Justice in Fontaine Is Best Served Hot

Для должности Верховного Судьи требуется определенный уровень хладнокровия и самообладания. Даже для уникального суда Фонтейна, где процесс рассматривается как изысканный спектакль. Предстающие перед судом –простые актёры, а их несчастье — история для развлечения публики. Главный Судья же, восседающий на кресле в центре сцены, воспринимается как один из центральных персонажей каждого представления. Поэтому он был непреклонен в том, чтобы вести себя с предельным достоинством. Сегодня все немного иначе. Сегодня он подвергся испытанию. Парень издает сдавленный звук, опускаясь на его члене. Длинные стройные ноги раздвинуты, опираясь по обе стороны от его колен. Его тело дрожит, он устал от удовлетворения судьи на протяжении нескольких часов. Руки впиваются в плечи, в попытке сохранить контроль. Едва сдерживаемые вздохи и тихие прерывистые стоны выдают его с головой. Как и белые капли жидкости, стекающие с напряженного члена, несмотря на сдавливающее основание кольцо. — Ну же, господин Тарталья, — Нёвиллет шепчет на ухо своему пленнику. — Вы знаете, как проходят суды Фонтейна. Люди хотят зрелища, которое вы, прямо сейчас, отказываетесь им предоставить. Как они поймут, что вы действительно раскаиваетесь? Парень прожигает его взглядом. Тёмно-синие глаза потрясающи, даже застланные гневом. Но, сидя здесь, с привлекательным лицо, залитым краской, и еще более привлекательным голосом, Одиннадцатый Предвестник был далек от образа грозного воина. Здесь, пойманный в ловушку из взглядов зрителей, наблюдающих за его «раскаиванием», за покрасневшим, натянутым вокруг члена Нёвиллета отверстием, Тарталья представлял восхитительную картину для глаз. Но в нём еще оставались остатки гордости. Нет, так не пойдёт. Нёвиллет обхватил руками стройную талию и одобрительно хмыкнул, смотря на собственные пальцы, впивающиеся в податливую бледную кожу. Он усилил хватку и приподнялся, глубоко проталкивая свой член. Тарталья дрожит, а из его рта раздается восхитительный вскрик. — М-гх! Одобрительные перешёптывания зрителей сопровождаются улыбкой Нёвиллета. Наконец, прогресс. — Видишь? Это было не так уж и сложно, не думаешь? — он приподнимает и опускает парня вновь, чувствуя, что проникновение становится проще, отверстие становится мягче и нежнее от грубого обращения. Мягкие стенки обхватывают его, сжимаясь в попытках приспособиться к его обхвату. Несмотря на все первоначальные протесты, тело парня начинает приспосабливаться. — Я так много требую? Тарталья стонет, зажмурив глаза и впиваясь ногтями в его плечи, в то время как бёдра Нёвиллета глубоко и ритмично толкаются в него. — Мг! Уб. Ублюдок! — хрипит он, срывающимся голосом. — Эт-то то, чт-то ты, мгх! Это т-то, что ты называешь правосудием? В ответ судья толкается жёстче, следя за тем, чтобы движения указывали на место Предвестника в этом шоу. Гнев парня утихает под нахлынувшим жаром, его рот снова открывается, а жалобные вскрики вырываются с каждым новым толчком. Восхитительный румянец распространяется дальше, на грудь, пока он извивается, отчаянно пытаясь скрыть то, насколько он голоден до его прикосновений и члена. Будто Нёвиллет не чувствует, как сильно он сжимает его и как отчаянно его стенки не хотят выпускать его. — Этот способ не столь тривиален, — он выдыхает на ухо своему пленнику. Зрители охают взволнованно. Ожидаемо, учитывая звуки, издаваемые парнем. — Но этот уникальный метод правосудия Фонтейна идеально подходит для тебя. Он хватает его ягодицы, широко раздвигая их, позволяя рассмотреть, насколько глубоко он проникает в парня. Тот издает нечленораздельный, бессвязный звук и царапается ногтями. Его внутренности сжимаются, но Нёвиллет игнорирует это. Он толкается еще глубже, проходясь головкой члена по мягким, податливым стенкам, пока Тарталья дрожит, дрожит и дрожит в его руках. — Ублюдок… н-нет, н-не так глубоко, мх! Судья издает хриплый смешок. Несмотря на непристрастность своей роли, он осознает, что в этот раз ему все нравится. Или, быть может, его больше привлекает то, как дырочка парня идеально обхватывает его. Она будто создана специально, чтобы удовлетворять его. — Господин Тарталья склонен лгать. Досадная привычка, особенно для плохого лжеца, — его рука поднимется, направляясь к рыжим волосам. Он крепко сжимает их, запрокидывая голову парня назад. Наклонившись к обнаженной бледной шее, Нёвиллет проходится покусывающими поцелуями, оставляя отметки на этой сладкой плоти, в то время как парень стонет громче и бесстыднее от грубых безжалостных толчков. — С. Ст- МХ! — Нет. Я уверен, что господину Тарталье это нравится. Еще один толчок, грубый и жесткий. Еще один вскрик чистого наслаждения. — На самом деле, — размышляет он, — думаю, господин Тарталья покажет нам всем, как сильно он наслаждается, кончив на моём члене, хм? Развернись. Сейчас. — Ч-что? — Развернись, чтобы очаровательная публика могла видеть тебя. Когда Тарталья отказывается развернуться, он вздыхает. — Всегда так сложно. Он щелкает пальцами. Механические охранники мгновенно двигаются с места. Они поднимают парня за руки, пока тот мечется, рыча, как загнанный зверь, разворачивая его и бросая обратно на колени к Нёвиллету. — Пусти! Отпусти меня! Он жалобно хнычет, когда судья толкается обратно внутрь, по самое основание. Вновь прирученный. — Намного лучше, — говорит он, не тратя времени на смену темпа. Он толкается глубоко, приятно и жестко, контролируя, чтобы брать его так сильно, чтобы тот чувствовал боль. Руки перемещаются с талии Тартальи на его бедра, обхватывая их и приподнимая, заставляя Предвестника приподнять свои бедра, разводя ноги, прижимаясь спиной к груди судьи. Он смеется, когда слышит прерывистые тихие поскуливания от того, как кольцо мышц сжимается и разжимается вокруг него. Восхитительно, как тело парня поддается, прижимаясь к нему. Каждый глубокий толчок сопровождается теплом, разливающимся по его члену, заставляя разум затуманиваться. В таком положении зрители видят все: сдавленный кольцом член Предвестника, подпрыгивающий при каждом толчке; грубые, безжалостные движения, направленные прямо в покрасневшую дырочку и восхитительное лицо Тартальи, мечущееся между смущением и развратной потребностью. — Хорошо, — рокочет на ухо Тарталье, убеждаясь, что это слышит лишь он. Вряд ли зрители смогут что-то разобрать сквозь грязные влажные звуки соприкасающихся тел, раздающихся с каждым толчком в эту восхитительную, нежную задницу, или через прерывистые, сладкие крики, издаваемые парнем. — Очень хорошо. Настолько, чтобы заставить меня желать, чтобы господин Тарталья причинил больше неприятностей, чтобы я мог — мх — назначить еще одно наказание. Волнение среди зрителей нарастает. Раздаются восторженные крики, на которые Нёвиллет не обращает внимания. Не тогда, когда рядом с ним восхитительное, извивающееся тело, подпрыгивающее на его коленях и скулящее теперь еще громче. Он отпускает одну из ног парня, протягивая руку к кольцу на члене. Одним рывком ограничитель соскальзывает, падая на землю. Парень выгибается, запрокидывая голову, открывая рот в беззвучном вскрике, достигая разрядки. Белесые струйки заливают пол зала суда, оскверняя золотые, некогда девственно чистые полы. Еще больше белых капель стекает по его длине, яйцам и между бледных дрожащих бедер под бурные овации аудитории. Одобрение зала одно из самых оживленных, что Нёвиллет слышал за долгие годы работы Главным Судьей Фонтейна. Превосходно. Он двигает бедрами один, два, три раза, и его контроль ослабевает, а узел напряжения в животе мгновенно спадает. С голодным стоном он погружает свой член так глубоко, как может, накачивая парня до отказа. Бедра Тартальи дрожат, когда он кончает в него, безмолвно требуя послушания. Опустошая себя, он крепко удерживает тело парня на месте, не оставляя никакого выбора, кроме как принять все. Его член, его сперму, продолжающую заполнять его до отказа. Он так тщательно пометил Предвестника, что тело последнего никогда не отделается от его следов, как бы тщательно позже он бы не пытался вымыть свои внутренности. Парень вздрагивает в его руках, падая на него. Его глаза полузакрыты, затуманены, а щеки заливает румянец. Он выглядит так, словно находится под дурманом. — Горячо. Т-так горячо внутри. Так много. П-пожалуйста, пожалуйста… Я не могу… Несмотря на то, что Нёвиллет только что кончил, он чувствует, как член снова подергивается. Боги. Теперь он действительно желает, чтобы предвестник совершил еще одно преступление. — На бис! — кричат зрители, аплодируя стоя. — На бис! Какая неожиданная удача. Он меняет хватку на теле парня, вновь начиная поглаживать его размягченный член, игнорируя всхлипы. — Чувствительный… пожалуйста! Ему не требуется много времени, чтобы заставить член Тартальи вновь затвердеть. Тело парня вновь начало двигаться у него на коленях. Первый раунд не прошел даром, облегчая вход в уже разработанное отверстие Предвестника. Его сперма вытекала, хлюпая при каждом соприкосновении плоти, делая звуки еще более грязными. Впрочем, это не мешало ему быть непреклонным в том, чтобы продолжить движения, даже со всем этим беспорядком внутри. Магия, пронизывающая Зал Суда, призвана поддерживать в пленнике жизненные силы, чтобы он мог изо дня в день демонстрировать свои лучшие качества. А это значит, что заниматься этим они могли хоть день напролет. Он может брать Тарталью весь день, исполняя наказание. В конце концов, кто он такой, чтобы в Фонтейне, воспринимающим суд как представление, идти против желания аудитории, награжденной наибольшей властью? Если она хочет большего, что ж. Он более чем счастлив предоставить это ей… Во имя правосудия, разумеется.