Двадцать восемь глаз

      Странно. За последнюю неделю у меня было две бессонные ночи. Нужно будет рассказать об этом моему врачу. Жизнь течет своим чередом, полоса черная, полоса белая. Светлый весенний день и черная зловещая и ночь, тени которой окутывают сознание липким страхом чего-то неизвестного. Не было причин для беспокойства, но паническая атака уже стоит на пороге. Странно… Определенно точно, если я переживу сегодняшний ночной кошмар, с утра пойду к врачу, оставив работу на втором плане. Лучше я сделаю это сейчас, чтобы не получилось как в прошлый раз…       Черт бы побрал эти съемки! Простая дешевая работа обернулась редкостной нервотрепкой, переходящей плавно в почти что самую настоящую катастрофу. Кто же знал, что участие в любительском проекте принесет не только легкие деньги, но и кучу проблем на хвосте. Хотя в целом, всё было неплохо, первое время. Мы вполне спелись с командой, с учетом того, что Брайана я и до этого знал, остальные ребята тоже были довольно забавными и интересными. С ними было легко работать. Но больше всего дискомфорта доставлял не сценарий, не идиотские диалоги (на мой взгляд, можно было и лучше сделать, но я всего лишь актер на полставки, мое мнение мало кого волновало) и даже не место, и не актеры. Сам процесс. Напряжение с каждым отснятым днем всё нарастало и нарастало, пока не вылилось в грозу прямо посреди съемок. А все из-за Алекса. Вообще все.       Работа на съемочной площадке приносила много положительных эмоций, из-за которых я почти и думать забыл о своих проблемах. Очень хотелось работать и вкладываться в проект, даже если и основная суть мне была непонятна. Я делал свою работу и мне это нравилось, не сказал бы, что все было ради какой-то глобальной и серьезной цели, в конце-концов — не мне надо было сдавать работу на зачет, но всё же это было весело. Любая смена обстановки мне шла на пользу, как говорил мой лечащий врач в наши еженедельные посещения по пятницам.       После таких насыщенных дней, по телу разливалась приятная усталость, которая ватным мешком била по голове и просто вырубала ее, когда та касалась подушки. Проблемы со сном как-будто перестали существовать. Прошло несколько дней ударной работы и потом эйфория прошла, уступая место накопивщейся усталость и раздражению, которые рано или поздно могли нас всех привести к нервному срыву, не только меня. Все чаще мои старые симптомы возвращались в ночи удушающими кошмарами. Сначала раз в несколько недель, потом чаще. Врач сказал, что это все последствия тяжелой и напряженной работы. Ко всему прочему, обострился кашель. Однако в команде тоже было не все спокойно. Сначала я старался не замечать этих перемен, списывая их на разные ситуации, все мы люди и бывает всякое. Однако со временем, всё меньше и меньше хотелось впрягаться в дело Алекса и его идиотского фильма для киношколы.       Внезапно Алекса не устроило место съемок, потом второе, потом третье. Было нулевое обоснование этому. Затем ему не понравилась погода, и несколько раз мы снимали в зданиях, всё чаще отступая от его же сценария. Потом он начал постоянно носить и использовать вторую камеру, хотя оборудования с собой у Сета было прилично. Я в этом не разбираюсь, но то, что Алекс таскал с собой так много вещей было слишком…подозрительно? Пожалуй, да. Его внезапная паранойя прогрессировала на глазах, он постоянно что-то бормотал себе под нос, оглядывался. Глаза его лихорадочно бегали по окрестностям и сам он отвлекался на каждый посторонний шорох. Со временем место съемок стало включать в себя все меньше и меньше людей, хотя изначальный план включал в себя людные места. Всем стало казаться это странным, но мало кто пытался возразить. Нам с Брайаном было особо без без разницы на что тратить свое время, которое в любом случае улетело бы в трубу, Сара хмурилась, Сет смиренно молчал, а Джей просто разводил руками.       В один из дней мы с ребятами собрались и сказали, что не будем работать дальше, пока Алекс наконец-то не объяснит, что с ним твориться. И он рассказал две пренеприятные вещи, одна хуже другой: кто-то постоянно его сталкерит, дома и на улице, и подбрасывает трупы животных на его крыльцо. Это известие нас ошарашило. — Это что, чей-то неудачный розыгрыш? — Сипло спрашивал Сет. — Ты обращался в полицию? — Я не знаю, и знать не хочу, — Алекс выглядел замученным в тот момент, сдернул с носа очки и помассировал переносицу, — в этом месте мы больше не снимаем. С остальным я разберусь сам.       Кто-то из ребят предложил вообще свернуть съемки, кажется это был Джей, на что Алекс его грубо отшил, и на короткий промежуток мы стали работать даже не возникая особо, до того момента, пока Крейли не сорвался на нашего оператора. Алекс орал как не в себя на Сета за то, что тот не поменял вовремя кассету, сказал что руки у него из жопы, высказал ему за его комментарии не к месту, и сказал, что тот вообще не соображает, что и как нужно делать. На справедливое замечание оператора о том, что кассет у нас на целый магазин хватит, Алекс пуще прежнего начал орать и вывернул аргумент так, что «Раз кассет у нас много, то и проблем с их сменами не должно быть!». Не уверен, насколько это вообще было здраво и взвешенно с его стороны, потому что Сет все-таки оператор и незаменимая часть команды. Если бы он внезапно исчез, сомневаюсь, что Алекс бы взял все на себя. К глубокому сожалению, Сет все-таки действительно исчез, но мало кто мог это заметить, потому как съемки «Мраморных Шершней» на тот момент уже были прерваны.       В общем, не только Сету постоянно прилетало от Алекса, но и нам с Сарой тоже, чего только стоит история с той же беседкой, после разбора полетов с Сетом. Потом и на нас переключил внимание. К тому же, Брайан куда-то запропастился. Мы с коллегой стояли в беседке в зоне съемок, когда разгорелся скандал. Из-за постоянных смен настроения Алекса было сложно не только планировать съемки, но и в целом собственную жизнь, как-будто мы у него в рабстве каком-то. Мы вбросили по паре фраз, обсуждая, что будем делать, после того как закончим сегодняшние съемки, и Алекс как с цепи сорвался. Мы пересняли около десятка дублей — его не устраивало то, что Сара постоянно подсматривала реплики. Сет предложил сделать перерыв, на что Алекс скрипя зубами согласился, но потом оказалось, что Сет опять выключил камеру, и читаем мы сценарий жопой, и говорим без должных эмоций, и выучить-то мы не можем десяток строчек и, вообще, мы оба-два бесталанных бездаря, а Сет так вообще чепушила криворукий. В итоге все закнчилось очередным скандалом и я просто ушел. После этого я отсутствовал около недели, а когда вернулся, стал больше присматриваться к Алексу. С этого момента я и заметил его разительные перемены. Как если бы его подменили, и на место здравомыслящего человека поставили параноидальное агрессивное говно. Не сказал бы, что до этого он был душой компании, но в своем деле держался уверенно, стоит отдать ему должное. Потом съемки внезапно прекратились, на все вопросы Алекс отвечал, что ему срочно надо переехать. Я думаю, это было как-то связано с его преследователем. Мало кто огорчился, если говорить честно, может быть Брайан, но это не точно. К тому моменту он появлялся очень редко, а потом вообще перестал выходить на связь.       Тем временем прошло несколько лет. Сейчас оглядываясь назад, я думаю, что поступил правильно, приняв совет лечащего врача. На одном из сеансов я пожаловался на кратковременные потери памяти, и он предложил мне вести дневник. Я его никому не показывал, лишь говорил, что продолжаю его, пока это являлось правдой. Однако вел я его, конечно, из рук вон плохо, но вел. Я его часто перечитывал, пока заполнял, и благодаря ему, некоторые вещи, что происходят сейчас, становились на свои места, заполняя черные дыры в памяти. В первые два раза я удивлялся этому, а потом удивляться не было смысла, ведь именно за этим я его и вел — чтобы знать, что происходило между условным пятнадцатым марта и двадцатым апреля. Потом забросил, за ненадобностью, ибо съемки свернулись.       Дни шли за днями, месяцы в бесконечной канители сменяли друг друга, мое состояние становилось лучше и в один из дней я просто не стал делать записи. Потом что-то закрутился, заработался и вообще не до этого было. Но откопав его среди хлама в кладовке, я не поверил глазам. Я невероятно удивился его наличию, уж было подумал, что его кто-то подбросил, потому как я не помню, чтобы в антикварном магазинчике недалеко от лечебницы я покупал что-то подобное. Единственное, что связывало это перечеркнутое безобразное старье со мной — почерк. Несомненно, это был мой почерк, но то как он менялся от страницы к странице, навевал вопрос — а действительно ли только я его вел? Но прочитав его, я удостоверился в своем единоличном правлении каракулями. Сам дневник выглядел как видавший виды разбойник — мятый, грязный, местами изорванный. На обложке даже угадывались следы зубов…Жуть. А убогое его наполнение наталкивало на острые пики мыслей о том, что дневник вел умалишенный. Что в общем-то, являлось правдой, но лишь отчасти. Это не ложь, если своим знакомым и друзьям просто об этом не говорить. Там были описаны последние пару недель съемок, но так скомкано, что порой и двух слов невозможно было разобрать, а когда я уже закончил расшифровку, то осознал, что разгадка поведения Алекса в эти последние недели безвозвратно потеряна, выдрана из толстой тетради с корнем. Не могу сказать, кто это сделал, но очевидно было одно — я никогда не узнаю, что там было написано. С тех пор дневник так и остался валяться в кладовке. Продолжать его я не стал, но и выбросить было жалко — там крылось объяснение моего плохого самочувствия на случай, если мой лечащий врач все-таки захочет на него взглянуть. Маленькое воспоминание из прошлого, которое не хотелось бы вспоминать. Жизнь текла своим чередом, я ходил на свою привычную работу, трепался со знакомыми с работы, посещал лечебницу. Жил в своей удобной рутине. Пока Брайан окончательно не исчез без следа. Пока за мной не увязался Джей. Чертов придурок.       Он встретил меня на входе в лечебницу — помятый, странно выглядящий и довольно постаревший за эти годы. Как и Алекс в последние дни съемок, Джей тоже таскался с камерой. Бледный и дерганный, он создавал отталкивающее впечатление и вызывал жалость. Больше, конечно, хотелось ему втащить, почему-то. У меня не было явных проблем с агрессией и гневом, но что-то в лице Джея так и вопияло о том, что неплохо было бы ему прописать здорового такого леща. Он что-то плел про Алекса и его фильм, спросил могу ли я ответить на его вопросы. Я слился под предлогом похода к врачу. После сеанса мы разминулись, но Джея это не остановило, он видимо там всю неделю просидел, прежде чем снова меня увидел. Странное дерьмище. Он караулил меня там каждый чертов раз, это переходило все границы и выглядело, как самое настоящее сталкерство. В этот момент я прекрасно понял Алекса — мало кому нравится, когда замечаешь за собой постоянную слежку. Пришлось обменяться номерами и целенаправленно назначить встречу с определенной датой.       Мне сразу показалось подозрительным ярое стремление Джея закончить фильм Алекса — прошло уже так много времени, зачем оно ему вообще? У меня не было ни сил, ни времени, ни, честно говоря, желания, снова ввязываться в это кинематографическое болото, поэтому проще было бы просто рассказать ему о том, как все проходило и что произошло. Я довольно долго отходил после всех тех ужасов, которые мне виделись в последние дни съемок. Отвратительные картины душераздирающих ужасных видений преследовали меня даже наяву. Иногда они до сих пор встают перед глазами, возникают, словно убийца в темной подворотне и мало что с ними можно сделать в минуты отчаянных попыток обрести долгожданное спокойствие… Голова раскалывается руки трясутся и все нутро пытается сбежать, когда ты сам в приступе панической атаки врос в землю свинцовыми ногами.       Страшное случается только после того, как перестаешь ощущать самое себя. Легкое дуновение депрессии накрыло меня последующим шквальным ветром. Но хуже становится от того, что в какой-то степени тебя это мало волнует в редкие часы апатии и ненависти к окружающему миру, а все из-за тяжелейших головных болей, которые накатывают волнами, словно морской прибой, состоящий из лавы и осколков хрусталя, маленьких и почти невидимых, но таких отвратительно острых, что жить не хочется от слова совсем. Словно раскаленные пиявки боль пронзает голову и заседает там на многие часы.       И в такие моменты мир перестает существовать, блекнет и теряет все краски, превращаясь в мешанину из черного и ослепительно белого. Утопая в тенях раздробленного болью сознания сложно оставаться в себе, и все чего ты хочешь — лишь бы побыстрее это все кончилось. За головной болью приходит, шурша агонией, удушающий и тошнотворный приступ, и спустя часы ты отрубаешься от морального и физического истощения, падая в пучины холодного забвения. А когда снова приходишь в себя не хочется даже вспоминать это все, благо и не получается. Даже не удивляешься тому, что происходит и как ты здесь оказался, где бы это «здесь» не было. Лекарство, которое мне прописал врач стало очень быстро заканчиваться. Меня предупреждали, что от него бывает привыкание, а из побочных эффектов усугубление симптомов. Но я не думал, что буду так часто их принимать. Но как показывала практика, я жрал колеса пригоршнями, дабы облегчить свои страдания. Но сколько бы много я не покупал лекарств, складывалось ощущение, что они просто исчезают. Это доходило до абсурда — я стал делать нычки и в итоге у меня по всему дому была спрятана почти целая банка, но по одной-две таблетки. На прошлой неделе я купил два пузырька, а вчера, в приступе помутненного болью сознания, я заметил на полке в ванной один пузырек, и то, только с двумя пилюлями. Пришлось позже опять идти в аптеку и уже придумывать новые места для хранения лекарств.       Мое самочувствие резко пошло на спад. От стресса я начал больше курить, сигарета за сигаретой, из-за этого усилился кашель, который в редкие мучительные минуты удушья просто выворачивал меня наизнанку в агонии. Все внутренности переворачивались от сотрясений диафрагмы, а во рту появлялся отвратительно-вязкий металлический привкус. Казалось, легкие решили самоуничтожиться от каждой пылинки старого города. Сотни раскаленных игл пронзали все естество, а электрические волны боли сковывали тело. Горло перехватывало так — даже не вздохнуть, не то что крикнуть. После этих приступов хотелось натурально умереть. Потом появился озноб, и я списал все симптомы на простую простуду, хотя это странно. Других симптомов не было. И память. Чертова память, подводила меня. Огромные черные ямы на полотне сознания меня бесили и пугали одновременно, потому что неизвестно, что происходило. А от неизвестности становится очень страшно. И эти сны, о эти ужасные ночные кошмары! Удушливое зловоние умирающего леса, мрачность и тоска — все это стояло перед глазами, как если бы я и не спал вовсе. Тощие иссохшие деревья, липкая черная грязь на ботинках. Запах тины и мокрого песка. Редкие, пугающие до дрожи в коленях, шорохи чужих шагов. Чье-то тяжелое дыхание у виска, холодное, мертвенное. И сердце стучит так, словно до этого никогда в своей жизни не билось. Суетливые триллеры, в которых все что ты можешь — убегать, но от чего? И куда? Вокруг тьма, и тихо настолько, что в ушах звенит.       После пробуждения смутное ощущение опасности вкупе с напряжением в каждой клеточке не давало уснуть снова. У меня обострилась бессонница и каждый фантомный шорох в ночи мог довести до истерической дрожи в руках.       В любом случае, здоровье у меня было ни к черту. Предполагая, что произойдет тоже самое, я хотел бы держаться подальше от всего этого дерьмища. Иногда меня прошибает озноб только от одного мимолетного воспоминания из тех дней, всплывающего перед глазами. К сожалению, только ночные кошмары надолго заседают в памяти, периодически всплывая, словно изуродованный колючей проволокой труп в озере, посреди детского веселья на пляже.       Я помню произошедшее смутно и только по записям из дневника, странно, что Джей этого не помнит вообще, он же был участником процесса. Не стал ему напоминать. Я решил посмотреть, что он будет делать дальше.       Мы встретились, Джей передал мне листы с текстом, поставил перед лицом камеру и начал задавать вопросы, мало относящиеся к нынешним съемкам и больше задевающие события старых. Я рассказал ему все, что знал, на том и разошлись. А потом я обнаружил у себя несколько кассет, которые Алекс мне, кажется, уже целую вечность назад, отдал. Они валялись рядом со старым дневником и смутное ощущение опасности пробежало табуном мурашек у меня по спине. Смотреть я их тогда не стал, да и сейчас тоже, поэтому решил просто отдать их Джею, раз его это так интересует. Для меня это все еще лишний геморрой, хотелось поскорее соскочить с этого дела и вернуться в свою обычную жизнь.       С появлением Джея моя удобная реальность начала сыпаться на глазах. Уже предвкушая будущие проблемы я начал ловить частое дежавю, доводящее своей частотой до тихого бешенства. Иногда мне казалось, что я живу в чертовой временной петле, которую вяжет какой-то очень умелый садист. Мысли путаются, поступки становятся безрассудней. Я стал срываться на знакомых и чаще пропускать работу, и выносить такое стало для меня большой проблемой. Повторяющиеся дни, лица, мысли о безысходности. Хотелось убежать. А они все смотрели своими вопрошающими глазами и молча крутили у виска пальцем.       Отрешенность. Мало что стало доставлять удовольствие, много что — дискомфорт. Все дальше бежишь от толпы, следящей за тобой жадными глазами, бежишь туда, где тихо и наедине с собой думаешь, анализируешь происходящее, силясь понять, что, черт возьми, вообще происходит, и почему именно с тобой. Я часто стал бродить в одиночестве по темным улицам города, вечером, лишь бы не находиться в дневной толпе чертовых людей, снующих туда-сюда и норовящих спросить: «Тим, у тебя все в порядке? Выглядишь уставшим.» Сложно не быть уставшим, когда половину своей жизни ты пытаешься сбежать от ужаса, а вторую думаешь о смысле своего бестолкового бытия.       Опять. Здесь, на пересечении улиц никого нет, но они все равно наблюдают и смеются, про себя, тихо, но так явно и однозначно. Куда бы я не шел, я все время чувствовал на себе чужие глаза, облизывающие меня с ног до головы своим омерзительным любопытством. Вроде бы все было одним и тем же, как часы на прикроватной тумбе, абсолютно одинаковые, как и всегда, только именно сейчас они казались странными, словно в них чего-то не хватало. Как и во всем мире. Все, что было привычным, перестало таковым являться, как если бы я упустил важную деталь, которую не замечал до этого. Напрягает. Раздражает. Пугает. Страшно. Тысячи тысяч глаз следят за мной, выискивая мои слабости, я для них словно открытая книга. Пытаясь не думать об этом, я стал вести внутренний монолог в своей голове. Сомневаюсь, что ни один человек в мире так не делает. Все любят внутренние монологи, особенно обделенные одиночки. С тех пор как исчез Брайн, мне, в сущности, стало не с кем говорить, не только по душам. Он был единственным человеком во всем мире, который мог бы меня понять, или хотя бы не осудить, и внутреннии монологи порядком мне помогали справиться с мрачной реалностью одиночества. Но есть проблема, которую не сразу замечаешь. К собственному голосу в голове рано или поздно добавляется другой, почти такой же, как и твой, но разница сначала только забавит. И пока два голоса в твоей голове что-то друг другу доказывают, ты третьим лишним просто отрешенно смотришь на это со стороны. Смотришь, как кто-то нападает на Джея в доме Брайана. И опять ловишь дежавю. Смотришь, как кто-то на замыленной и трясущейся записи следит за Джеем в Россвуде. Смотришь до определенных моментов, пока осознание чего-то неправильного больно не отзовется в ноге. А потом ты видишь себя на пленке, связанного, рядом валяется маска, которую с тебя сорвали, и сам ты совершенно этого не помнишь. А потом ловишь очередное дежавю, от которого в сотый раз становится тошно и все сразу встает на свои места. Это были не сны, не кошмары. Это были воспоминания второго «меня». Того, кто появляется после приступов агонии и того бесконечного страдания. Тот, кто выходит из пучины моего отчаяния на свободу, когда мое собственное сознания отключается после выгорания и длительных истерик.       Чертовы голоса в голове перешли от споров к песням, и уже страшно становится от себя самого. И это не остановить. Это никогда не закончится и никуда не исчезнет, что бы я не делал. Что бы я не говорил. Джей не остановится, пока не узнает правду, ту правду, которую знаю я. Которую знаем мы.