя ту покрыться трещинами, в которые и просочился странный и совершенно не знакомый голос, все же доходя до разума. Это неожиданно отрезвило. Нога, которая должна была вновь вспороть собою воздух, чтобы врезаться куда-то в живот противника, замерла на середине движения, так и не завершив очередной удар, а после опустилась на землю. Куро обернулся. Взгляд медленно заскользил по на удивление невысокой фигуре, что стояла поблизости, фрагментарно выхватывая увиденное. Сначала были руки, одна из которых до сих пор удерживала биту рядом с его головой, пока замахнувшийся ею уже был на земле, в ужасе смотря снизу вверх на того, кто не позволил нанести ему удар, и пустые рукава накинутого на плечи чёрного пиджака. Потом белая рубашка, три верхние пуговицы которой не застегнуты и свободные брюки зауженные к низу. Выше. К открытой шее. Ещё немного выше. На его губах улыбка — совершенно неподходящая к происходящему. Глаза тёмного, почти чёрного цвета смешливо прищурены. А ещё… ещё волосы: светлые… не желтые, а именно мягко и ненавязчиво светлые. Куро понял, что по неясной для себя причине смотрел непозволительно долго… слишком поздно. Но узнал его, не мог не узнать: рядом с ним стоял Манджиро Сано, тот самый «Майки», глава банды «Токийская свастика». Но даже зная это, зная, как тот выглядел, все равно оказался удивлён, увидев его, хотя и не мог точно сказать, почему. А ещё Куро с опозданием заметил, что все «зрители» склонились в поклоне, да и… как оказалось, Майки пришёл не один, а со своим заместителем «Дракеном». Причём, Киёмаса стоял, согнувшись и держась за живот, будто его только что ударили. Бита со стуком упала на землю.       — Как тебя зовут?       — Куро Ямада… — же отозвался как будто бы неохотно. Майки подошел ближе, почти вплотную к Куро, запустил руку в окропленные кровью волосы на затылке — ещё немного и их носы обязательно соприкоснулись бы. Чуть горьковатый на вдохе одеколон, нанес удар по обонятельным рецепторам Куро — аромат теплого дерева, с едва уловимым оттенком мускуса, бархатистый, сухой. Запах пота, выпечки виртуозно сочетался с чем-то машинным, дымным, не поддающимся более детальному распознаванию. Куро так и замер, окутанный чужим ароматом, находясь будто бы в коконе.

Слишком близко!

      — Тьма, значит… — протянул Майки. — Значит, будешь Широ, — и улыбнулся, подавшись ещё чуть вперёд, хотя казалось, ближе уже некуда. — Теперь мы приятели… Широ. Майки отстранился так же внезапно, как и сократил расстояние несколькими мгновениями ранее. С опозданием Куро осознал, что успел по какой-то неясной, невнятной причине сжать кулаки. Разжал их только после того, как Майки отстранился, направляясь к Киёмасе — кончики пальцев Ямады подрагивали от все ещё звенящего внутри напряжения. Широ?.. Честно? Это виделось сущей глупостью. Майки спросил, как его зовут, и он ответили. Да только имя вдруг оказались начисто проигнорировано. А как иначе объяснить то, что он ему дал другое, словно бы имея хоть какое-то на это право? Но этого Майки будто бы ничего не смущало, как не смущало и то, что он назвал незнакомого ему человека, которого видел впервые, своим приятелем. И, возможно, Куро обязательно возмутился бы, если бы сбивающая с ног растерянность не оказалось неожиданно сильнее внутреннего возмущения. А тем временем Майки остановился напротив Киёмасы, растерявшего всю свою важность и воинствующий настрой, став чем-то подобострастным, лебезящим в своей покорно склоненной после удара Дракена позе.       — Это ты организатор боя? — спросил у него Майки.       — Да! — ответ Киёмасы прозвучал гордо. Майки на это лишь улыбнулся. Улыбнулся ровно так же, как это сделал Куро, извиняясь якобы за затёкшую шею, за несколько мгновений до того, как ударил человека в кадык. Эта улыбка Майка тоже не предвещала ничего хорошего. И это лишь подтвердилось, когда тот стал наносить удары Киёмасе. Это не было дракой, это было самым настоящим избиением, похожим на своего рода публичную казнь или что-то вроде того.       — Дурацкая затея — делать ставки на драки, — вот, что сказал Майки. Он остановился только лишь тогда, когда в сопровождении Дракена достиг края «арены». На его обманчиво по-детскому невинном лице застыли капли чужой крови, попавшие на него после избиения Киёмасы — Майки даже не пытался их стереть хотя бы тем же рукавом, они словно бы нисколько его не смущали, как и все прочее.       — Широ… — окликнул он Ямаду. — Ещё увидимся!