Кафе Воронов

Каз поправляет влажные волосы - и снова смотрит на сообщение. Оно вспыхивает на экране телефона - короткое, лаконичное, лишенное интонации. Прочитанное уже сотню раз и отравленное насквозь. "Зайди ко мне, как будет время". Не совсем приказ - и времени может не найтись вовсе. Должно не найтись. С тех пор, как пришло сообщение Каз уже успел со всей тщательностью принять душ, прочёл все вечерние новости, пересчитал все свои вклады и все проценты на триста лет вперед, а также то, сколько будет окупаться кофейня, если Нина продолжит съедать все сладости, а сам Каз - выпивать весь кофе и распугивать посетителей, не забыв накинуть коэффициенты на обаятельность Джеспера и смазливую скандинавскую рожу Маттиаса, набросал до шести способов, как ограбить Метрополитен, и до десятка мест, куда можно сбыть барахло, перечислить по памяти все станции метро и столицы стран - но текст так и не пропадает с экрана, делая пластик жгучим. Проклятое сообщение сгоняет с экрана телефонный звонок, и Каз неохотно жмёт кнопку ответа. - Ты не поверишь, босс! - слышит он радостный голос Джеспера. - Теперь мы точно прижмём этого подонка! - Да что ты говоришь. Очень вряд ли он может чем-то по-настоящему удивить Каза, и он не удерживается от едкого ответа. Энтузиазм Джеспера немного спадает - но не слишком существенно, и он вдохновленно начинает пересказывать, что им удалось нарыть на бывшую Роллинса. Общие факты вроде имен, возраста, семьи, адресов - полезные, но не поразительные, изредка прерываемые комментариями Нины о дурном вкусе дамочки. Они говорят, говорят, говорят - и Каз понимает, что не способен сейчас слушать. Мысли путаются, никак не способные собраться чёткую картину. Каз не хочет знать. Не сейчас. - Я не могу разговаривать, - говорит Каз, и ложь звучит до отвращения легко. - Меня могут подслушать. Расскажете всё лично. Завтра я зайду в "Ворон". Проклятое сообщение не пропадает и после разговора - наоборот, только словно становится ярче, и Каз выключает экран и откладывает телефон в сторону. Время вполне пригодное для сна - явно более полезного времяпрепровождения, чем то, чем он занимается большую часть вечера. Каз выключает свет, закрывает глаза и старательно принимается считать удары сердца. Концентрируясь на их частоте, пульсации в груди, и давит в голове каждую зарождающуюся мысль. Это никогда не помогало - даже в детстве, но Каз не знает способа лучше, и потому старается все равно. Душит в себе напряженное предвкушение, которое охватывает его каждый раз, когда он оказывается рядом с Роллинсом. Когда думает о нём, когда слышит его имя. Напряженное предвкушение, которое с каждым днём становится только хуже. Сообщение может значить всё что угодно. Может быть, Роллинс нашёл опечатку в отчете или получил срочный запрос по работе - но не настолько срочный, чтобы отвечать самому или заставлять Каза бросить все дела вечером. Может быть, ему просто скучно, и из всего окружения охранников, горничных и водителей он почему-то решил предпочесть Каза для того, чтобы скрасить вечер. Выпить, посмотреть футбол - ничего из того, о чём Каз думает. Может быть, он зовёт его именно за этим. Может быть, Роллинс решился, наконец, его уволить. Каз ненавидит не знать. Каз ненавидит бояться. Какое-то время он старательно лежит, не двигаясь, не трогая ненавистный телефон - а потом резко встаёт и выходит из комнаты. Он решительно проходит по коридорам - но, несмотря на приглашение, замирает перед его дверью. Сперва нужен план - как и в любом деле, минимум три, в идеале до бесконечности, и он еще раз поправляет волосы, пижаму и перчатки. Если Роллинс собирается пить пиво и смотреть футбол - Каз просто развернется и уйдет, даже не объясняя, почему не собирается тратить на это время. Если Роллинс решит его уволить - у Каза уже предостаточно материала, чтобы шантажировать его - мелко, но неприятно. Можно попытаться остаться, а можно выторговать себе что-нибудь напоследок. Если появилась какая-то срочная работа, которая не терпит до утра, тоже можно что-нибудь придумать, и Каз думает о том, что может получить, если они договорятся. Деньги? Мысль о деньгах успокаивает - привычная, комфортная, знакомой вечной ценностью. Каз думает о них - о шорохе бумажек, цифрах на экране счета, деньгах и ни о чем кроме, когда стучит в его дверь и когда входит, не дожидаясь ответа - не оттягивая прыжок. В конце концов, он тоже может доставить Роллинсу хотя бы маленькую неприятность. Спальня Роллинса такая же, как он помнит - не такая уж впечатляющая. Всё на тех же местах - облегчая задачу для вора, тот же глушащий шаги мягкий ковер, там же картина с играющими в карты собаками. Такая же - и неуловимо другая в его присутствии. Словно ожившая, и на кресло небрежно брошена домашняя одежда, у кровати стоят тапочки, а на столике - ноутбук и чашка. Заполняя пространство мелочами, и сам Роллинс лежит на разобранной кровати, удобно развалившись, и смотрит какой-то фильм. Когда Каз входит, он ставит фильм на паузу и откидывает в сторону пульт.  На Роллинсе небрежно завязанный шёлковый халат - яркий, лиловый, горчичный, изумрудный, с золотыми цветами и белыми журавлями. Отвратительное, нелепое позёрство. Каз не уверен, что у него есть что-то под этим халатом, и с трудом заставляет себя не отводить взгляд. Последнее, чего ему не хватало - лицезреть, как Роллинс пытается хвастаться своими утренними тренировками. - Ты не спешил. - Не хотел приходить.  Роллинс умилённо поднимает брови, как если бы вовсе не он набрал то проклятое сообщение на собственном телефоне. - Отчего же пришёл?  - Сам не знаю.  - О, да. Так загадочно. Так непонятно.  Каз понимает, о чём он - к сожалению, понимает, и не может сказать, что у его выводов совершенно нет оснований. В комнате повисает неловкая тишина - обрамляя того самого слона, о котором ни один из них не говорит вслух. Слона размером с Эмпайр-стейт. Лучше бы Роллинс хотя бы не выключал этот грёбаный фильм - но фильма нет. Каз стоит посреди его спальни, напряженный до звона, Роллинс расслабленно полулежит на кровати, закинув руки за голову - и они смотрят друг на друга, соревнуясь в том, кто сдастся, увильнет от лобового столкновения. Роллинс молчит, выжидательно глядя на него - молчит легко, словно вовсе не прикладывая усилий, взгляд его становится сначала теплее, а потом - жарким, уголки губ двигаются, расплываясь в улыбке - и Каз сдается первым. Как последний простофиля - не выдержав блефа, выкладывая на стол все свои карты разом. Карты жгут его пальцы и он должен избавиться от них навсегда. - Вы никогда не сможете меня... Как вы выразились, "трахать нормально". - Комплексуешь? Боишься расстроить папочку? Как это мило, Бреккер. За меня не переживай. Вот уж точно за кого бы Каз не стал переживать, так это за Пекку Роллинса. Непотопляемый, как дерьмо, изворотливый, хищный и жадный - каким хотел бы быть он сам. Пытается быть. Должен быть. Каким должен был быть, но не был мальчишка Ритвельд - и уже опоздал. О, нет, Каз переживает не за него. Ему приходится напомнить себе, что он давно не тот мальчишка, чтобы не переживать за себя. Роллинс легко встаёт с постели и идёт к нему - сокращая расстояние между ними. Первый порыв Каза - отдернуться, возвращая себе личное пространство, но это то, что порадовало бы Роллинса - и потому он не двигается с места. Даже когда тот подходит совсем близко, знакомо испытывая его терпение, даже когда кладет руку на плечо - тепло, очень аккуратно, поверх пижамной рубашки - и наклоняется, говоря тише. Тоже знакомым, совсем дешёвым приёмом, который Каз видит насквозь - и от которого все равно мурашки неуютно бегут вниз по позвоночнику - чтобы сладко собраться внизу живота. - Давай договоримся вот до чего. Никогда не говори мне, что я могу, а что - нет. Это я решу сам. Каз замирает, обдумывая его слова, и на языке у него крутится с десяток насмешек. Он хмурится - и проглатывает их, опуская взгляд. Он легко мог бы сказать многое об их договоренностях, удачности решений заниматься чёрт знает чем в публичных местах, и о том, что может, а что не может говорить Каз. Мог бы, конечно, мог бы - но не говорит. Между ними слишком много того, о чём Роллинс ещё не догадывается. Не должен догадываться, пока не станет слишком поздно, и это - неописуемое, непроизносимое всуе, как самое страшное заклятье, пропитанное памятью - не дает ему быть тем, кем он должен. Только не рядом с ним. - Тогда зачем вы меня позвали? Роллинс отпускает его, отстраняясь, и щелкает пальцами - словно только сейчас сам вспомнил, что, собственно, хотел от Каза Бреккера. Смывая неловкость ситуации - чтобы тут же обдать еще большей неловкостью. - Сознайся, негодник, уже дрочил, думая обо мне? - весело спрашивает он. Непонятно как смея произносить своим языком такую гнусную мысль. Непонятно как вообще дойдя до неё в своей извращенной голове. Каз отворачивается и сжимает зубы - без слов выдавая ответ.  - Дрочил, - довольно кивает Пекка, но не удовлетворяется этим знанием. - Как же ты это делал? Трогал себя рукой? В перчатке или без? Трахал себя чем-нибудь? Каз вздрагивает и отрицательно мотает головой - со всем возможным возмущением. Он не собирается обсуждать с Роллинсом эту тему - но и не может позволить ему фантазировать мерзости о себе. - Нет? Почему же? Берег эту честь для меня? - Вряд ли вы найдете мою честь в этом месте. - Вот зачем я тебя позвал. Хочу, чтобы ты себя потрогал. Сначала Каз думает, что он шутит - очередную из своих тупых пошлых шуток, но Роллинс с любопытством смотрит на него, никак не желая хохотать собственной фантазии. Ждёт, уперев руки в бока, ждёт, ждёт, ждёт - и Каз фыркает и демонстративно трёт своё предплечье, вскинув подбородок. - Ну-ну, не строй из себя идиота, Бреккер. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Хочу, чтобы ты подрочил. - Я не хочу, - обрезает Каз, и мог бы сказать гораздо больше. Что ему отвратительна сама мысль, что в присутствии Роллинса это невозможно физически, что он не увлекается подобным, что он никогда больше не будет делать ничего такого - особенно с Роллинсом, с ним рядом, под его взглядом, и уж точно, совершенно точно - не будет при нём дрочить. Не здесь. Не при нём. Не думая о нём.  Никогда в жизни. - Какая глупость. Если бы ты не хотел - ты бы не пришёл ко мне.  Каз предпочел бы, чтобы Роллинс был идиотом - даже если бы это значило, что идиот обвёл его вокруг пальца. Раны гордости он сможет залечить - он привык к ранам, и его тревожит другое, что-то большее, чем боль. - Зачем вам это?  - Исследовательский интерес. Хочу посмотреть, как тебе нравится больше всего. Хочу проверить кое-какую теорию. Каз не собирается давать ему в руки такое оружие против себя - ни в коем случае, никому вообще, но особенно - Пекке Роллинсу. Он скорее согласится отпилить себе здоровую ногу, потерять всё и снова начать из сточной канавы, чем ему подыграть. Ему никак не нравится.  - А то у меня складывается впечатление, что ты крайне неразборчив, и тебе нравится ну просто абсолютно всё, что бы я ни сделал. Ты же не хочешь оставить меня в этом заблуждении?  Роллинс тянется к его щеке - в притворно ласковом жесте, очередном блефе, но Каз отдергивается, и Роллинс улыбается - и кивком указывает на кровать. Уверенный, что всё в итоге всё равно закончится так, как он хочет - и эта его уверенность бесит даже больше, чем его ласка. У Каза есть два выхода. Он может развернуться и уйти, навсегда забыв путь в его спальню. Сказать, чтобы он шёл куда подальше с такими идеями, не тратил его время, если нет весомых причин, в которые не входят его больные фантазии, вернуться в свою комнату, забраться в постель, накрыться с головой, стиснуть зубы и лежать до утра, с каждой минутой всё больше ненавидя их обоих. Решительно, действенно, так, что Роллинс больше не позовёт его никогда. Он может сделать то, что Роллинс предлагает. Унизительное, глупое, бессмысленное - хоть немного похожее на то, что уже было между ними. Каза передёргивает от отвращения, он обходит Роллинса, не собираясь больше терпеть его - и идёт к постели. Не спрашивая разрешения, забирается в кровать, удобнее устраивается на подушках - и с вызовом развязывает завязки пижамных штанов. Роллинс просчитался, если надеялся испугать его, как смущающегося семинарского мальчишку - и Роллинс заинтересованно приподнимает брови и садится с ним рядом. Полы яркого халата расходятся, открывая грудь, и Каз снова не думает о том, есть ли белье под его одеждой. - Вот и умничка. Включить тебе видео? Что предпочитаешь, мальчики, девочки, что-то необычнее? - Ничего. Я бы лучше и без вас обошёлся. Каз закатывает глаза, всем своим видом давая понять, что думает о тупости этой нелепой, жалкой, капризной затеи - и стягивает перчатки. Медленно, открывая светлые тонкие ладони. Откладывает перчатки на прикроватную тумбочку - бережно, свою самую необходимую защиту. Кладёт на тумбочку Роллинса так же, как обычно кладёт на свою - как если бы они спали вместе. Отвратительной, тревожной идеей, и Каз прогоняет эту мысль, не дав ей задержаться. Разминает пальцы, привыкая к отсутствию на них второго слоя кожи. Нервозно стягивает штаны, вместе с бельем - давая проклятому Роллинсу то, что он просит, чтобы он как можно скорее убедился в паршивости этой идеи. Обхватывает обнаженный член обнаженными пальцами, как только сам может себя касаться, и напоминает с себе - за этим он и пришёл. Наверное, за этим. Роллинс ложится с ним рядом, подперев рукой голову - и с любопытством следит за движениями. Халат его совсем расходится - открывая слишком много кожи, слишком близко, и напряженное чувство опасности вибрирует на краю сознания, не давая расслабиться. Как никогда не даёт. Каз не смотрит на него, старается игнорировать его взгляд - тяжелый, осязаемый, ласкающий - и начинает двигать ладонью. Ничего потрясающего, физиология, трение, его постель, его запах, его близость, нет, не так, только физиология - и в пальцах медленно начинает твердеть. Неохотно, вынужденно, Каз морщится, и, да, тело отзывается - но несильно, неохотно сдаваясь неизбежности. Движения собственной ладони не приносят настоящего наслаждения - только телесное, возбуждение, не волнующее сердце. Каз делает то, что просит от него Роллинс - просто чтобы быстрее уйти. В горле скапливается горечь, и он не то чтобы хотел чего-то другого, когда шёл к нему, нет, не то чтобы чего-то другого ждал, но - но, но, Каз закрывает глаза и думает только о том, как скорее вернется в свою спальню, закроется и до красноты ототрёт свою кожу. В очередной раз рядом с ним он сделал неправильный выбор. Как и всегда. - Как скучно, Бреккер. Со мной у тебя получалось куда веселее. Пекка перекатывается, оказываясь сверху - упираясь руками в кровать, не касаясь его, но настолько близко, что Каз почти физически может ощутить его тяжесть. Накрывает, окружая собой - телом, теплом, запахом - терпким, знакомым, ненавистным. Родным. Тем, который для мальчика Ритвельда значил всё, о чем он только мог бы мечтать.  Между ними лёгкий шёлковый халат - в тех местах, где он еще прикрывает кожу, и пижама Каза, тоже совсем не надежной броней. Между ними нет даже перчаток. Его близость отвратительна. Его близость ужасна. В руке мгновенно становится твёрдо, Каз замедляет движения - но они всё равно вдруг чувствуются совсем иначе. Ярче, пронзительнее, дозой возбуждения, разлившейся сразу по венам - и Каз издаёт низкий, тихий стон. Короткий, едва успев остановить себя от большего - и крепче сжимает руку. - Вот так. Так гораздо лучше. Давай я тебе немножко помогу. Роллинс целует его плечо - через пижамную рубашку, дыханием обдавая кожу шеи. Влажным, дразнящим - и спускается поцелуями ниже. По груди, неторопливо - то прикусывая, то засасывая, то нежно целуя, и собственные пальцы против воли быстрее двигаются на члене. - Так ведь лучше? Это, радость моя, называется экспозиционная терапия. Помогаю тебе бороться со страхами. Такой вот я альтруист. Так что можешь считать меня врачом, а это - неприятной медицинской процедурой. И стоически, мужественно её терпеть. Можешь даже представить меня в белом халате и со стетоскопом, если это тебя возбуждает. Каза это не... Нет, нет, нет. Каз вдруг вспоминает, что они делали в кабинете Роллинса. На его столе, среди отчетов, посреди рабочего дня - с Аникой за стенкой, совсем рядом. Воспоминания отзываются в животе сладким спазмом, и Каз вспоминает это - и тот туалет в кинотеатре, и его торопливые касания, и быстрые поцелуи, и их тяжелое сбивающееся дыхание. Всё сразу - слепяще, отчётливо, до судороги хорошо. То, что запретил себе вспоминать. - Вы могли бы...  - Да что ты говоришь. Я и без тебя знаю, что бы мог.  Пекка знает, о чем он говорит. Знает, чего он хочет - будь он проклят. - В следующий раз будешь порасторопнее. Пропустишь этап с отрицанием и душевными метаниями. Тогда я, может быть, побалую тебя снова.  Роллинс поступает бесчестно и подло - всегда, во всём, и когда-нибудь Каз научится обыгрывать его и на этом поле, но - не сейчас. Роллинс  дожидается, пока возбуждение притупит реакции - и подбирается ближе. Не касаясь руками, оставляя достаточно пространства для движения руки - и исследует губами его тело. Ткань пижамы не такая уж плотная, дыхание его влажное и горячее, и Каз чувствует губы - и как целуют они под ключицами. Спускаются по грудной клетке, до живота - так, что Казу приходится отвести локоть, чтобы не коснуться его щеки - прикусывая, засасывая, и снова целует обратно, накрывая губами сосок. Это работает - конечно, это работает, и из досадной, вынужденной меры, идея руки на собственном члене перестаёт казаться такой уж неуместной. Пекка с силой лижет через ткань - неспешно, то обводя языком, то прихватывая зубами, Каз прогибается, подаваясь навстречу - и снова в последний момент ловит низкий стон. Звуки выдают его - отвратительной манерой тела, которую он обязательно научится пресекать позже. Стон значит что-то - то, что Каз не может точно уловить, и Роллинс слышно втягивает носом воздух. Тянется - и одну за другой начинает расстёгивать пуговицы его рубашки. Задумав что-то совсем вопиющее, недопустимое, и Каз отдергивается, пытаясь закрыться. Это не слишком просто с рукой между ног - и Пекка мягко кладёт ладонь на его грудь, придавливая. - Тише, тише, не бойся. Я осторожно. Обещаю. Роллинс слишком много ему обещал - и Каз знает цену его обещаниям. Они ничего не стоят. Знает - и всё равно замирает, пытаясь успокоить зачастившее сердце. Всё равно терпит, когда Роллинс расстегивает его рубашку и раздвигает её, открывая грудь. Когда тянет с плеч, осторожно, касаясь только ткани - и оставляет перед собой его кожу, плечи, ключицы, неприкрытую шею с едва различимыми старыми следами. Забыв двигать ладонью - Каз замирает, чувствуя его близость - каждой клеточкой тела. Всем, чего касается его взгляд - бесцеремонный, тёплый, гладящий, и Каз отчётливо ощущает, как почти обнажен перед ним, под ним - каким не был никогда. Раскрытый. Беззащитный. Страх заставляет дрожать его тело, страх - и что-то хуже страха. Каз замирает - и просто ждёт; пока Роллинс рассматривает его - со странным, задумчивым выражением на лице, одновременно насмешливым и жадным. - Какой ты весь аккуратненький и чистенький. Неужели для меня старался? Польщен. Никогда. Никогда Каз не собирался оказываться перед Роллинсом в таких обстоятельствах. Пекка наклоняется к его уху, и довольство, как патока, сочится в его голосе. - Как ещё ты готовился к нашей встрече? Ты же умный мальчик. Умеешь пользоваться интернетом, - Роллинс действительно говорит это вслух раньше, чем Каз успевает вырвать ему язык. - Внутри ты тоже готов?  Конечно, говорит. Не гнушаясь ни одного, сколь угодно низкого, подлого приёма. Безошибочно чуя слабые места - как если бы он допускал вероятность, которую Каз отказывается даже осмыслить. Как если бы - надежно, будто по камерам - знал, что он делал. Что сделал бы глупый мальчишка, который всё ещё может бояться его разочаровать.  Зависимый, глупый мальчишка, никак не желающий усваивать такой простой урок.  Пекка Роллинс обязательно его наебет.  - Я так и не услышал "нет", Бреккер.  - Пошёл ты, - выдыхает он. Пекка отпускает его, отстраняется - давая Казу время прийти в себя, и он убирает от себя руку и раздраженно вытирает о простыни. Тупая. Невероятно тупая идея. Тупее было только на неё согласиться. Каз слышит, как Роллинс открывает тумбочку, кидает что-то на кровать рядом с ними, и приподнимается на локтях, смутно предчувствуя беду. - Я тоже о тебе думал, малыш. Вместо признания у него опять выходит издёвка, и Роллинс возвращается к Казу, демонстрируя небольшой, продолговатый предмет. Не длиннее и не намного шире пальца, из чего-то вроде пластика или силикона, щадяще черного цвета, и Пекка сжимает его, грея в ладони. Каз заторможенно следит за тем, как пластик скрывается между пальцев - медленно осознавая. Именно то, чем кажется, и в реальности Каза не одному идиоту не могла бы даже закрасться мысль о подобном. В его реальности он ломает пальцы любому, кто смеет его касаться, говорить или смотреть так. Его реальность сейчас бесконечно далека от этой постели. Подтверждая худшие догадки, Роллис берет тюбик, и Каз слышит, как открывается крышка, сдавливается пластик и влажные звуки смазки.  Пожалуй, даже звук сирен, бомбежки, даже звуки чужих, прилетевших из космоса, чавкающих кишками младенцев, был бы меньшим кошмаром. Сирены надрываются в его голове, голося о бесповоротной катастрофе всей ситуации, и Каз чувствует, как всё в нём замирает, парализованное предвкушением и испугом. Он уже возбужден - собственными руками для этого постаравшись. Роллинс почти лежит на нём, и он не может даже сдвинуть колени - не коснувшись его руки между своих ног обнаженной кожей бедер. Не может, и Каз сглатывает и терпит, когда предмет давит между ног - и когда оказывается внутри. Выносимо, не так мерзко, как должно бы быть; в его возбужденном состоянии - волнительно растягивая мышцы. Не вызывая ни отторжения, ни особенного удовольствия - пока не начинает еле ощутимо, мерно вибрировать. Ноги непроизвольно дергаются, Каз резко втягивает воздух, сжимает зубы, давя звуки, и хочет убить Роллинса сильнее, чем когда-либо. - Знал, что тебе понравится. Я редко ошибаюсь в людях. Мудак, способный обвести вокруг пальца и отправить на улицу сотни сирот. Конечно, он не ошибается в людях.  - А вы?...  - Подрочить сам себе я могу и без тебя. Надо как-то расширять границы наших возможностей. Хотя бы работать в этом направлении. Потому расслабься и не мешай.  Каз ненавидит быть в долгу - особенно перед Роллинсом, и тот и так уже сделал ему слишком много подобных... Одолжений. Вибрация охватывает его - зрея между ног, волнами прокатывается по телу, отзывается дрожью, и Каз несколько раз часто моргает. Изо всех сил возвращая себе власть над голосовыми связками, говорит как можно ровнее, и всё равно не узнает звук своего голоса. - Я могу попытаться.  - Попытаться что, Бреккер? У меня не встаёт, когда ты пытаешься отсосать мне, превозмогая, с отвращением на лице. Уж извини, я человек более традиционных вкусов. У меня встаёт, когда ты кричишь от наслаждения, - легко отвечает Пекка, и добавляет, добивая остатки гордости. - В конце концов, это не так уж сложно.  Каз не может не мешать, не может мешать, не может врезать ему и не может отдаться полностью - не может ничего. Рука Роллинса берется за предмет - и начинает двигать его внутри. Очень медленно, вместе с вибрацией задавая ритм, и Каз сосредотачивает взгляд на потолке. Ровной белой поверхности, и пытается думать о чём угодно кроме того, что с ним сейчас происходит. Ему нужен план - хотя бы один рабочий план, как выбраться из случившейся катастрофы. Как всегда выбирался. Думать невозможно, тело дрожит, уже готово принимающее всё, что только в нём оказалось, отзывающееся и на толчки, и на пульсацию - как всегда только мешающее делу. Хуже уже не может быть - и Каз возвращает ладонь на свой член и начинает двигать в такт. По крайней мере, так всё кончится быстрее. Могло бы кончиться - но, к сожалению, не у него одного есть планы. Роллинс что-то делает рукой - вибрация становится сильнее, пронизывая изнутри - отдаваясь в пояснице, внизу живота, и Каз не сдерживается - и хрипит. Жмурится, больше не глядя - ни на что - и выгибается навстречу, быстрее двигая ладонью. - Такие звуки от такой маленькой штучки. Неужели правда не соврал. Совсем-совсем девственник, Бреккер? "Скоро всё кончится" - говорит себе Каз, и не слушает его мерзости. - "Совсем скоро". Он быстрее двигает ладонью, как можно скорее приближая себя к финалу бесславного представления - чтобы больше никогда не вспомнить о нём. Чтобы вспоминать о нём до конца жизни одинокими, холодными ночами, как следует отомстив. - А теперь убери руки.  Ладонь сжимается крепче, сопротивляясь самой идее - телом поняв быстрее, чем слова доходят до разума. Каз не такой дурак. Он не позволит Роллинсу выставить себя еще более жалким. - Убери руки - или я заставлю тебя.  На Казе нет перчаток, Пекка совсем рядом, и ничто не мешает ему схватить Каза за обнажённые руки. Своими неприкрытыми, тёплыми ладонями, выворачивая, превращая в борьбу с заранее известным концом.  Он может его коснуться - почти касается, почти в нём, и Каз понимает, насколько же близко его подпустил. Недопустимо близко. Блефует ли Роллинс? Каз по движению ресниц, по тому, сколько выдохов, а сколько выдохов делает простофиля может определить удачность прикупа. Нихрена Роллинс не блефует.  Каз сглатывает - и тяжело, медленно отводит руку от члена.  Тело возмущенно скручивает - но совсем недолго. Без руки вибрация внутри становится сильнее, ощущается отчетливее, и Каз прикрывает глаза и терпит. У любой пытки есть конец, и Каз двигается навстречу - подаваясь бедрами, позволяя телу делать всё, что только оно захочет. Терять ему уже нечего, и он первый бы посмеялся, заподозри у него кто-то наличие чести. - Попроси больше. Попроси сильнее. Слова - ничто. Каз лгал столько раз, что давно потерял бы счёт, даже если бы пытался считать. Ничтожная плата за то, чтобы получить желаемое, но, все же - не та, которую он может заплатить. "Ни за что".  Каз хмурится, и лицо его самое свирепое, самое отчаянное из возможных. У него есть козырь в рукаве в этой насквозь подлой игре. Ему не нужно больше. Ему вполне достаточно. - Упрямый, - выдыхает Пекка.  Снисходительно, как если бы это было не комплиментом - нет, но чем-то, за что делают еще более ужасные вещи. Чем-то, что ему очень нравится. - Это ничего. Тогда ты будешь просить по-другому. Каз пытается было свести колени - но рука Пекки всё ещё между его ног, и кожу бедра словно ожогом обдает прикосновением. Он отдергивается, едва коснувшись - и Пекка усмехается, понимая.  - Не дёргайся, детка, и всё пройдёт хорошо.  Пекка вынимает из него предмет - совсем ненадолго, чтобы тут же вернуть обратно. Больше, теплее, глубже - и Каз хрипло, срываясь, стонет и двигается навстречу. Мышцы растягивает сильнее, но телу уже плевать на неудобство - оно хочет большего. Требует, берет большее, толкаясь, и предмет определенным, новым образом проходится внутри, вдруг отзываясь приступом наслаждения. Горячим, скручивающим, мучительным, и всё удовольствие до этого вдруг кажется бледной копией. Отражением, жалкой подделкой, тело прошибает судорогой, и Каз дергается, пораженно застонав в голос. - Вот здесь, верно? - движение повторяется, безошибочно выбивая вскрик снова. - Вот так хорошо? Именно там, именно так, и Каз ни за что не ответит ему - еще и потому, что просто не может ответить. "Что ты делаешь?" - спрашивает его Джорди, раздувшийся от струпьев, и крысы съели половину его лица. Его самый лучший мёртвый брат, за которого он поклялся мстить. "Как ты мог?"  Каз до боли кусает губу - давя стоны, стирая их болью, виной, стыдом, и отвечает ему: "Я знаю. Знаю, знаю, знаю. Пожалуйста. Ещё чуть-чуть".  - Вот так нравится, маленький? Нет, он больше не маленький и никогда им не будет - временем, которое невозможно повернуть вспять. Он не говорит этого, не говорит ничего - но ему и не нужно говорить. Движения внутри становятся сильнее - часто, резко, выбивая волны удовольствия, и Каз хрипит, выгибаясь. Он не думает о том, как выглядит, как звучит, как должен или не должен вести себя, что должен делать и кого ненавидеть. Не помнит и не понимает ничего, кроме того, что чувствует - в короткий момент, затопивший всё, сжавшийся до ощущений тела. Пекке нравится видеть, как он кончает - удовольствием, удивительно сравнимым с тем, чтобы как следует его трахнуть. Как разглаживаются морщины на его тревожном лице, как расслабляются вечно нахмуренные брови - делая его моложе просто до неприличия. Нравится звук, который издает он - грубый, откровенный, хриплый, лишённый всей брони, всей сдержанности, что закрывает его всё остальное время. Нравится, чувствовать, как он дрожит под ним, задыхаясь, всем своим доверившимся, обезумевшим телом - весь, даже внутри, хватая воздух хриплыми глотками. Нравится, как медленно, долго приходит он в себя - каждый раз ошеломленный, растерянный, неумело пытаясь прятать мутный взгляд. - Вот видишь. Не так уж это и страшно. Делов-то.  Каз поспорит с ним позже. Позже докажет ему, как сильно он не прав. Он лежит, судорожно, с хрипами втягивая воздух - и медленно возвращает себе способность дышать. Роллинс с пошлым мокрым звуком вынимает и демонстративно, усмехаясь, показывает неприкрытые пальцы. Пальцы, которые только что были внутри него. Пальцы, которые всё это с ним сделали. Без перчаток, ткани или даже тонкого слоя латекса. Каз ахает от ужаса, виски сжимает паника - медленно накрывая осознанием того, что произошло. Между бровей залегает мученическая, тонкая морщинка, он отчаянно стонет - но ничего уже не может изменить. Поздно. Опять слишком поздно. Каз смотрит на его усмешку, в его зеленые глаза - и ему становится по-настоящему страшно. "А что ты думал вы будете делать?" - насмешливо спрашивает Джорди в его голове. - "Смотреть футбол?" Ошибкой, которая зашла слишком далеко - и привела к катастрофе, которую он умудрился пропустить. Вечно слепой зоной с ним рядом, заставляющей раз за разом оступаться, не замечать очевидного, раз за разом попадая в одну и ту же ловушку. Каз сам пришёл, сам лёг в его постель, стянул штаны, сам трогал себя и сам позволил случиться тому, что произошло после. Даже тело, так слабо, так жалко, так надёжно защищавшее от касаний, уступило, убаюканное его ласковыми, вкрадчивыми словами. Его полу-касаниями, его недо-лаской, его лживыми обещаниями - всему тому, чему он должен перестать, наконец, хотеть верить. Слабостью, так и не вытравившейся из его костей - спустя все эти годы. Каз больше никогда. Никогда, никогда, никогда не позволит ему себя тронуть. Крючком, надёжно застрявшим в его рёбрах - Пекка Роллинс всё ещё имеет над ним власть.  Пекка Роллинс может сделать с ним что угодно. Абсолютно всё, что захочет.  Опять.  - Мразь, - еле слышно выдыхает Каз. В одном его выдохе столько жгучей, отчаянной ненависти, что лицо Пекки удивленно вытягивается - и в любой другой ситуации Каз бы позлорадствовал тому, что смог его удивить. Пекка растерянно смотрит на него, взгляд скользит по лицу, он хмурится, пытаясь понять, а потом опять улыбается - и смеётся. - Неблагодарный маленький засранец.