дыши легче и больше себе не ври

Рауль сам не знает, что чувствует, объявившись на пороге родного дома. Ему, в целом, было комфортно скрываться ото всех целую неделю. Сначала завалиться к друзьям и пару дней беспробудно пить, потом навестить пару знакомых девочек — постарше, чтоб Илюша не узнал. От мысли, что надо ехать домой, все внутри начинало протестовать. Слишком много противоречивых эмоций: огромная злость, колоссальная обида, тщательно игнорируемый страх… И каша, в которую все это превращалось, стоило Раулю подумать об Илюше. О том, как он смешно за него сражался. Как храбро хмурился в больничной палате, пытаясь притвориться, что не против, чтоб Рауль его целовал, пока его дружки тусят за дверью. Когда он вспоминает это снова, то невольно улыбается и все-таки открывает входную дверь: — Але, я здесь! Рауль оглядывается. Он специально пришел к ужину, обозначить свое существование всему семейству сразу. Сначала думает, что Илюша притаился как мышь, и он его не заметил, но нет — родители ужинают одни. — А че, где этот? — Простудился, — хмурится Стас. — Ты про бизнес хотел поговорить? Не трогай его пока, он не в том состоянии. Если б Рауль хотел поговорить про бизнес — именно после этих слов он бы и пошел выбивать из Илюши привелегии, но сейчас не до того. — Давно лежит? — спрашивает он небрежным тоном, надеясь не выдать напряжение. — Появлялся бы дома хоть иногда, может, был бы в курсе, — вздыхает папа. Рауль не распространяется. Он понимает, что больница — это Илюшино дело. Только дело это, кажется, завело его куда-то не туда. — Пойду, переоденусь, — он глупо отмазывается от родителей и спешит подняться наверх. Заходит без стука. Мало ли, папа прислушивается, чтоб никто не доебывал ценные кадры. Илюша лежит, завернувшись в одеяло, и трясется. От хлопка двери закутывается в него только сильнее. — Это я, — вполголоса говорит Рауль. — Ты реально болеешь? — Нет, — шепчет Илюша, но ничего не поясняет. Рауль подходит, садится у кровати и заглядывает внутрь сооруженной из одеяла конструкции. У Илюши дикие глаза. Примерно как у папы в паническую атаку. Что-то в его взгляде Рауля очень сильно тревожит. Что-то не так. — Это он тебя? — хмурится он, и Илюша кивает. — Он злится, — брат пытается говорить ровно, но голос то стихает, то берет слишком высокие ноты. — Я хотел быть как ты. Но ничего не получилось. — Не надо как я, — просит Рауль. — Слушай… Успокойся, ну что случилось нового? Илюша мотает головой и утыкается носом в подушку. Из подушки слышатся приглушенные всхлипы. Рауль вспоминает, как в первый раз нашел его на лестнице. Там было что-то похожее. — Я сейчас приду, — говорит Рауль, и Илюша в ужасе вцепляется в его руку. — Я не буду плакать, — решительно обещает он. — Не уходи опять. Не пропадай. Рауль наклоняется, чтобы его поцеловать, больше затем, чтобы не показывать, как его задевают эти слова. Он не уверен, что это хорошая идея, чтобы успокоить, но Илюша так тянется навстречу, пытаясь поймать его губы, что поцелуй выходит даже дольше, чем он планировал. — Я приду, — обещает Рауль и гладит его по щеке. — Я же тогда пришел, помнишь? Пять минут. У Илюши красные влажные губы и испуганные глаза. Он такой… Что-то корежится внутри. Рауль сбегает по лестнице и начинает рыться в ящике с лекарствами. У них есть успокоительные, но он тратит время, чтобы понять, от каких не засыпаешь. Рано спать, когда происходит непонятно что. Илюша как будто задерживал дыхание все время, пока он доставал таблетки, потому что, когда открывается дверь, он натурально давится слезами. — Тихо, тихо, — Рауль снова его целует. Даже странно, что не встречает сопротивления. Он вытаскивает из блистера таблетку и кладет себе на язык. Илюша краснеет, но послушно открывает рот. — Молодец, — говорит Рауль, отстранившись. — На, пей. Тихо, тихо, я держу. Все. Илюша обвивает руками шею, так что Рауль так и остается сидеть на коленях у кровати. Он смутно помнит, что сидел так у колыбельки, когда Илюша был совсем маленький и болел. Орал, конечно, как обычно, на весь дом. А если трясти колыбельку — замолкал. И злишься меньше, когда можно что-то трясти. Эти заново открывающиеся воспоминания очень неуютные. Рауль не уверен, что их не выдумал. А как проверить? У Илюши не спросишь, у родителей тоже. Если это реально было — то зачем он это забыл, а потом вспомнил? Может, просто хочет себя убедить, что было что-то кроме вражды. И раньше, не только сейчас, когда все стало таким сложным. — Я не как ты, — повторяет Илюша. — Я устал. Почему я не могу просто нормально жить, как все? Нормально — это, наверное, и без Рауля тоже. — Такая вот у нас семейка, — он треплет Илюшу по голове, а потом поднимается и ложится рядом, забравшись под его одеяло. Его хватает, чтобы завернуть Илюшу в кокон, так что и двоих оно выдерживает. — Все-таки начал жестить, да? Илюша отвечает не сразу. — Я… Он говорит, я сам виноват. Что, когда я послушный — никаких проблем не бывает. А если приходится заставлять, то тогда… Рауль знает, какой Тема, когда приходится заставлять. — Я поговорю, — вздыхает он, — Он меня редко слушает, конечно, но можно же как-то донести… — Не надо, — Илюша качает головой и сильнее вжимается ему в спину. — Мне кажется, он этого и добивается. Убедиться, что у нас что-то есть. А ему не надо это знать. О том, что у Илюши все на лице написано, Рауль умалчивает. Он вспоминает, как это — когда приходится заставлять. Как Тема, когда он артачился, зажимал ему нос, и Рауль до самого последнего момента старался разучиться дышать. Теме было смешно — говорил, что в эти моменты у него бешеный взгляд. У них так было в самом начале, когда все было непривычно, запах, вкус, размер, совсем не подходящий… А Илюше, может, до сих пор все непривычно. Сам Рауль старался так не делать. Чаще всего и не приходилось. Сложно найти девчонку, такую же упрямую, как он сам в молодости. — Мне больно еще, — голос Илюши врывается в поток воспоминаний, — Давай не сегодня, ладно? Оказывается, Рауль сам не замечает, как гладит его по груди и водит губами по шее. Он сразу останавливается, и Илюша, вопреки собственным словам, грустно вздыхает. — Я не отказываюсь. Я не боюсь больше. Боится — только теперь того, что Рауль исчезнет, если не быть послушным. — Ну ладно, — кивает Рауль, — Значит, я сам отказываюсь. Спи. Принести снотворное? — Не надо, — просит Илюша с той же интонацией, с какой просил больше не пропадать, — Полежи еще просто. — Сказку рассказать? — ухмыляется Рауль и тут же снова проваливается в воспоминания. …Илюше лет пять. Он стоит на детской площадке и держит на руках облезлого щенка — размером почти с себя самого. По выражению лица непонятно, что он планирует сделать — подраться или расплакаться. — Давай его оставим! — Ага, — ухмыляется Рауль. — Хочешь, сказку расскажу? Про людей с песьими головами? Которые залезут к нам в дом и тебя съедят? Илюша бледнеет и теряет боевой настрой. Ему не нравятся сказки, которые рассказывает Рауль. Рауль всегда отбирает их именно по этому критерию — чтоб испугался и хотя бы неделю не подходил. — Он хороший! — настаивает Илюша и немного отворачивается, как будто хочет закрыть щенка своим телом. — Он меня не съест! — Это пока, — охотно кивает Рауль. — А знаешь, как сделать псоглавца? Берешь этого щенка, — показывает он жестами, — Отрезаешь ему голову… Представляешь, как скулить будет?.. Потом найти какого-нибудь глупого мальчика, ему тоже отрезать. А потом — поменять местами и пришить. Ну что, оставим? На лицо Илюши падает тень. Он становится почти похож на себя взрослого. Такой обреченный взгляд человека, понимающего, что ничего у него не вышло… — И каждый раз только страшнее, — обреченно вздыхает Илюша, и Рауль понимает, что пока фантазировал, ему минут пять распинались о насущных проблемах. — Ты сам знаешь, какой он тяжелый. Вдруг он мне однажды спину сломает? — Ты же ребенок совсем! — вырывается у Рауля. Эта мысль не перестает биться в голове. Перед глазами мешаются образы — маленького Илюши из новых воспоминаний и Темы, наваливающегося на Рауля так, что щелкают разом все суставы. — Мне восемнадцать, — косится на него Илья. — Недавно совсем исполнилось! — возмущается Рауль, не понимая, к чему он клонит. Илья вздыхает: — Рауль, тебе было четырнадцать. Четырнадцать. Парировать нечем. — Ну это не то. Я же мог… — Что? — криво улыбается Илья. — Что ты мог? Такого, что я не могу в восемнадцать? Рауль пытается ответить, найти какую-то причину, но ее нет. Пытается найти рычаги влияния, но их нет. Особое отношение, но его нет. Илюша — ребенок еще. А он был еще меньше. Рауль не может просто сказать: «Ты прав», — поэтому выбирает молчать и слушать дальше. Надолго Илюши не хватает — выплакавшись, он правда очень быстро засыпает, уткнувшись горячим лбом Раулю в грудь. Рауль вздыхает и понимает, что надо выбираться. Папа в восторге не будет, если придет проведать своего преемничка. Он аккуратно перекладывает Илюшу — тот не просыпается, действительно, вымотался. Рука невольно скользит под подушку и натыкается на гладкий прямоугольник. Рауль выуживает его и обнаруживает свою детскую фотографию. Сначала он не очень понимает, зачем она брату — взрослой, что ли, не нашел? А потом присматривается и вспоминает, что это был за день. Папин день рождения, когда он впервые увидел Тему после того, как у них это случилось. С фотографии на Рауля смотрит обреченным взглядом ребенок, понимающий, что начинается что-то, что он не в силах контролировать. Он цепляется за эту мысль. Что он такого мог тогда сделать? Раулю жалко этого ребенка. Он бы хотел ему чем-нибудь помочь. Он вздыхает и снова ныряет под подушку, надеясь, что Илюша не поймет, что фотография теперь лежит как-то иначе. Когда спит, он выглядит моложе. Точно не на восемнадцать. Раулю его жалко. Он хочет ему чем-нибудь помочь.