Белые цветы в огоне

Мы все носим цепи, невидимые глазу; но стоит одному заскрипеть своими оковами, как все остальные тут же притворяются глухими.

© Чарльз Диккенс — Большие надежды

             Отправляясь на совместную миссию, Лорды Цинцзин и Байчжан были застигнуты врасплох начинающимся штормом. Ясное небо заволокли тёмные тучи, ветер усилился и практически сбивал невнимательных учеников с их мечей. Искать укрытие было решено в ходе короткого разговора — всего пара фраз и угрюмо-встревоженных взглядов решили всё.       Два Пиковых Лорда и дюжина учеников оказались заперты в небольшой пещере, пока за её пределами бушевала, редкая для этих мест, буря. Ученикам раздали одеяла, заботливо прихваченные учителями Пика Учёных, привыкших к комфорту и готовых на все случаи в путешествиях. Их не хватало на всех, поэтому под одним могли сидеть по два, а то и по три человека. Шэнь Цинцю также раздал всем согревающие талисманы.       Теперь дети сидели, прижавшись друг к другу, забыв о вражде между двумя вершинами. Сохранять тепло сейчас было их главной задачей, и пренебрегать им из-за отвращения было крайне глупо. Их учителя сидели чуть поодаль, ближе к входу в грот, не обращая внимания на тянущийся по сырой земле холод.       Время проходило медленно. Пол-шичэня дети переговаривались между собой, шутили, пытались разогнать неловкую атмосферу. Но спустя ещё время темы для разговоров закончились, и наступившая тишина стала давить и нервировать.       — Учитель… — тихо позвала Нин Инъин. Её тоненький голос отразился эхом от стен пещеры, отчего она неприятно поморщилась. — Учитель, — более уверенно позвала она, обращая на себя внимание Шэнь Цинцю.       — Этот учитель слушает тебя, Нин Инъин, — спокойно отозвался мужчина, поднимая взгляд на девушку.       Та немного помедлила, подбирая слова. Её пальцы в плохо скрытой неловкости мяли края тонкого одеяльца.       — Учитель, Вы можете рассказать нам историю? — спросила девушка.       Лорд Цинцю поднял бровь в удивлении, но всё-таки улыбнулся ученице — мягкой, неловкой улыбкой — и похлопал её по голове. Другие его ученики начали поддерживать идею своей шимэй. Он ожидал чего-то подобного.       На Пике Учёных раз в месяц все ученики собирались в одном из самых больших учебных павильонов и слушали, как их учитель рассказывает разные легенды и истории. Это была своего рода маленькая традиция. Но сейчас Шэнь Цинцю был не уверен — будь здесь только его ученики, он бы не сомневался в их заинтересованности, однако присутствовали и другие люди, которым, как он мог предположить, такое вряд ли было интересно.       Он повернул голову и посмотрел на Лю Цингэ в немом вопросе. Ответа не последовало — ни отказа, ни тем более согласия. Это заставило его мысленно вздохнуть. Их не так часто отправляли на совместные миссии, особенно с учениками. Его шиди мог бы быть хоть немного разговорчивее.       — Хорошо, — согласился он, окидывая взглядом затаившихся в ожидании учеников. Он устроился поудобнее (насколько это было возможно на твёрдой, холодной земле) и тихо начал:       — Сегодня этот мастер поведает вам историю о двух братьях-сиротах, познавших холод морозных ночей, боль от плетей, голод и нищету, но сражавшихся за свою жизнь до последнего… — проговорил он, понизив голос.       Краем глаза он заметил, как ученики обоих вершин наклонились вперёд, чтобы лучше слышать. Ему удалось их заинтересовать. Это было хорошее начало.

***

      Бац!       Медная плошка для подаяния откатилась, рассыпав монеты по земле. Мальчик лет десяти сидел на земле, сжав в кулаках разорванные одежды — тряпки, иначе их и не назвать. Он понурил голову, прижав к ней плечи, и уставился пустым взглядом на рассыпанные по дороге медяки, мысленно сетуя, что этих денег не хватит даже на плошку пресной каши — разве что на четверть лепёшки, да и то не факт.       — Убирайся отсюда, Ши, эта улица моя! — его грубо толкнули, уронив на спину в грязную дорогу. В голосе стоящего над ним мальчишки слышались скрытая угроза, раздражение и даже злость. Вот только он ничего не сделал, чтобы тяжело собранные им деньги смешались с грязью.       — Но я занял это место раньше, — тихо высказал своё недовольство Ши. Звук его голоса был скорее удивлённым, с нотками обиды, нежели таким же раздражённым, как у собеседника. — Я, Цзю-гэ и… Ай! — он вскрикнул, когда его больно пнули в бедро, грубо перебивая.       — Плевать я хотел на твоего недо-брата! — за фразой последовал ещё один пинок и скулёж. — Кем себя вообще возомнил этот чёртов Цзю! Улица не принадлежит ему! — прорычал он, подобно дикому зверю, оскалив зубы.       Он возвышался над младшим, высоко задрав подбородок, будто был одним из тех молодых господ, что проходили по улице, хотя сам мало чем отличался от Ши — такой же беспризорник, раб.       — Да что ты, Шиу! — раздражённый крик послышался сзади. Из-за спины мальчика вышли ещё двое детей: один — точная копия сидящего на земле, только хмурый, с покрасневшим от злости лицом; другой, лет четырнадцати-пятнадцати, шёл за ним с неловкой улыбкой, сжимая в руках края рваной и грязной рубахи. — Ты знаешь правила! И МЫ заняли это место первыми! — он зло огляделся, выискивая ту самую медную плошку или камень покрупнее, чтобы преподать урок.       — Цзю-гэ! — пискнул Ши, вскочив с земли на ноги, как только увидел злобно выпученную грудь брата-близнеца, и незаметно подтолкнул ногой плошку подальше от разгневанного старшего брата.       — Заткнись, А-Ши! — прикрикнул тот на него в ответ.       — Цзю, не бравируй, это не твоя улица, — с усмешкой сказал Шиу. — Ты всегда отбиваешь самые лучшие места с тех пор, как мы сюда перебрались. Все тебя, нет, ВАС, ненавидят за это! И не льсти себе, придурок, будто ты такой уж особенный! Ты просто всех запугал!       — Вот сейчас я тебе покажу, поганец!       Тонкие руки охватили его за плечи и подняли в воздух, не дав нанести удар. Теперь ему оставалось только беспомощно пинать и бить воздух, бросаясь оскорблениями направо и налево. Ци-гэ, стоящий за ним, виновато улыбался.       — Сяо Ши, собери монеты, — снисходительно сказал он. — Мы поищем другое место.       Старший мальчик развернулся, старательно игнорируя гневные крики другого в своих руках, и медленно, почти неуклюже, пошёл в другую сторону.       Шиу усмехнулся и с ехидством наблюдал за ними.       — Идиоты, — весело бросил он и снова опустил глаза на Ши, скалясь. — Что встал?! За работу! — он плюнул ему в лицо, грубым движением схватил за волосы, толкнул ближе к земле, а после, как ни в чём не бывало, отошёл, подобрав медную плошку.       Ползая на коленях, мальчик собирал монеты, буквально втоптанные в грязь.       Всего за пару лет в рабстве он и его брат влились в эту рутину. Они вставали с первыми лучами солнца и выходили на улицу просить милостыню, воровали у прохожих, покупали на собранные медяки лепёшку, чтобы поесть, ночами прижимались друг к другу в поисках недостающего тепла и ласки. Они не знали родного дома, не знали настоящих имён — только порядковый номер раба, даже настоящего своего возраста не знали. Знали только, что они — это всё, что у них есть. Они и Ци-гэ, ставший им за это время старшим братом.       Изо дня в день, сидя у пыльных дорог, они отыгрывали свои роли, как актёры на сцене. А ведь даже не замечаешь, как вживаешься в свою роль и забываешь себя настоящего.       Быстро собрав монеты, заботливо втоптанные в грязь Шиу, Ши побежал в сторону закоулка, куда ушли две фигуры.

***

      — Этот ублюдок! — возмущался Цзю, поворачивая голову брата то в одну, то в другую сторону, осматривая. — А ты?! Почему ты не дал ему сдачи?! — он потянул его за щёки, сильно сжав пальцами.       — Цзю-гэ! — пропищал мальчик, его глаза заблестели от непролитых слёз, а сам он, схватившись за руки старшего, пытался вырваться из захвата.       — Сяо Цзю… — стоящий рядом Ци-гэ пытался унять первого. — Успокойся, Шиу тут совсем недавно, он ещё не понял всех наших правил. — Голос его был нежен и тих, но это не сработало, а только разозлило Цзю ещё сильнее.       — Тем более! — крикнул он, его глаза блеснули, а лицо потемнело. — Какое чёртово право он имеет указывать нам, если сам толком не понимает, что делать?! Сволочь! — в гневе он сильнее сжал щёки Ши.       — Цзю-гэ! — вскрикнул тот от боли, слёзы собрались в уголках лазурных глаз, грозя пролиться       Цзю резко отдернул руку, словно обжёгшись. Его гнев тут же сменился виноватым выражением лица. Он потёр переносицу, стараясь успокоиться, а затем нежно провёл ладонью по щеке Ши, как бы сглаживая следы от своих пальцев — молчаливое извинение.       Ши, всё ещё хлопая ресницами, чтобы сдержать слёзы, улыбнулся. Он не привык к таким вспышкам ярости, но знал — Цзю-гэ никогда не причинит ему вреда намеренно. Просто… иногда его эмоции вырывались наружу, как пламя. Но это пламя меркло на фоне его тихой, скрытой за остротой, любови.       Ци-гэ вздохнул и положил руку на плечо Цзю, слегка сжимая.       — Давай уже успокоишься? Сяо Ши и так напуган, а ты его ещё больше пугаешь.       Цзю резко дёрнул плечом, сбрасывая его руку.       — Я сам разберусь! — буркнул он, но в голосе уже не было прежней злости, только досада на самого себя.       Ши потянулся и осторожно ухватился за рукав Цзю.       — Цзю-гэ… я не хотел тебя злить.       Тот замер, затем резко развернулся и потянул младшего в объятия, крепко прижав к себе.       — Чёрт… Я знаю. Просто… в следующий раз давай сдачи, ладно? — он говорил грубовато, но в его объятиях чувствовалась вся нежность, на которую он был способен.       Ши уткнулся лицом в его плечо и кивнул.       — Ладно…       Ци-гэ смотрел на них с лёгкой улыбкой, затем покачал головой. Цзю лишь фыркнул в ответ на его взгляд, но больше ничего не сказал.       В воздухе всё ещё висело напряжение, но оно уже не было таким острым. И, возможно, в следующий раз Ши действительно даст сдачи.       Или Цзю-гэ, вновь, сделает это за него.

***

      Кто бы мог представить, что попытка Цзю спасти Ци-гэ — того самого, что безрассудно бросился под взбесившуюся лошадь, пытаясь вытолкнуть из-под копыт Шиу, — обернётся для них всех такой катастрофой?       Кабинет нового хозяина дышал неестественной роскошью, где каждый предмет кричал о богатстве, но шептал о жестокости. Резные ширмы из сандалового дерева, украшенные сценами охоты на фениксов, отбрасывали узорчатые тени на стены, обитые шелком цвета запекшейся крови. Воздух был густ от смеси дорогих благовоний — амбры, сандала, жасмина — но под этой сладостью прятался едва уловимый запах плесени, словно сама комната гнила изнутри, несмотря на позолоту.       Ши стоял на коленях на холодном нефритовом полу, ощущая, как мрамор высасывает тепло из его тела. Его тонкое ханьфу, когда-то белое, теперь серое от пыли дорог, казалось кричаще убогим среди этой роскоши. Рядом, в такой же унизительной позе, но с неестественно прямой спиной, сидел Цзю — его обычно выразительные изумрудные глаза теперь были пусты, как зимнее небо. Только легкое дрожание пальцев, вцепившихся в собственные колени, выдавало бурю внутри.       Их новый владелец, молодой аристократ, медленно обходил их по кругу, как хищник вокруг добычи. Его шёлковые одежды шелестели при каждом движении, а нефритовые подвески на поясе мелодично позванивали — нежный звук, так контрастирующий с тяжестью ситуации. Когда он проходил мимо высокого окна, солнечный свет играл на его идеально выбритом подбородке и тонких, словно нарисованных тушью, бровях.       — Как забавно, — прошептал он, останавливаясь перед Ши. Его голос звучал как мед, стекающий с лезвия ножа. Холодные пальцы с ногтями, отполированными до зеркального блеска, подняли подбородок Ши, заставляя встретиться взглядами. В глазах аристократа Ши увидел то, что заставило его кровь похолодеть — не просто жестокость, а скучающую любознательность ученого, готового вскрыть живую лягушку просто чтобы посмотреть, как бьется её сердце.       Цзю едва заметно напрягся, его плечо на дюйм сдвинулось вперёд, продолжая защищать Ши даже в этой унизительной позе.       — Господин… — начал он, но тут же замолчал, потому что хозяин резко обернулся, и в его глазах вспыхнуло что-то опасное.       — Молчи! Я ещё не разрешал тебе говорить.       Тишина в комнате стала плотной, как болотная жижа. Где-то за резными ширмами капала вода — ровный, методичный звук, словно отсчитывающий последние минуты их прежней жизни.       Ши вдруг осознал страшную правду: их купили не для работы. Не для службы. Их приобрели как диковинку — как тех самых дрессированных птиц в золотых клетках, что стояли в углу комнаты.       И самое ужасное было то, что Цзю… Цзю уже всё понял. Его глаза, обычно такие живые, теперь смотрели сквозь хозяина, будто видя что-то далёкое, что-то важное, что только он мог разглядеть.       Молодой господин внезапно остановился перед Цзю, наклонившись так близко, что прядь его искусно уложенных волос упала на лицо раба.       — Говорят, вы с ним — как две половинки одного целого? — его голос звучал сладко, как отравленный мёд. — Интересно… что будет, если разделить это целое на части?       Его рука с длинными ухоженными ногтями потянулась к Ши, но Цзю сделал нечто немыслимое — резко поднял голову, и их взгляды скрестились. В глазах раба не было страха — только холодная решимость и… предостережение.       На мгновение в комнате повисла напряжённая тишина.       Затем хозяин рассмеялся — искренне, по-детски восхищённо, как ребёнок, нашедший новую игрушку.       — О, этот точно доставит мне массу удовольствия!       И Ши понял — их настоящие испытания только начинаются…

***

      Клетка, насколько бы красивой она не была, всё равно остается клеткой.       Каждый рассвет в поместье начинался с ледяной воды, выплеснутой из медного таза прямо в лицо, и хриплых криков надсмотрщиков: «Вставайте, грязь! День не будет ждать ваших снов!». Цзю всегда успевал прикрыть Ши своим телом, принимая на себя не только холодный удар воды, но и первый удар плетью, если надсмотрщик был в особенно скверном настроении. Их спины, покрытые переплетением старых и свежих рубцов, болели так, что любое движение отзывалось мучительной дрожью по всему телу. Ши научился сдерживать стоны, кусая внутреннюю сторону щеки до крови, а Цзю — дышать ровно и глубоко, как учил его когда-то старый лекарь в их прежней жизни.       Поместье сверкало белоснежными стенами и резными галереями, украшенными золотыми орнаментами, но для них это была лишь позолоченная клетка с невидимыми, но крепкими решетками. Они часами мыли полы на коленях, чувствуя, как каменные плиты впиваются в обнаженные кости. Вода в ведрах быстро становилась розовой от крови, сочащейся через разодранную кожу. Ши, чтобы не сойти с ума, считал трещины в мраморе — тридцать семь на восточной галерее, двадцать девять в главном зале, сорок три в коридоре, ведущем к покоям молодой госпожи. Каждую он помнил на ощупь, каждую мог описать с закрытыми глазами.       Единственным утешением в их жизни была молодая госпожа — девушка с фарфоровым лицом и пустыми, как у куклы, глазами. Когда она звала их: «Сяо Цзю, Сяо Ши! Идите сюда!», они знали — следующие несколько часов будут относительно безопасными. Она заставляла их держать зеркало, пока ее служанки заплетали ей сложные прически, украшенные жемчугом и нефритом. Иногда она приказывала играть в шашки — Цзю всегда проигрывал нарочно, делая глупые ходы и разыгрывая досаду, от чего госпожа звонко смеялась. Ши читал ей вслух старинные свитки, и когда его голос становился особенно выразительным, а глаза загорались тем самым огнем, который не смогли погасить даже годы рабства, она иногда бросала ему кусочек засахаренного имбиря.       Но стоило двери её покоев закрыться, как реальность возвращалась с удвоенной жестокостью. За малейшую провинность — удар плетью, день без еды или стояние на коленях на рассыпанном горохе. Цзю научился подставляться под удары, рассчитывая угол так, чтобы плеть не задевала Ши. Ши освоил искусство воровства — он крал бинты и мази из кладовой, кусочки хлеба с кухни, а однажды даже вытащил у служанки иголку с ниткой, которую потом спрятал в щели под своей циновкой.       Ночью, в тесном чулане, пахнущем плесенью, мочой и отчаянием, они шепотом вспоминали слова Ци-гэ:       — Держись, — говорил он тогда, в последнюю ночь перед уходом, крепко сжимая их руки. — В мире немало заклинательских школ — я собираюсь примкнуть к одной из них и вернуться за вами. Обещаю.       Ши верил каждому слову. Каждый вечер перед сном он шептал про себя: «Может быть, завтра». Каждый шорох за воротами заставлял его сердце биться чаще. Он представлял, как Ци-гэ вернется в плаще с символом ордена заклинателей, как сокрушит ворота одним движением руки, как они все трое побегут прочь от этого места, не оглядываясь.       Цзю не смел разрушать его надежды (да и свои тоже), но с каждым месяцем, а потом и годом, его молчание становилось всё тяжелее. По ночам, когда Ши засыпал, изможденный дневными трудами, Цзю подолгу смотрел в узкое окошко под потолком, где среди решетки виднелся клочок неба. Иногда там мелькала звезда — всегда одна и та же, яркая и одинокая.       Они продолжали ждать Ци-гэ, цепляясь за его обещание как за спасательный круг. Но теперь этот круг был не единственным, что удерживало их на плаву. Они держались друг за друга, как альпинисты на отвесной скале, где один неверный шаг — и падение в пропасть.       По ночам, когда боль становилась невыносимой, а надежда — слишком хрупкой, они ловили руки друг друга в темноте и сжимали до хруста костей. Без слов. Без слез. Просто — «я здесь».       Их жизнь по-прежнему была игрой на сцене, только теперь рядом с ними танцевала смерть.       Но в тот момент, когда казалось, что всё вот-вот наладить, одна ночь перечеркнула все надежды…

***

      Вечерние тени уже легли на двор поместья, когда громкий звон колокольчика вызвал братьев в кабинет хозяина. Воздух был наполнен сладковатым дымом праздничных фонарей, смешанным с тревожным запахом жженой бумаги. Цзю шел первым, чувствуя, как Ши дрожит у него за спиной. Сегодня вечером молодой господин был особенно непредсказуем, а отсутствие стражи в поместье делало ситуацию еще более опасной.       Кабинет тонул в полумраке, освещенный лишь парой красных фонарей, отбрасывающих кровавые блики на стены. Молодой господин, одетый в дорогой парчовый халат, расстегнутый на груди, играл с нефритовой чашечкой, наполненной вином. Его глаза блестели неестественным блеском, а пальцы нервно постукивали по резной ручке кресла.       — А, мои любимые Сяо Цзю и Сяо Ши… — он протянул руку, поманив Ши пальцем. Голос его звучал как скрип несмазанных колес. — Подойди ближе. Я хочу рассмотреть тебя при свете фонарей.       Цзю почувствовал, как Ши замер за его спиной, дыхание младшего брата стало частым и поверхностным, как у загнанного зверька. Он сделал почти незаметный шаг в сторону, прикрывая Ши собой, но господин лишь усмехнулся этому жесту.       — Господин, — начал Цзю, голос его был спокоен, но в глазах уже клубилась буря, — Сегодня праздник, все слуги на улице. Может, позволите и нам…       Молодой господин резко встал, опрокинув чашу с вином. Алый напиток растекся по дереву стола, как кровь.       — Ты что, указываешь мне? — он шагнул вперед, и в этот момент его рука молнией метнулась к Ши, цепкими пальцами впиваясь в тонкое запястье.       Ши ахнул от неожиданности и боли, когда господин резко притянул его к себе. Его свободная рука скользнула под ханьфу, грубо щипя нежную кожу на боку, затем опустилась ниже, к поясу. Ши замер, глаза его расширились от ужаса, губы задрожали, но звука так и не последовало — лишь тихий прерывистый стон, словно у раненого животного.       — Господин, он… он нездоров сегодня, — голос Цзю звучал неестественно ровно, но его пальцы уже сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони до крови. — Вчера он чистил конюшни, возможно, заразился…       Молодой господин рассмеялся, не отпуская Ши. Его дыхание стало тяжелым, на лбу выступили капли пота.       — Ты что, ревнуешь, Сяо Цзю? — его рука опустилась еще ниже, к завязкам штанов. — Или хочешь присоединиться?       В глазах Ши вспыхнул животный ужас, он попытался отстраниться, но господин лишь сильнее сжал его запястье, оставляя синяки.       Цзю двинулся как пантера — одним прыжком он оказался у стены, где висел церемониальный меч в нефритовых ножнах. Сталь зазвенела, выходя на свободу, отражая кровавый свет фонарей.       — Не смей трогать его! — голос Цзю гремел, как гром среди ясного неба, наполняя комнату.       Молодой господин отшвырнул Ши в сторону, тот упал на колени, ударившись плечом о резную ножку стола. Лицо мужчины исказила гримаса ярости, смешанной с возбуждением.       — Ты посмел поднять на меня меч, Сяо Цзю? — он резко схватил со стола бронзовый подсвечник и бросился на Цзю.       Меч взметнулся в воздухе, описывая смертоносную дугу. Молодой господин ловко увернулся, и тяжелый подсвечник обрушился на плечо Цзю с оглушительным треском. Кость хрустнула, но Цзю не издал ни звука. Второй удар пришелся в живот, заставив его согнуться пополам.       — Цзю-гэ! — крик Ши разорвал воздух. Он бросился вперед, но господин отшвырнул его ногой в сторону. Ши ударился головой о край стола, и мир на мгновение померк перед глазами.       Цзю, стиснув зубы, поднялся. Его левая рука безжизненно висела вдоль тела, но в правой по-прежнему сжимался меч. Кровь стекала по его подбородку, капая на пол. Молодой господин ухмыльнулся, размахивая подсвечником.       — Посмотрим, как долго ты продержишься, зверь.       Они кружили друг вокруг друга в смертельном танце. Подсвечник снова взметнулся в воздухе, но на этот раз Цзю успел отклониться. Его меч блеснул, рассекая воздух, и вонзился в бок господина. Тот завыл от боли, но не отпустил оружие. Его следующий удар пришелся Цзю прямо в грудь — острый конец подсвечника пробил кожу, мышцы, вошел глубоко, задев что-то важное.       Цзю пошатнулся, но не выпустил меч. Его глаза встретились с глазами господина — в них не было страха, только холодная решимость. Собрав последние силы, он рванулся вперед, вонзив меч в живот противника по самую рукоять. Молодой господин захрипел, его пальцы разжались, и подсвечник с грохотом упал на пол.       Они рухнули вместе — Цзю сверху, все еще сжимая рукоять меча. Его дыхание стало прерывистым, губы окрасились алым. Молодой господин под ним бился в агонии, хрипя и хватая ртом воздух. Цзю сжал зубы и снова нанес удар. И ещё один. И ещё. Даже когда господин перестал двигаться, его рука продолжала подниматься и опускаться, пока меч не превратился в окровавленный обломок.       Ши, придя в себя, увидел эту картину. Его брат, стоящий на коленях над изуродованным телом, всё ещё наносящий удары, хотя его собственная рубашка уже полностью пропиталась кровью.       — Цзю-гэ… — его голос дрожал. Он подполз ближе, осторожно коснувшись плеча брата.       Цзю медленно повернул голову. Его лицо было бледным, как мел, но глаза… глаза горели.       — А-Ши… — он попытался улыбнуться, но вместо этого изо рта хлынула кровь. Его тело дрогнуло, и он рухнул вперед.       Ши поймал его, не обращая внимания на кровь, заливающую его руки.       — Нет, нет, нет… — он прижал ладонь к страшной ране на груди Цзю, но кровь продолжала хлестать между пальцев. В отчаянии он оглянулся вокруг — и его взгляд упал на опрокинутую свечу. Пламя уже лизало шелковые занавеси.

***

      Поместье горело.       Огненная ярость пожирала деревянные перекрытия, треск балок напоминал предсмертные стоны. Дым, густой и едкий, заползал в каждую щель, выедая глаза, сжимая горло. Искры взмывали в ночное небо, смешиваясь с мерцающими фонарями Юаньсяоцзе — будто сама смерть праздновала вместе с городом.       Ши тащил на себе тело Цзю, его собственные ноги подкашивались от боли, но он не останавливался. Каждый шаг отзывался жгучей болью в спине — следы кнута, оставленные надсмотрщиками, разрывались вновь, пропитывая рубашку кровью. Он спотыкался о разбросанные обломки, падал, царапая колени, но тут же поднимался, сжимая брата так крепко, будто боялся, что пламя вырвет его из рук.       — Держись, Цзю-гэ! Держись! Прошу! — голос его был хриплым, пропитанным дымом и страхом. Он оглянулся через плечо — лицо брата, всегда такое живое, теперь казалось восковым, бледным, как у мертвеца. Лишь слабый трепет век выдавал, что тот еще дышит.       Коридоры поместья превратились в лабиринт огня. Где-то в глубине дома кричали люди — прислуга, стража, рабы, — но их голоса тонули в реве пламени. Ши бежал, ориентируясь по памяти: вот поворот в кухню, вот дверь в сад… Но дверь была завалена рухнувшей балкой.       Сердце бешено колотилось. Он рванул в сторону, к окну, но рама пылала. Тогда он поднял ногу и ударил — стекло треснуло, осколки впились в кожу, но холодный воздух ударил в лицо, и это было как глоток жизни.       Он вывалился наружу, прикрывая Цзю от падающих углей. Улица встретила их морозным дыханием зимы.       На улицах царило веселье. Люди в ярких одеждах смеялись, дети бегали с бумажными фонариками, торговцы зазывали покупателей на сладости. Никто не смотрел в сторону поместья — лишь изредка кто-то бросал равнодушный взгляд на зарево над крышами.       Ши прижал Цзю сильнее и побежал к лесу, где темнота скроет их от чужих глаз.       Глубоко в чаще, за стеной деревьев, Ши опустил брата на землю. Руки его дрожали, когда он рвал свою и без того изорванную одежду, пытаясь заткнуть рану на груди Цзю. Кровь сочилась сквозь пальцы, теплая и липкая.       — Цзю-гэ…       Глаза брата медленно открылись. Они всегда были яркими, как весенняя листва, но теперь… Теперь в них плавала серая муть, словно жизнь уже наполовину покинула их.             — А-Ши… — голос был тихим, хриплым, но в нём всё ещё жила нежность — та самая, что согревала Ши в самые страшные ночи.       — Цзю-гэ, тебе нельзя разговаривать! — всё ещё пребывая в панике и отчаянье, прикрикнул на него Ши, заставив того испустить тихое фырканье. На секунду, всего на краткое мгновение, в его глазах блеснули непролитые слёзы, и столь безжизненный взгляд снова наполнился нежностью и любовью.       — А-Ши… Диди… Не плачь. — Его пальцы дрожали, когда он дотронулся до щеки младшего, стирая слёзы. Ши прижался к этой ладони, словно боялся, что она исчезнет. — Тебе не идут слёзы… Я хочу, чтобы ты улыбнулся… — Это была молчаливая просьба, единственная за много-много лет. И от этого становилось ещё страшнее.       — Дурак… Тебя нельзя двигать… — прошептал Ши. Его голос был хриплым от крика, надрывным, с нотками смирения. Но…       Но он улыбался. Ласково. Грустно. Так же, как и его брат.       Он потянулся и накрыл своей рукой чужую, сильнее прижимая её к лицу, и, как потерянный котёнок, подставлялся под пальцы, ласкающие кожу в безмолвном жесте извинения, пытаясь запомнить прикосновения, впитать уходящее тепло ладони.       Ши знал, что не сможет ничего сделать. Они не получили должного образования и не знали, как правильно залечивать раны. Единственное, что они усвоили за всю свою жизнь — ложь может стать спасением. Ты можешь валяться в грязи и дерьме, но выжить — главное. Но в этот раз это, казалось бы, ценное знание не поможет.       (Они были обречены на смерть ещё в тот момент, когда родители выкинули их, подобно мусору, а позже близнецов подобрали работорговцы).       Цзю медленно перевёл взгляд на небо.       — Красиво…       Фонарики, запущенные в небо горожанами, плыли среди звёзд, как огненные светлячки.       Ши кивнул.       — Ты прав, — согласился он и притянул Цзю в свои объятия, ласково проводя рукой по спутанным, липким и мокрым от крови волосам. — Это действительно прекрасный вид, — тихо добавил он, прижимая остывающее тело к себе плотнее. Будто собирался раствориться, утонуть в этих объятиях, что всегда защищали и прятали от всего. Он отстранился на мгновение и запечатал поцелуй на лбу брата, как тот всегда делал с ним перед сном.       Больше никто из них не говорил. Тело в руках младшего медленно расслаблялось. До этого места не доходили весёлые возгласы людей, и хриплое дыхание тоже больше не прерывало тишину на поляне.       В конце, когда фонари больше не освещали собой небо, Ши почувствовал, как тело в его руках окончательно обмякло. Дыхание остановилось. Сердце больше не билось.       Цзю умер.       Ши сидел, не двигаясь. Слезы текли по его лицу, но он не издавал ни звука. Где-то вдали еще горело поместье, еще смеялись люди, ещё летели фонарики…       А он остался совсем один.       Он вырыл могилу собственными руками. Земля была мерзлой, ногти ломались, ладони кровоточили, но он копал, пока не получилась яма глубиной в рост человека.       Потом отнес тело к реке, осторожно омыл кровь, расправил спутанные волосы. Одел в чистое — то, что осталось от их старой одежды.       Когда опускал брата в землю, не мог сдержать рыданий.       Рядом с могилой он посадил белый цветок — символ чистоты и вечного покоя.       Когда взошло солнце, Ши встал.       Он больше не плакал.       Лишь посмотрел на могилу, потом на дорогу, ведущую вглубь леса.       И пошёл.       Теперь у него не было никого.       Но он выжил.       А значит, должен идти дальше.       Даже если весь мир против него.

***

      — Говорят, он стал заклинателем, выполнив их общую мечту, и стал помогать людям — особенно детям, тем, кто лишился своего дома. А ещё говорят, что по сей день на том месте, где был похоронен старший брат, растут невероятно красивые цветы, чьи лепестки отражают свет фонарей в праздник, а наутро проливают росу, подобно слезам, — закончил рассказ Шэнь Цинцю с меланхоличной улыбкой.       Ветер за пределами пещеры завывал, редкие раскаты грома отражались от стен. Дождь не собирался заканчиваться в ближайшие два шичэня точно. Шэнь Цинцю сильнее сжал веер в руке, когда его плечи пробрала дрожь от холода. Он напряг спину, стиснув зубы — все одеяла и талисманы были розданы ученикам, а его верхняя мантия не была приспособлена к таким погодным условиям. Как Пиковый Лорд, он продолжал молчать о своём дискомфорте, чтобы не уронить себя в глазах подопечных.       — Учитель… — тихий девичий голос вырвал его из раздумий. Он даже не осознал, что ушёл глубоко в себя. Подавив желание вздрогнуть, Шэнь Цинцю посмотрел на Нин Инъин. Девушка протягивала ему своё одеяло, а сама укрылась половиной того, что было у Ло Бинхэ. — Возьмите, — её голос звучал грустно, видимо, под впечатлением от услышанной истории.       — Не нужно, — мягко сказал он, покачав головой. Он взял протянутое одеяло и накрыл им двоих учеников поверх другого. — Мне не холодно, — добавил он в ответ на обеспокоенные взгляды троих учеников.       Мин Фань, Нин Инъин и Ло Бинхэ — приближённые к нему, его личные ученики. Они знали его лучше других, но даже так он не мог показать свою слабость. Хоть они и были разными, когда дело касалось помощи друг другу — а уж тем более своему наставнику — они действовали слаженно, в кратчайшие сроки выполняя поручения. Эти трое напоминали ему о человеке, которого уже давно не было рядом. Каждый из них был словно частичка его характера. Порой ему даже казалось, будто он видит его вместо них. И он гордился этими молодыми людьми.       — Но… — начала было его ученица, но её грубо перебили.       — А что стало с их старшим братом, этим… Ци-гэ? — спросил ученик Байчжань.       — Ходят слухи, что они встретились, вот только не узнали друг друга, — спокойно ответил Цинцю.       — Шэнь-шибо, Вы рассказали нам эту историю, потому что приближается Фестиваль фонарей? — спросил один из его старших учеников. В ответ он получил лишь короткий кивок.       Больше никто ничего не сказал. Утомлённые ученики — кто облокотившись друг на друга, кто понурив плечи — начали засыпать. Лорды не стали их будить: дождь всё не хотел заканчиваться, а детям следовало отдохнуть перед долгой дорогой. Лишь Лорд Цинцзин направил больше своей Ци в согревающие талисманы, чтобы дети наверняка не замёрзли.       Сам он тоже хотел спать, но держался до последнего, лишь изредка клевая носом. Один раз он чуть не завалился вперёд, но от встречи лицом с землёй его спасла рука, схватившая за плечо. Он посмотрел на своего шиди и неловко улыбнулся, кивнув в знак благодарности. Его притянули ближе, уложив голову на плечо, и накрыли собственной мантией, сохранившей тепло чужого тела.       В этих полуобъятиях он погрузился в дремоту, вспоминая далёкое прошлое…

***

      Встали все довольно рано, но буря прекратилась лишь к полудню следующего дня. Неспешно группа выдвинулась в сторону поселения, в безымянный маленький городок на реке Хэн. Лидер секты отправил их туда, чтобы помочь людям восстановить деревню после нападения демонов и, как выяснилось позже, после минувшей бури.       День выдался насыщенным: старшие ученики чинили повреждённые дома, укрепляли стены и крыши, в то время как боевые группы патрулировали окрестности, отлавливая оставшихся после нашествия мелких демонов.       Младшие ученики тем временем помогали местным жителям с праздничными приготовлениями. Одни мастерили бумажные фонарики, старательно складывая тонкую рисовую бумагу в причудливые формы. Другие помогали на кухне, лепя пельмени и замешивая тесто для традиционных сладостей.       Поначалу адепты планировали завершить работы до наступления вечера и успеть к празднику в Цанцюн. Однако староста деревни лично пришёл к ним с приглашением остаться, а глаза местных детей светились такой надеждой, что отказаться было невозможно.       Когда солнце скрылось за горизонтом, вся деревня собралась на центральной площади. Длинные общие столы ломились от простых, но вкусных деревенских яств: ароматной лапши, жареной речной рыбы, паровых булочек с мясной начинкой.       Что удивительнее всего — за этими столами не было ни рангов, ни титулов. Простые крестьяне в поношенной одежде сидели бок о бок с облачёнными в дорогие шёлковые одеяния адептами. Даже оба Пиковых Лорда — Шэнь Цинцю и Лю Цингэ — без церемоний разместились среди всех, не требуя особых почестей.       Шум весёлых голосов, звон чашек и смех заполняли тёплый вечерний воздух. Казалось, что после всех невзгод деревня наконец-то смогла перевести дух.       Младшие ученики, забыв о строгих наставлениях, громко смеялись, перебивая друг друга в рассказах о сегодняшних подвигах.       — А ты видел, как шисюн одним ударом пригвоздил того треххвостого лиса к земле? — восторженно щебетал самый младший из них, размахивая руками так, что чуть не опрокинул чашку с вином.       — Видел-видел! А потом Сюй-шисюн даже пальцем не пошевелил, просто посмотрел — и все мелкие демоны разбежались!       Шэнь Цинцю, сидевший чуть поодаль, прикрыл лицо веером, скрывая улыбку. Его острый взгляд скользнул по оживленной толпе, отмечая каждую деталь — как деревенские девушки украдкой поглядывали на молодых адептов, как детишки, забыв про сон, носились между столами, выпрашивая сладости.       — Шэнь-шисюн, — раздался рядом низкий голос. Лю Цингэ, до этого молчавший, наклонился к нему, — Ты уверены, что стоит задерживаться? Праздник в Цанцюн…       — Разве ты не видишь, Лю-шиди? — мягко перебил его Шэнь Цинцю, указывая веером на группу младших учеников, которые сейчас с восторгом наблюдали, как деревенские артисты разыгрывали представление с куклами-тенями, — Они заслужили этот вечер. После дня тяжелой работы…       Его слова прервал взрыв смеха — на импровизированной сцене один из учеников неловко попытался повторить движения танцовщицы и чуть не упал, за что получил дружеские подзатыльники от товарищей.       Постепенно праздник набирал силу. К традиционным танцам с веерами добавились более оживленные — под ритмичные удары в барабаны молодежь пустилась в пляс, кружась и хлопая в ладоши. Даже обычно невозмутимый Лю Цингэ не смог удержаться от легкого покачивания в такт музыке, хотя его лицо оставалось серьезным.       Шэнь Цинцю наблюдал за ним украдкой, пряча улыбку за веером. Как всегда, этот человек напоминал ему закованную в лед гору — снаружи холодную и неприступную, но внутри…       Его размышления прервал староста деревни, который с поклоном поднес им новый кувшин вина.       — Почтенные бессмертные, это — особое вино, выдержанное двадцать лет в бамбуковых стволах. Хранилось для самого важного случая.       Вино оказалось на удивление приятным — сладковатым с древесным послевкусием. После второй чашки Шэнь Цинцю почувствовал, как по телу разливается приятное тепло, а мир вокруг становится чуть более размытым, мягким.       Когда луна поднялась высоко в небо, начался главный момент праздника — запуск небесных фонарей. Один за другим, они взмывали вверх, уносимые теплым воздухом, пока не превращались в россыпь золотых звездочек на фоне темного неба.       — Загадайте желание, — прошептал кто-то рядом.       Шэнь Цинцю закрыл глаза на мгновение. Когда он их открыл, его взгляд случайно встретился с взглядом Лю Цингэ. В темных глазах товарища отражались плавающие в небе огни, и на миг ему показалось…       Но нет.       Он резко отвернулся, внезапно осознав, что вино ударило ему в голову сильнее, чем он предполагал.       — Мне нужно… подышать воздухом, — тихо сказал он, вставая.       Лю Цингэ нахмурился:       — Уже поздно. Не стоит…       Но Шэнь Цинцю уже отошел, растворяясь в толпе. Лю Цингэ проводил его взглядом, его брови сдвинулись в едва уловимой, но знакомой ученикам гримасе недовольства. Он сделал движение, словно собираясь последовать, но в этот момент к нему обратился староста с вопросом о защитных талисманах, и он вынужден был остаться.

***

      Поляна, затерянная в глубине леса, казалась островком покоя среди бушующего моря ночи. Тысячи бумажных фонариков, запущенных жителями деревни, плыли в небе, создавая живую реку из золотого света. Их тёплое сияние дрожало в прохладном воздухе, смешиваясь с серебристыми лучами луны, которая в эту ночь висела особенно низко, почти касаясь верхушек древних дубов своими холодными пальцами.       Белые цветы, растущие у подножия старого дерева, распахнули свои лепестки, словно тысячи маленьких ладоней, ловящих отблески праздничных огней. Каждый лепесток был идеально белым, будто вырезанным из лунного света, с тончайшими прожилками, напоминающими морозные узоры на зимнем окне. Их аромат — лёгкий, едва уловимый, с нотками мёда и свежескошенной травы — витал в воздухе, смешиваясь с запахом влажной земли и хвои.       Шэнь Цинцю стоял посреди этого сияния, его стройный силуэт в белоснежном ханьфу с золотой вышивкой выглядел почти потусторонним в мерцающем свете. Ткань одежды, тончайший шёлк с вытканными узорами пионов и облаков, шелестела при каждом движении, а золотые нити вспыхивали, словно живые. Его пальцы — длинные, изящные, с безупречно ухоженными ногтями — дрожали, когда он развязывал застёжки мантии цвета цин.       — Цзю-гэ… Это я, твой А-Ши, — его голос, обычно такой ровный и спокойный, звучал прерывисто, будто каждое слово давалось с трудом. — За все эти годы я приходил сюда лишь несколько раз. Но это место… оно остаётся таким же прекрасным, как в тот день.       Шёпот терялся среди шелеста листьев, но каждое слово было наполнено такой глубиной чувств, что казалось — сама природа затаила дыхание, чтобы услышать их. Где-то вдалеке кричала сова, её голос эхом разносился по лесу, добавляя меланхолии и без того печальной сцене.       Он опустился на колени, аккуратно расстелив мантию между белыми цветами. Движения его были медленными, почти ритуальными. Нефритовую шпильку — ту самую, которую Цзю подарил ему в день их последнего совместного праздника — он положил сверху, и лунный свет заиграл в её тонкой резьбе, оживляя изображение цветущей сливы.       — В прошлый раз, когда я был здесь… — он замолчал, глядя на древний дуб перед собой, его ствол, покрытый морщинами времени, казалось, хранил все их секреты.       В его воображении чётко вырисовывалась картина — по другую сторону ствола сидел мальчик с яркими изумрудными глазами, такими же, какими они были в детстве. Он представлял, как Цзю слушает его, иногда кивая, иногда улыбаясь в ответ на особенные воспоминания, иногда поддразнивая — точно так же, как делал это при жизни.       Где-то вдали слышались обрывки праздничной музыки — звон цитр, ритмичные удары барабанов, смех. Но здесь, на поляне, время будто остановилось, застыло в янтарном свете воспоминаний. Шэнь Цинцю провёл пальцами по лепесткам, ощущая их прохладную гладкость, и вдруг его рука дрогнула — так сильно, что он выронил цветок.       — Представляешь, город, что сковал нас цепями рабства… — его голос дрогнул, став едва слышным, — Теперь всего лишь несколько домов у реки. Всё изменилось… всё, кроме этого места.       Внезапный порыв ветра поднял в воздух лепестки, закружив их вокруг в странном танце. Шэнь Цинцю закрыл глаза, и на его ресницах заблестели слёзы. В этот момент он снова был тем маленьким А-Ши, который верил, что брат всегда сможет его защитить, что утро обязательно наступит, что их страдания не будут вечными.       Он поднял голову и посмотрел на фонари, плывущие в небе. Их свет был таким тёплым, таким живым, что на мгновение ему показалось — он видит среди них знакомые очертания.       — Сегодня я рассказал ученикам нашу историю, — продолжил он, следя за движением огней. — Они слушали… слушали так внимательно. Никто не усмехнулся, никто не отвернулся.       Один особенно яркий фонарик отделился от общей массы и начал медленно снижаться, будто хотел приблизиться к нему. Шэнь Цинцю протянул руку, хотя знал, что не сможет поймать его.       — Может быть… может быть, их поколение будет мудрее нашего, — прошептал он, наблюдая, как фонарик снова поднимается ввысь.       Тишина. Лишь шелест листьев отвечал ему.       — Мне пора возвращаться, — прошептал Шэнь Цинцю, поднимаясь. Его движения были медленными, будто каждое причиняло боль. — Но я обещаю, что в следующий раз расскажу тебе о своих учениках. Они… они напоминают мне нас в этом возрасте.       Он ещё раз посмотрел на дуб, на белые цветы у его корней, на нефритовую шпильку, лежащую на мантии. Затем глубоко вздохнул, и в этот момент по его щеке скатилась слеза — одна-единственная, прозрачная, как утренняя роса. Она упала на белый цветок у его ног, и лепестки вздрогнули, будто от прикосновения.       Шэнь Цинцю ничего не сказал. Просто повернулся и пошёл по тропинке, ведущей обратно к деревне, оставляя за собой поляну, озарённую лунным светом и воспоминаниями.       Лю Цингэ стоял в тени древних кедров, его чёрные одежды сливались с ночью. Только блеск глаз выдавал его присутствие. Он видел не только Шэнь Цинцю — в лунном свете перед ним предстала странная картина: по другую сторону дерева сидел полупрозрачный силуэт мальчика с ярко-зелёными глазами.       Призрак улыбался, слушая каждое слово. Когда их взгляды встретились, мальчик поднёс палец к губам, а затем указал на Шэнь Цинцю, жестом доверяя его заботам. Ветер донёс до Лю Цингэ едва слышный шёпот:       — Он всё ещё боится темноты… Не оставляй его одного.       Лю Цингэ кивнул, сжимая рукоять меча. Когда он тихо удалялся, последнее, что он увидел — как призрачная рука коснулась плеча Шэнь Цинцю, а лепестки белых цветов закружились в странном танце, будто отвечая на невидимое прикосновение.       На окраине леса, где деревья редели и уже были видны огни деревни, Шэнь Цинцю встретил Лю Цингэ. Они остановились, глядя друг на друга.       — Ты долго, — произнёс Лю Цингэ, его голос был ровным, но в глазах читалось беспокойство.       Шэнь Цинцю ничего не ответил. Просто улыбнулся — мягко, по-настоящему, впервые за этот вечер. В его глазах ещё стояли слёзы, но теперь они казались не только печальными, но и какими-то… очищенными.       Лю Цингэ не стал спрашивать. Просто слегка наклонил голову и сделал шаг вперёд, предлагая идти вместе.       Они пошли рядом по тропинке, освещённой теперь только светом звёзд. И хотя между ними висело молчание, оно было тёплым и понятным — как обещание, как клятва, как память о том, кто всегда будет частью их обоих.       Шэнь Цинцю украдкой взглянул на Лю Цингэ и снова улыбнулся. В эту ночь, среди фонарей и воспоминаний, он чувствовал — что бы ни случилось, он не одинок.       А высоко в небе фонарики продолжали свой вечный танец, освещая путь тем, кто ещё не нашёл дорогу домой.