Для верного удара

К тому времени, как Не Хуайсан второй раз прибыл на обучение, они уже успели стать друзьями; если можно называть другом назначенного надзирателя, пусть и доброго. А потом в горы к ним обоим явилось солнце. Половину Низвержения Хуайсан провел в роли великолепной мошкары на попечении Вэней, пока Лань Сичэнь не вызволил его. На белой боевой лошади, вы представьте! Не Хуайсану не терпелось выбраться — ради того, чтобы принять уже ванну, само собой, но и ради Лань Сичэня тоже; у него было такое чувство, будто великодушие Лань Сичэня скапливается и шипит там, на полу подземелья. Как масло на раскаленной сковороде, которое вот-вот задымится. Во время безумной скачки Лань Сичэнь думал отвлечь его стихами; спрашивал о защитных периметрах, как будто Хуайсан не выучил их все от него же; спрашивал, удобно ли ему в гнезде рук Лань Сичэня, пока Шоюэ мчал их в направлении строительных работ, оптимистично поименованных «Облачными Глубинами». Только чтобы Хуайсан чувствовал себя чем-нибудь посерьезнее, чем булыжник, больше не преграждающий тропу войны Чифэн-цзуня. То была любезность, в какой Хуайсан уже не нуждался. Но он был вконец очарован. Перед лицом такого благородства ему — тогда — было только чуточку жаль брошенную кобылу. Не себя самого, хотя он сжимался как можно жалобнее, когда кто-нибудь из старейшин Лань ворчал, что он слишком мало трудится и слишком много ест. Бедняжка Не Хуайсан, о котором всегда надо заботиться. — Научи меня играть на сяо, Сичэнь-гэ, — упрашивал он. — Так у меня будет о тебе память, пока ты далеко. И Лань Сичэнь проявил невообразимые для Не Хуайсана чудеса выдержки, поправляя положение большого пальца Хуайсана так, чтобы не прикоснуться больше ни к одному участку его кожи. За его спиной Лань Сичэнь был — тугая полоса прохладного шелка, ровное дыхание на шее, но Хуайсан… Война кончается. На свет является братство трех. Старший брат очень болен; настаивает, что Хуайсан должен научиться защищать себя от волков в заклинательских одеяниях; щедро сжигает более добрые воспоминания Хуайсана под взглядом налитых кровью глаз. Человек, который сбросил имя «Мэн Яо», выманивает одну из тайн другого своего нового брата, и Хуайсан только и может, что сгорать от ревности, пока он не просит у эргэ дозволения поделиться узнанным. Не Хуайсан играет мелодию Лань Сичэня своему кровному брату, тому, кто разводил лошадей, чтобы ржанием у груди вызвать у Хуайсана вину. Его брат умирает. В Цинхэ спешно организуют похороны. Лань Сичэнь не смотрит на Хуайсана, пока Цзинь Гуанъяо не подталкивает его, и даже тогда глядит отрешенно. Хуайсан, наконец, настигает Лань Сичэня у памятной таблички Не Минцзюэ. Бросается ему в ноги — по-настоящему, — чтобы почувствовать напряжение в руках Лань Сичэня, пока его, рыдающего, поднимают с пола. — Почему саньгэ не пустил меня к дагэ? — Он хотел уберечь тебя, — говорит Лань Сичэнь. Молчит. Позволяет Хуайсану стиснуть свою ладонь. — Я поступил бы так же, будь в тот день рядом.

***

Хуайсан мог бы, верно, попросить помощи у третьего брата — он уже просит, едва ли не во всём остальном, — но Цзинь Гуанъяо смотрит на Лань Сичэня так, словно тот лично поместил луну в небе и все пионы в садах, хотя Хуайсан совершенно уверен: счет долгов сейчас скорее обратный. Хуайсан был свидетелем — восхищался великолепными стыками в виде «ласточкиного хвоста» на новых стенах ханьши, — как Лань Сичэнь только улыбчиво сощурился, и кошель Цзиней сам упал ему в руки. Цзинь Гуанъяо не было поблизости, когда Лань Сичэнь свернул в промозглый мрак лесной лощины за Безночным городом. — Прошу, отвернись, — сказал Лань Сичэнь, отводя Хуайсана в сторону от меча, и без всякой необходимости укрыл его рукавом; Хуайсану все равно слышен был влажный вскрик кобылы. То была война. Нельзя оставлять ресурсы врагу. Хуайсана научили этому еще до того, как сам он стал ресурсом. На воротнике Лань Сичэня осталось — после — кровяное пятнышко, и за время полета превратилось в миниатюрное ожерелье под действием отталкивающих грязь талисманов ордена Лань. Его лицо было безупречным, скульптурным, чище всякой совести, успокаивающим в своей безмятежности. Такой человек не стал бы играть с ужасом в прятки; Не Хуайсан, у которого всегда отлично получалось перекладывать тяжесть дел на других, подумал тогда, что, должно быть, влюблен.