Your red lipstick

      Хожу по номеру, вперёд и назад, в одном направлении и в одном ритме; пространство комнаты небольшое, можно пройти пятнадцать шагов назад и точно таких же пятнадцать вперёд — вроде бы помогает успокоиться. Голова отказывается соображать совсем, предпочитая зацикливаться только на проделанных туда-сюда метаниях и на узорной вазе, вокруг которой петляю я круги. Рядом с ней лежит салфетка, поцелованная твоими губами, что запечатлелись на ней бордовым отпечатком. Целую эти губы, косвенно и печально. Сегодня пятое августа, сегодня был последний наш день вместе, сегодня ты ушла и нет больше никакой Мёи Мины в моей жизни. Никакой, отныне она — девушка с красной помадой в моих воспоминаниях и в воздушном белом платье, что развевается по ветру и после манерно мокнет в морской пене.       За нашими спинами остались только редкие поцелуи наших губ — твоих кровавых и моих васильковых; картина утопленника в морской воде и падение в омут нашего с тобой прощания. Последнее соприкосновение губ все ещё ощущается приятно на коже, провожу по ним указательным пальцем так, как обычно любила ты стирать с них остатки еды из-за моей неаккуратности. Проводила ты медленно, плавно, с трепещущей нежностью в твоих прикосновениях и с удушающей любовью. С нашего прощания прошел лишь час, а я уже сгибаюсь пополам и плачу навзрыд в ванной. Ты говорила мне не плакать и не грустить по тебе, говорила, что так бывает и что время не вечно. Говорила все это с такой печальной улыбкой на своем миловидном лице и садилась потом на поезд, махая мне из тусклого окна и горько сжимая свои накрашенные губы.       Напоследок ты мне сказала:       — Люблю тебя и прощай.       — Прощай, — сказала я тебе в ответ.       Прощай. Как же я ненавижу теперь всей душой это слово. Противное, грустное, чёткое и тоскливое. Оно оставило между нами сотни километров и породило нескончаемое одиночество. Обнимаю себя руками и вспоминаю твои теплые руки. Сейчас лето и жара обволакивает все помещение и меня саму. Меня лихорадит, но я все равно пытаюсь найти тепло чужого тела. Как глупо. Как безнадежно.       Иду в постель и стараюсь уснуть, но никак не получается, вижу я только навязчивые грёзы, в которых счастливая ты плескаешься в воде и уплываешь к кораблю, пока я, скованная зыбучим песком, медленно угасаю. Сама того не понимая, медленно погружаюсь в сон. И снишься мне снова ты, улыбающаяся и отпивающая дом периньон в нашем с тобой любимом ресторане. С бокалом дорого шампанского в руках, на стекле которого красуется твоя красная помада, ты выглядишь чарующе и маняще.       Мы выпивали с тобой на брудершафт каждый вечер, целовались с тобой после каждого бокала; Бароло Кинато рекомендовал нам сомелье каждый раз, стоило нам ступить на паркет ресторана. Для тебя купить целиком бутылку — пустяк, я же на отдых отдала последние накопления. Бросить всё и уехать на пляж, куда-то подальше, с багажом из мучений. И встретив тебя, обрела я покой, твои нежные губы, поцелуи с послевкусием вина, с тобой, наконец, мне не было дела до себя самой: все мысли были захвачены Мёи Миной.       Ты курила Голуаз, выпуская дорогой французский дым, пока я кидала гальки в открытое море. Белая влажная ткань струилась по твоему телу нежными рельефами, а я смотрела и боялась лишний раз смутиться: знала, как сильно ты любила меня поддразнивать, заставляя естественные румяна непроизвольно появляться на загоревшей коже.       Я считала:       — Раз. Два. Три.       — Раз. Два.       — Раз. Два. Три. Четыре.       И никогда не могла достичь заветной пятёрки. От нетерпеливости начинала кидать со всей силы — тогда получалось приготовить «блин» один лишь раз. Ты смотрела на меня со слезинками на глазах и смеялась со свойственной только тебе жеманностью. Тогда досада из-за морской готовки перерастала в одно прекрасное чувство, душившее меня из самого нутра неким другим, неизвестным и более печальным.       Я брала тебя за руку двумя руками, подносила их к своим губам и прикасалась со всей хранимой во мне нежностью. Это были просто касания, не поцелуи, ведь невозможно было любить здесь напоказ — не поймут, не примут. От этого мне сильнее хотелось оказаться в нашем с тобой уединение, далёкого от чужих косых взглядов, но близкому к родной плоти. Прикоснуться к твоей нежной коже своими губами и целовать, целовать, целовать, пока твой любимый мною голос разрастается щекотливым хохотом.       Твои руки всегда юрко пролезали мне под футболку, а на лице появлялась ухмылка, и мне сразу становилось резко душно и жарко. Ты вела по всему моему телу только тебе известные линии и накрывала мои губы своими, заставляя их принять страстный винно-красный. И я осознавала в эти моменты, что полностью принадлежу тебе, как и ты принадлежишь мне, пока всё, что могла произносить это бесконечный поток из «люблю-люблю-люблю», и что отпечатки твоей помады на мне — главная награда жизни, а ты — её сотворительница, меня оживившая.       Любовь моя, стоя на железнодорожном перроне в преддверии посадки, я могу лишь поклясться тебе в невозможной для нас любви, которая была не ради меня, не ради тебя, а ради нас обеих, и в последний раз произнести в пустоту это тоскливое «прощай» твоему живому призраку этой фатальной морской поездки.